Установление и поддержание близости как поведение

Перевод отрывка из монографии «A behavior analytic view of child development» Генри Шлингера мл. 1995 года про поведенческую детскую психологию.

Теоретики привязанности вслед за Джоном Боулби считают, что привязывающее поведение младенца, в какой бы форме оно ни проявлялось, закономерно приводит к сближению с основной фигурой привязанности — обычно матерью. Для Боулби это помогает объяснить и объединить большой массив данных о поведении младенцев. Например, если существует поведенческо-мотивационная система привязанности, разумно предположить, что именно она опосредует развивающуюся способность младенца по-разному реагировать на голос, лицо и другие сигналы матери. Такая система объясняла бы и то, что Боулби называл «целенаправленной корректируемостью» сигнального поведения и поведения приближения. Наша задача — не оспаривать существование этих форм привязывающего поведения, а предложить их правдоподобное объяснение без обращения к гипотетической когнитивной организующей системе.

Стандартные учебники по возрастной психологии обычно излагают сразу несколько теорий привязанности, как правило, взаимоисключающих. Например, Дэвид Шаффер представляет психоаналитическую теорию, теорию научения, когнитивно-развивающую теорию и этологическую теорию. Эти теории часто опираются на систематические наблюдения и пытаются их упорядочить, но не являются «научными» в естественнонаучном смысле слова, потому что их методология не позволяет выявить функциональные единицы анализа и, соответственно, научные законы. Из них теория научения обычно наиболее эмпирически обоснована, но и это устаревшая версия теории научения. Она не тождественна поведенческому анализу, который, с точки зрения этой книги, объединяет черты этологического подхода и подхода научения — но делает это в терминах чётко определённых единиц поведенческого анализа.

Первую часть обсуждения поведения, устанавливающего и поддерживающего близость, мы посвятим привязанности у животных, не относящихся к человеку. Хотя эта книга — о развитии человека, у нас есть несколько причин обратиться к привязанности у животных. Во-первых, Боулби пришёл к выводу о параллели между процессами привязанности у людей и у животных. Позже Слободан Петрович и Джейкоб Гевирц отметили, что данные об импринтинге у животных дают психологам развития «расширенную межвидовую базу данных», которая может привести к более полному пониманию процессов, лежащих в основе поведенческого развития человека. Мы кратко изложим данные об импринтинге у выводковых и гнездовых животных. Термином «выводковые» обозначают животных (уток, гусей, коз), которые относительно зрелы уже при рождении или сразу после него. Термином «гнездовые» — животных (кошек, собак, некоторых приматов и людей), которые более беспомощны и потому сильнее зависят от родительской заботы после рождения.

Привязанность у выводковых животных: импринтинг

«Импринтинг» — термин, который этолог Конрад Лоренц ввёл для обозначения поведения выводковых птенцов, следующих за первым крупным движущимся объектом, увиденным вскоре после вылупления. Многие знакомы с фотографиями Лоренца, за которым следуют только что вылупившиеся гусята. Как отмечал Боулби, слово «импринтинг» используется как минимум в двух разных смыслах. В узком смысле импринтинг — это процесс научения, который происходит у выводковых птиц в течение короткого критического периода вскоре после вылупления, когда движущиеся объекты рядом начинают вызывать следование. В более широком, родовом смысле «импринтинг» — «обозначает любые процессы, благодаря которым привязывающее поведение детёныша птицы или млекопитающего начинает избирательно и устойчиво направляться на одну (или несколько) выделенных фигур».

В таком понимании к случаям импринтинга легко отнести и рассмотренное ранее социальное поведение, связанное с социальной привязанностью. Хотя это может быть вопросом терминологии, многие теоретики человеческой привязанности видят существенные различия между импринтингом у выводковых животных и привязывающим поведением у гнездовых. Этологи вроде Конрада Лоренца, Экхарда Хесса и Владислава Слакина делают акцент на врождённых механизмах, тогда как некоторые психологи, такие как Джейкоб Гевирц, Говард Хоффман и Алан Ратнер, больше внимания уделяли средовым процессам. При всём разнообразии теоретических трактовок импринтинга большинство современных исследователей сходятся в одном: в нём задействовано некое научение, результатом которого становятся изменения в социальных отношениях. Прежде чем обсуждать возможную роль оперантного и респондентного обусловливания в импринтинге, кратко опишем стандартную экспериментальную демонстрацию этого феномена.

В стандартном эксперименте только что вылупившемуся утёнку предъявляют движущийся объект. Вскоре этот объект начинает вызывать у утёнка следование, прижимание и вокализацию. Удаление объекта вызывает «сигналы бедствия» и «поисковое» поведение, а при повторном предъявлении объект снова вызывает приближение и следование. Предъявление в этот момент нового, незнакомого объекта вызывает у утёнка избегание. Этологи и психологи пытались понять эти наблюдения импринтинга у выводковых птиц как в естественных условиях, так и в лаборатории. Данные таких исследований указывают на сильное взаимодействие видоспецифичных механизмов приобретения поведения с более общими механизмами обусловливания.
Гевирц, а также Хоффман и Ратнер, предложили модели импринтинга, основанные на подкреплении: они опираются на врождённую предрасположенность выводковой птицы поддаваться влиянию определённых видов стимуляции вскоре после вылупления. Для целей этой книги важно следующее: хотя само научение можно описать как специфичное для определённых видов выводковых птиц, выучивается, судя по всему, не конкретное поведение, а функции конкретного стимула. Хоффман и Ратнер отмечали, что определённые свойства импринтированного стимула — например, его движение — вызывают или подавляют у утёнка конкретные реакции, такие как сигналы бедствия. Эти же свойства вызывают или подавляют приближение и следование за импринтированным стимулом. Хотя трудно разделить врождённые и средовые эффекты воздействия движущегося объекта, похоже, что в какой-то момент импринтированный стимул приобретает функцию подкрепителя. Соответственно, поведение должно учащаться, когда предъявление импринтирующего стимула ставится в зависимость от этого поведения, и становиться реже, когда в зависимость от поведения ставится исчезновение импринтированного стимула.

Несколько исследователей надёжно продемонстрировали такие оперантные функции импринтированного стимула, согласующиеся с этим предсказанием. Нил Питерсон, например, показал, что если утят вскоре после вылупления подвергнуть воздействию определённого стимула (например, движущегося источника жёлтого света), этот стимул становится подкрепителем. Функция стимула подтверждалась тем, что с помощью движения импринтированного стимула удавалось выработать произвольную реакцию — например, клевание диска из плексигласа. Беррес Фредерик Скиннер предполагал, что можно поставить эксперимент и в обратную сторону: если появление импринтированного стимула сделать зависимым от удаления утёнка от него, частота удаления должна возрасти; а если устранение стимула сделать зависимым от приближения, частота приближения, наоборот, должна снизиться. Такая демонстрация подтвердила бы, что унаследовано не конкретное поведение, а склонность поведения подкрепляться определёнными свойствами импринтированного стимула. В этом смысле процесс, приводящий к привязывающему поведению у выводковых птиц, можно отнести — наряду с другими функциями стимулов — к операциям, изменяющим поведенческие функции того или иного стимула.

Единственный неизбежный вывод из всех исследований импринтинга — выводковые птицы способны относительно устойчиво менять поведение под влиянием некоторых видов раннего опыта. Поскольку утята и гусята способны к передвижению вскоре после вылупления, этот ранний процесс заметнее всего проявляется именно в поведении следования. Поэтому неудивительно, что следование — наиболее изученная форма привязывающего поведения у выводковых птиц.

Поведение привязанности у гнездовых животных

По определению, гнездовые животные не способны к передвижению вскоре после рождения, но способны на нелокомоторное поведение, такое как сосание, цепляние, воркование, плач, прижимание, которое, предположительно, выполняет ту же функцию, что и следование у выводковых птиц: усиливает или поддерживает контакт с теми, кто о них заботится. Пожалуй, самый известный пример изучения привязывающего поведения у гнездовых животных — серия исследований Гарри Харлоу и его коллег с детёнышами макак-резусов.

Многим знакомо исследование Гарри Харлоу и Роберта Циммермана, в котором сравнивалось цепляние детёнышей макак-резусов за двух суррогатных матерей, одну из проволочной сетки, а вторую обтянутую тканью. За исключением времени кормления, детёныши, которых кормила проволочная мать, большую часть времени проводили, цепляясь за тканевую мать. Эти результаты обычно приводят как опровержение «теории кормления», которой придерживались некоторые ранние теоретики научения: несмотря на то, что младенцев кормила проволочная мать, они цеплялись за тканевую.

Изложение исследования Харлоу, по крайней мере в некоторых учебниках по возрастной психологии, создаёт как минимум две проблемы. Во-первых, даже сами Харлоу и Циммерман признавали, что кормление важно для привязывающего поведения, хотя и далеко не единственная значимая переменная. Во-вторых, их исследование методологически небезупречно: две суррогатные матери не идентичны (рисунок 9.1): тканевая мать имеет реалистичную голову, а проволочная — нет. Почему это важно? В одном из своих исследований Харлоу с коллегами показали, что детёныши обезьян научались нажимать на рычаг, если следствием было появление тканевой суррогатной матери или реальной обезьяны, но не в случае, когда следствием было появление проволочной матери. В контрольной группе, которую растили вообще без матерей, частота нажатий на рычаг была выше, когда детёныши могли увидеть реальную обезьяну, а не любую из суррогатных матерей. Эти данные говорят о том, что некоторые визуальные характеристики настоящей обезьяны, судя по всему, функционируют как подкрепители даже без какого-либо предшествующего опыта общения с реальными обезьянами. Так что детёныши могли цепляться за тканевую мать отчасти потому, что она больше напоминала настоящую обезьяну.

Независимо от этих проблем, как можно интерпретировать находки Харлоу и его коллег? Прежде всего, они не опровергают ни одно предсказание или положение поведенческого анализа. Напротив, они прекрасно и просто вписываются в подход, принятый в поведенческом анализе: «комфорт контакта», подобно близости или движению импринтирующего стимула у выводковых птиц, это мощный подкрепитель для поведения, которое к нему приводит. У выводковых птиц поведение, обычно приводящее к приближению, это следование; у гнездовых макак-резусов поведение, обычно производящее и поддерживающее тепло и мягкость, это цепляние. В обоих случаях, однако, если бы удалось отделить следствия от поведения, которое их естественным образом производит, можно было бы, по всей видимости, выработать любое произвольное поведение.

Результаты исследований импринтинга и работ Харлоу пока не имеют однозначных следствий для человека, несмотря на соблазн обобщать их по формальному сходству поведения — то есть по тому, что и следование за основными опекунами, и цепляние за них наблюдаются и у человеческих младенцев.

Развитие «пугливого» поведения

В одном из исследований Харлоу, когда детёнышам обезьян предъявляли незнакомый предмет, они убегали и цеплялись почти всегда за тканевую суррогатную мать. Лишь спустя некоторое время детёныши покидали тканевую мать и осторожно приближались к незнакомому предмету. По словам Харлоу, «аналогия с поведением человека не требует пояснений». Действительно, одно из наиболее подробно изученных проявлений привязанности у человека — это связь между ситуацией, вызывающей страх, и поведением, которое она провоцирует. Две «пугающие» ситуации, изученные наиболее детально у младенцев, — это те, что породили понятия, которые теоретики привязанности называют «тревогой разлуки» и «тревогой перед незнакомцами».

Тревога разлуки

Термин «тревога разлуки» используется, когда младенцы начинают демонстрировать «признаки дискомфорта при разлуке с матерью или другими знакомыми людьми». У младенцев, которые ещё не умеют передвигаться самостоятельно, «признаки дискомфорта» обычно выглядят как плач; у подвижных младенцев к этому добавляются бег и цепляние. С точки зрения поведенческого аналитика, «тревога разлуки» — не явление, которое нужно изучать и понимать само по себе, а вербальная реакция теоретиков привязанности, вызываемая плачем, бегом или цеплянием младенца при уходе или отсутствии матери. Иными словами, это название для определённых поведенческих отношений. Вопрос, который должна ставить любая наука о поведении: как эти отношения можно объяснить наиболее экономно?

Дэвид Шаффер представил три теории тревоги разлуки: объяснение через условную тревогу, этологическую точку зрения и когнитивно-развивающую точку зрения. Позиция условной тревоги состоит в том, что младенцы научаются связывать периоды дискомфорта с отсутствием опекуна. Этологическая точка зрения заключается в том, что тревога разлуки представляет собой врождённую реакцию, которая защищает младенца от вреда, повышая вероятность того, что опекун не станет надолго отлучаться. Когнитивно-развивающая точка зрения предполагает, что у ребёнка формируются схемы (согласно Жану Пиаже) относительно разных видов ухода и отсутствия опекуна, поэтому младенец протестует против разлуки, когда не понимает, куда опекун ушёл и когда вернётся. В подтверждение когнитивно-развивающего объяснения обычно приводят исследование Ронни Литтенберга, Стивена Талкина и Джерома Кагана, в котором 15-месячные младенцы почти не протестовали, когда мать уходила через дверь, которой обычно пользовалась, но выражали заметный протест, когда она выходила через дверь, которой пользовалась редко. Поведенческое объяснение в подобных списках возможных теорий, как правило, отсутствует.

По мнению Джейкоба Гевирца, протесты младенца учащаются потому, что мать реагирует на них избирательно. Поскольку мать чаще реагирует на протест именно в присутствии стимулов, связанных с её уходом или отсутствием, поведение младенца при разлуке попадает под дискриминативный контроль этих стимулов. Отсюда следует предсказание: если реакции матери перестанут зависеть от этих выделенных реакций младенца, S^D связанные с уходом или отсутствием матери, перестанут вызывать протест. Это предсказание согласуется с общими научными критериями: оно точно и указывает на связь между наблюдаемыми, поддающимися манипуляции независимыми переменными и поведенческими зависимыми переменными. Когнитивно-развивающая гипотеза, напротив, не допускает прямой манипуляции переменными. Как, например, напрямую манипулировать схемами младенца?

Поведенческая интерпретация, предложенная Гевирцем, имеет и другие важные следствия — как для тревоги разлуки в частности, так и для привязанности в целом. Во-первых, Гевирц отмечает: стимулы, связанные с уходом или отсутствием опекуна и вызывающие протестное поведение, функционально ничем не отличаются от стимулов, связанных с приходом или присутствием опекуна, которые вызывают у младенца ориентировочную реакцию или улыбку. Иными словами, и те и другие, вероятно, функционируют как S^D. Таким образом, если не предполагать какой-то врождённой связи между разлукой и протестным поведением, выделять протест при разлуке в отдельную категорию от других форм поведения младенца, контролируемых опекуном, может быть некорректно. Такая трактовка ставит под сомнение практику теоретиков привязанности использовать единый показатель привязанности — плач или протест при разлуке. Второе следствие: дискриминированное протестное поведение «не обязано подразумевать аффективные состояния вроде несчастья, дистресса или отчаяния — точно так же, как реакции вроде улыбки, ориентировочной реакции, приближения или вокализации, не обязаны подразумевать радость, удовлетворение или удовольствие».

Термин «тревога разлуки» обозначает события — саму тревогу, — происходящие на неповеденческом уровне. Тревогу приходится выводить из того же поведения, которое она якобы объясняет: если при уходе матери плач не возникает, тревога не выводится. Более экономное и научное объяснение пытается связать поведение младенца с объективными переменными. Например, находки упомянутого выше исследования Ронни Литтенберга, Стивена Талкина и Джерома Кагана проще объяснить через поведенческую интерпретацию Гевирца. Если младенцы реагируют по-разному в зависимости от того, через какую из двух дверей уходит мать, стоит спросить: что мать делала иначе, пользуясь этими дверями в прошлом, что уход через определённую дверь стал вызывать протест? Более ли вероятно, что мать реагирует на протест младенца, выходя через редко используемую или никогда не используемую дверь? Перестала ли она реагировать похожим образом, когда выходит через часто используемую дверь? Эти вопросы указывают на переменные, которые можно наблюдать, потенциально контролировать и, соответственно, проверять.

Научные интерпретации поведенческих отношений становятся весомее, когда исследователи демонстрируют экспериментальный контроль над сходным поведением. Гевирц и Марта Пелаэс-Ногерас, например, экспериментально показали, что протест младенца можно поставить под стимульный контроль ухода матери и кратковременной разлуки. Используя реверсивный дизайн A-B-A с повторными измерениями, они попросили матерей уделять внимание младенцу в зависимости от его протестного поведения. После того как у младенцев было сформировано дискриминированное протестное поведение, вводились два экспериментальных условия. В фазе A (базовый уровень) матери реагировали на поведение младенца по расписанию дифференцированного подкрепления другого поведения: реагировали на любое поведение, кроме протеста. В результате мать реагировала на младенца после периодов, в течение которых протестного поведения не было. В фазе B (этап со вмешательством) матери реагировали на протестное поведение младенца по расписанию непрерывного подкрепления — на каждый случай протеста. Сигнальные пробы были одинаковыми в обоих условиях: мать смотрела на младенца и говорила: «Пока-пока, мама сейчас вернётся». Ответные реплики матери тоже были одинаковыми в обоих условиях: «Всё хорошо, мама скоро вернётся», «Что случилось?», «Не волнуйся!». Результаты ясно показали (рисунок 9.2): протест младенца был выражен сильнее в условии непрерывного подкрепления, чем в условии дифференцированного подкрепления другого поведения. Реверсивный дизайн A-B-A, использованный Гевирцем и Пелаэс-Ногерас, убедительно продемонстрировал экспериментальный контроль, который не требовал от экспериментаторов никакой статистической или иной интерпретации связи между независимой и зависимой переменными. Результаты этого исследования весомо подтверждают правдоподобие поведенческой интерпретации протеста при разлуке — назовём мы это тревогой разлуки или нет. Более того, как отмечают сами авторы, такая демонстрация позволяет «выявить процедуры, которые родители могли бы использовать, чтобы минимизировать трудности разлуки, предупреждая протест ребёнка в подобных ситуациях». Теоретики привязанности, не придерживающиеся поведенческого анализа, пока не смогли предложить сопоставимо надёжную демонстрацию правдоподобия предлагаемых ими механизмов привязанности.

Тревога перед незнакомцами

Теоретики привязанности используют термин «тревога перед незнакомцами» для обозначения протестного поведения (плача, отворачивания), которое возникает у младенца, когда к нему подходит или приближается незнакомый, «чужой» человек. Раньше психологи развития считали тревогу перед незнакомцами настоящей вехой развития, проявляющейся у младенцев в определённый момент процесса формирования привязанности. Однако после первых исследований, утверждавших универсальность такой настороженности по отношению к незнакомцам, стало ясно, что она не универсальна и даже не особенно распространена. Харриет Рейнгольд и Кэрол Экерман, проанализировав литературу и опираясь на собственные исследования, показали, что во многих случаях незнакомцы вызывают у младенцев положительные реакции — улыбки, прикосновения. Они также раскритиковали многие неэкспериментальные (например, лонгитюдные) исследования за то, что те не дают ясной картины реальных реакций младенцев на незнакомцев:

Реакция младенца теряется в сводных показателях, оценках и общих ярлыках вроде „застенчивый“ или „тревожный“… и даже если бы имелось адекватное поведенческое описание, в исследовательской литературе не хватает данных, чтобы приписать поведение именно факту незнакомости человека.

Разумеется, даже одного исключения из правила о тревоге перед незнакомцами было бы достаточно, чтобы опровергнуть претензию на универсальность. Тот факт, что во многих случаях младенцы не реагируют на незнакомцев отрицательно, должен был бы закрыть вопрос. Тем не менее бывают ситуации, когда младенцы реагируют на незнакомцев негативно, и это требует объяснения. Однако, как отмечают Рейнгольд и Экерман, точно так же вероятно, что младенец отреагирует негативно на родителя или положительно на незнакомца. Такой вывод мог бы побудить теоретиков привязанности прекратить поиски универсального базового механизма привязанности, порождающего страх перед незнакомцами. Тем не менее многие авторы учебников по-прежнему рассматривают тревогу перед незнакомцами как отдельный феномен привязанности, заслуживающий особого рассмотрения.

Для поведенческих аналитиков важен не вопрос, почему у младенцев возникает тревога перед незнакомцами и в каком возрасте она проявляется, а вопрос, почему и как присутствие другого человека вызывает у младенца определённые реакции. Ответ, с точки зрения поведенческого анализа, кроется в истории взаимодействия между поведением младенца и стимулами, исходящими от поведения других людей. Как предполагал Гевирц, и положительные, и отрицательные реакции младенца на незнакомцев возникают из-за их подкрепляющих следствий. Опираясь на демонстрацию Гевирца и Пелаэс-Ногерас, показавших, что протест при разлуке можно поставить под дискриминативный контроль стимулов, связанных с уходом матери, обеспечивая условное материнское внимание в этих обстоятельствах, мы предполагаем: протестное поведение младенца можно точно так же поставить под дискриминативный контроль других стимульных условий — включая появление незнакомца (или, если на то пошло, знакомого человека).

Вместо того чтобы представлять собой отдельный от остальных отношений привязанности феномен, как убеждают нас многие теоретики привязанности, протест, который иногда вызывают незнакомцы, может функционально ничем не отличаться от любого поведения, вызываемого уходом родителей или появлением незнакомых людей. Вслед за Боулби многие теоретики привязанности находили в протесте на незнакомца и на разлуку подтверждение своих «теорий» привязанности. Такой дедуктивный подход мог бы сработать, если бы эти теоретики сначала выявили базовые функциональные единицы анализа, а уже затем индуктивно вывели более общие законы и принципы. Однако, исходя из имеющихся данных, нам приходится отвергнуть существование какого-либо универсального страха или тревоги у младенцев.

Формирование системы отношений между поведением и средой, которую обычно называют «привязанностью», можно экономно объяснить с позиции принципов поведенческого анализа. К этой системе относятся плач и улыбка младенцев. Как показывают исследования, сигнальные реакции воздействуют на ближайшее окружение ребенка и контролируются этими последствиями — например, матери могут систематически формировать, какими способами дети привлекают внимание взрослых и насколько испуганными выглядят при их уходе, подкрепляя или не подкрепляя те или иные формы привязывающего и пугливого поведения.

Переводил Артем Ефремов, редактировал Иван Чистяков, иллюстрации Вероники Романовой. Подписывайтесь на не.психологию, чтобы не пропустить новые материалы!