Говард Рахлин: Приватная и публичная боль

Для физиолога или когнитивиста плач ребенка — это признак или симптом боли. Для бихевиориста плач — это и есть боль. Фордайс мудро обходит разговор об основах болевого поведения — его интересует лечение, а не философские дискуссии. Серл (1980) возражает: «Разве за рахлиновским болевым поведением нет боли? К сожалению, в моем случае, я вынужден сообщить, что болевое поведение часто сопровождает боль — теория Рахлина неверна».

Даже Витгенштейн противится отождествлять боль с поведением: «Я уверен, что вы с ходу заметите различие болевого поведения в сопровождении с болью и болевого поведения без боли. Разве может существовать более значительное различие?» (1958, стр. 102). Некоторые философы опровергают поведенческую интерпретации боли как Джонсон опровергнул Беркли, но пинают не камень, а бихевиористов.

Одна интерпретация этого аргумента разворачивает его против физиологии и когнитивизма. Согласно ей боль — это фундаментальные ментальные события, субъективные, личные — чистые ощущения, несводимые к чему-либо другому и ничем другим необъяснимые. Физиологическая и когнитивная теории конфликтуют с менталистским аргументом столь же сильно, или столь же слабо, что и поведенческая теория.

Серл отождествляет все психические события с физиологическими событиями в мозге. Для него боль — это физиологическое событие. Чистый менталист может сказать Серлу: «Разве за нейронными событиями в коре головного мозга Серла нет боли? К сожалению, в моем случае, я вынужден сообщить, что нейронные события часто сопровождает боль — физиологический редукционизм Серла неверен».

Похожим образом, как предвосхищает сам Деннетт, чистый менталист может сказать «Разве за работой механизма компьютера нет боли?». Разумеется, нет способа ответить на аргумент, который заявляется свой статус истины как фундаментальной аксиомы, кроме как показать, что другая аксиома может быть полезнее. Лучшим ответом чистому менталисту будет дальнейшее развитие физиологических, когнитивных и поведенческих теорий боли.

Но чистый ментализм нельзя просто обойти, поскольку он, по крайней мере как показывает боль, является частью современного мира. Любой психологической теории будет трудно изменить какое-либо фундаментальное убеждение, если она не пытается объяснить, почему оно так распространено.

Таким образом, психологический теоретик должен предложить альтернативу ментализму и объяснить, почему он стал фундаментальным убеждением. Физиологи и когнитивисты сделают это соответственно своим теориям. Для поведенческой теории достаточно показать, что какое-либо убеждение полезно и показать, почему другая принятая теория будет еще более полезной, чтобы объяснить, почему от общепринятой теории нужно отказаться.

Боль функционирует в обществе так же, как пожарная тревога. Она мгновенно привлекает внимание. В бейсбольном матче игрок, который падает и хватается за себя, останавливает игру. Как пожарные, которые продолжают работать, несмотря на ложные тревоги, люди в повседневной жизни реагируют на болевое поведение, несмотря на отсутствие явных повреждений тканей. Наше поведение принимает стандартные формы, чтобы обеспечить эту реакцию.

Болевое поведение — это особый вид коммуникации, как пожарная тревога, которая требует мгновенной социальной реакции и только потом предполагает дополнительные вопросы. Если человек утверждает, что ему больно, то он прав, независимо от того, есть ли повреждение тканей. Поскольку боль как коммуникация работает лучше и быстрее, когда мы не сомневаемся в боли друг друга, общество дает право утверждать, что человек испытывает боль, независимо от любых доказательств обратного.

С бихевиористской точки зрения, боль считают приватной не потому, что каждый человек чувствует собственную приватную боль. Люди одновременно узнают о приватности своей боли и боли других. Говорить о приватности боли значит говорить о том, что каждый имеет право на внимание и помощь в ответ на свое болевое поведение без каких-либо дополнительных доказательств. Обществу это так же выгодно, как всегда реагировать на пожарную тревогу или не переходить дорогу на красный свет. Многие подчиняются законам, даже когда никто не может поймать за их нарушение, и так же чувствуют боль в отсутствие людей. Для молярного бихевиориста боль — это не сиюминутное и глубокое ощущение, а растянутый во времени паттерн поведения.

Для большей убедительности (а социальная функция боли в убедительности), следует быть менее сознательным (менее вербальным и произвольным) о своих действиях, и тем более растянутым во времени должен быть паттерн болевого поведения. Критерий убедительности ведет отбор паттернов боли, которые проявляются во всем наблюдаемом поведении — приватном и публичном.

Менталистский взгляд на боль полезен — он обеспечивает стабильный отклик на болевое поведение. Здесь же возникает проблема злоупотребления этой привилегией, что часто происходит с детьми. История о мальчике, который кричал «волки» — это попытка предотвратить возможное злоупотребление. Сама проблема заключается в том, что многие испытывают боль слишком часто. Согласно Кенигу (1973), среднее количество аспирина, не считая других обезболивающих, который принимает каждый американец составляет двести 225 таблеток. Сейчас в Соединенных Штатах насчитывается 900 клиник лечения боли, и их число быстро растет. Альтернативный, не-менталистский взгляд на боль помогает отличить сенсорную боль от «психологической» — свою и чужую. Какой именно — физиологический, когнитивный или поведенческий — все еще актуальный вопрос.

Есть еще одно возражение поведенческой точки зрения, которое возникает из комбинации ментализма с физиологическими и когнитивными взглядами. Согласно нему боль, чем бы она ни являлась, по своей сути является внутренней. Поведенческая точка зрения стоит особняком относительно других, в том плане, куда она помещает боль. Согласно другим теориям, боль возникает внутри организма, и болевое поведение является лишь выражением этой внутренней боли. Для поведенческой теории боль возникает как наблюдаемое поведение организма и контекста.

Бихевиоральная теория не может оставаться поведенческой теорией, говоря о внутренних событиях в буквальном смысле. Стремясь расширить теорию, чтобы объяснить ментальные термины, Уотсон со Скиннером и Халлом, заговорили о внутренней работе функциональных сущностей, которые изначально были определены как активности целого организма. Но внутренние функции, даже внутренние операнты, — это физиологические или когнитивные концепты, а не поведенческие. Эта статья разбирает, насколько осмысленной может быть чисто поведенческая теория.

Чтобы объяснить ментальные термины и при этом остаться в поведенческом измерении, бихевиоризм объединяет наблюдаемое поведение в прошлом с поведением в настоящем в один общий паттерн. Даже молекулярная парадигма рассматривает растянутые во времени события. Например, когда принимает частоту реакций или время между ними за основные переменные. Современная молярная парадигма расширяет эту процедуру на более широкие интервалы, охватывая события в отдаленном прошлом.

Физиологическая и когнитивная теории, наоборот, определяет боль как события внутри организма. Обычно считают, что эти внутренние события влияют на поведение посредством «двигательных механизмов», но тем не менее, физиологическая и когнитивная теории позволяют говорить о том, что эти события происходят в отсутствие соответствующего наблюдаемого поведения. Согласно ним, можно почувствовать боль, и это никак не отразится на поведении. Если принять, что внутренняя боль существует в буквальном смысле, тогда бихевиоризм не способен объяснить ее.

Именно так и критикуют бихевиоризм — сначала говорят, что он не может объяснить внутреннюю боль, а затем расширяют аргумент до остальных ментальных процессов. Суть этого аргумента — человек может испытать боль, но никак этого не показать. Патнэм (1980) предлагает представить супер-спартанцев, которых с самого рождения учат подавлять любое болевое поведение, за исключением разговорной формы. Но даже говоря о боли, они делают это спокойным голосом.

Используя введенную ранее терминологию, вследствие тренировок реакции супер-спартанцев на болевые стимулы приняли форму спокойного разговора. Эта форма поможет сообщить врачу о расположении боли, но не поможет остановить бейсбольный матч (упасть и сжаться), предупредить других об опасности (громко кричать) или предотвратить повреждение тканей (отдернуть руку от огня). Супер-спартанцы никогда не страдают от «психологической» боли, но платят за это обожженным руками.

Супер-спартанцы спокойно говорят, что им больно, но не проявляют другого болевого поведения. Конечно, мы можем представить себе таких людей и историю их обучения. Но разве первое с необходимостью подразумевает второе, нечто отдельное? Идею, что супер-спартанцы испытывают боль именно в момент разговора о роли? Аргумент Патнэма против бихевиоризма основан на этой второй идее.

Но есть много доказательств (Нисбетт и Уилсон, 1977), что разговор людей об их внутренних состояниях не соответствует тому, что говорят о внутренних состояниях лучшие когнитивные теории на текущий момент (теории, которые объясняют поведение в широком контексте). Поведенческие теории еще сильнее настаивают на этом различии, Фордайс (1983b) обнаружил, что при оценке боли необходимо различать, что люди говорят и что они делают.

Предположим, что супер-спартанский воин получил удар копьем в плечо. В это время он не издает ни звука и не совершает никаких действий, которые выражают боль. На следующий день во время визита к врачу он спокойно говорит: «У меня мучительная боль в плече после вчерашнего удара копьем». Затем врач проводит осмотр на предмет повреждения тканей.

Предположим, что рана найдена. Должен ли тогда врач представить, что у воина не только рана, но и нечто внутри, что называют «болью», а его высказывание вызвала не рана, а боль? Кажется, что в этом нет какой-либо логической необходимости. Более того, в этом нет никакой пользы. Врач и суперспартанский психолог могут просто считать, что заявление воина — это реакция на рану. В конце концов, лечить нужно не боль, а именно рану.

Но предположим, что раны нет. Врач может наказать солдата за отчет о боли, который не подтверждает повреждений тканей, и изменить подготовку супер-спартанцев, чтобы избежать подобных случаев в будущем, или же просто пожать плечами и прогнать пациента. Будучи сам супер-спартанцем, он не проявил бы сочувствия к воину и не дал бы ему выходной. То, что нам кажется жестоким, для супер-спартанца было бы нормальным.

Иначе нужно представить такую историю обучения, которая каким-то образом позволяет супер-спартанцам подавлять болевое поведение, несмотря на то, что окружающие его подкрепляют.

Если в супер-Спарте перестают работать законы научения и обычное болевое поведение, представить ситуацию становится сложнее. В рамках ограничений истории их обучения в поведении супер-спартанцев нет ничего того, что бы убедило отойти от позиции бихевиоризма.

Возможно, заметив это Патнэм представляет эволюцию супер-спартанцев в супер-супер-спартанцев. Супер-супер-спартанцы никогда не говорят, что им больно, и им не нужно для этого специального обучения. Они ведут так себя с самого рождения.

Сложно представить как именно могли бы существовать такие супер-супер-спартанцы. В контексте дарвиновской эволюции нет вариантов, которым они могли бы эволюционировать. Конечно, можно представить контекст, в котором болевое поведение настолько неадаптивное, что люди, у которых оно воспроизводится умирают ранней смертью — но это очень маловероятно.

Более того, в таком случае невозможно различить супер-супер-спартанца, которые подавляет любую боль от тех, кто просто полностью нечувствителен к боли. Ведь ни природа, ни супер-спартанские детские сады не смогут вести отбор — убивать нечувствительных особей и оставлять в живых супер-супер-спартанцев. Но давайте вернемся от этой загадки назад к супер-супер-спартанцев. Если даже они не смогут эволюционировать, возможно их могут построить.

Представьте, что супер-супер-спартанский гений обнаруживает неврологический субстрат боли, который всегда подавляют супер-супер-спартанцы. Патнэм отмечает, что даже у супер-супер-спартанцев есть внутренняя физиологическая боль. Представим, что когнитивная теория боли Деннета верна и сводима к физиологии, но у супер-супер-спартанцев атрофировались связи между болевыми механизмами и двигательным аппаратом.

А теперь представьте, как этот гений осознает, каким бы преимуществом для предотвращения повреждения тканей обернулась то, если бы супер-супер-спартанцы общались между собой, когда этот внутренний механизм боли был бы активен. Механизмом боли с точки зрения гения был бы просто более-менее точный внутренний индикатор повреждения тканей.

Тогда гений изобретает красный индикатор, который можно одеть на голову, и его работа будет свидетельствовать об активности внутреннего механизма боли.

Представим, что супер-супер спартанцы носили бы его с рождения:

• Супер-супер спартанский бейсбольный матч может прекратиться, если у участника зажжется красный индикатор.
• Супер-супер-спартанцы сочувствовали бы и уделяли бы много внимания тем, чьи красные индикаторы часто светятся.
• Супер-супер спартанцы не буду выходить на работу, когда горят их индикаторы.
• Супер-супер спартанцы получали бы наркотики и другие препараты при особо длительном и интенсивном свете индикатора, чтобы индикатор перестал гореть.
• Супер-супер-спартанцы создадут больницы для борьбы с чрезмерным сиянием красного индикатора.

Если вернуть наблюдаемую функцию боли, то супер-супер-спартанский мир станет привычным для всех миром. За одним исключением — болевое поведение будет сиянием красного индикатора.

• Супер-супер спартанцы научатся иногда подавлять сияние красного индикатора, даже если внутренний механизм работал.
• Супер-супер спартанцы начнут говорить о красном свете который светил внутри, а не снаружи, в качестве разговорного приема.

В супер-супер-Спарте появятся два способа изучать сияние красного индикатора:

1. Внешние факторы: подкрепления и наказания, которые контролируют его.
2. Внутренний физиологический когнитивный механизм, открытый супер-супер-спартанским гением. И плюс другой механизм, приобретенный супер-супер-спартанцами после смерти гения, который позволял бы подавлять или усиливать сияние красного индикатора

Это соответствует текущему изучению боли как наблюдаемой активности и боли как внутреннего механизма.

Третья дисциплинарного изучающая внутренние сияние красного индикатора на основе интроспективных отчетов, было бы бессмысленной. Интроспективные отчеты о сиянии красного индикатора сами по себе могли бы данными для супер-супер-спартанского изучения поведения или физиолого-когнитивных механизмов. Но содержание интроспективных отчетов, и то, что они сами по себе якобы свидетельствуют о существовании и некоторой природе внутреннего красного света — это не доказательство существования и некоторой природы внутреннего красного света. Внутренний красный свет — иллюзия во всех трех теориях [см. статью про разговор о внутреннем мире как риторический прием — прим. пер].

Возвращаясь к нашему миру, человек, который говорит «Я чувствую боль, но не показываю ее» заслуживает не больше/не меньше доверия, чем тот, кто говорит «Размеры луны увеличивается, когда она на горизонте, и уменьшается, когда она высоко в небе». Только менталист примет отчет про Луну за чистую монету, и он же примет за чистую монету отчет про боль.

Что такое боль?

Супер-супер-спартанцы не показывают несостоятельность и нелогичность бихевиоризма. Но эту аналогию стоило развить, потому что она выявляет семантический спор. Физиологи и когнитивисты разграничивают реальную боль как внутренние механизмы боли и болевое поведение. Бихевиористы разграничивают внутренние механизмы боли и реальную боль как болевое поведение. Если люди найдут животное, чье болевое поведение совпадает с человеческим, но внутренний механизм боли будет отличаться, как когда разные алгоритмы выдают один и тот же результат, физиологи и когнитивисты скажут, что боль разная, а поведение одинаковое; а бихевиористы скажут, что боль одинаковая, но механизмы боли разные.

Супер-спартанская аналогия Патнэма дополняет аргументы Гича (1957) и Чисхолма (1957) против бихевиоризма Райла (1949). Согласно Гичу и Чисхолму, Райл утверждал, что психическое состояние — это частота активности. То есть когда мы говорим о внутреннем мире человека — мы прогнозируем частоту какой-либо его активности в определенных обстоятельствах. Гич и Чисхолм утверждали, что разговор о внутреннем мире, например о восприятии, — это события здесь и сейчас, а не события на растянутом временном промежутке, как, например, частота активности. Поскольку восприятие не соответствует каким-либо сиюминутно наблюдаемым действиями, то, согласно Гичу и Чисхолму, восприятие происходит внутри. Следовательно, утверждают они, теории бихевиоризма неверны.

Современный бихевиоризм противостоит Гичу, Чисхлому и патнэмовской интерпретации Райла. Согласно телеологическому бихевиоризму, психические состояния — это наблюдаемые паттерны поведения, тянущиеся в настоящее из отдаленного прошлого. Даже когда крыса в оперантной камере не нажимает на рычаг прямо сейчас, мы все равно можем сказать, что совершает нажатия рычага с определенной частотой. Разговор о частоте активности возникает при длительных наблюдениях. Телеологический бихевиоризм использует этот молярный анализ для интерпретации разговора о субъективных феноменах. Никто из психологов и философов не знает про молярную парадигму, когда они пробуют критиковать бихевиоризм.

Чем отличается крыса, нажимающая рычаг с определенной частотой здесь и сейчас, от человека, который испытывает боль здесь и сейчас? Гич, Чисхолм и Патнэм утверждали бы, что само определение боли требует провести границы между этими двумя случаями.

Вся разница в том, определяется ли боль как внутренний механизм или как наблюдаемое поведение. Если боль определяется как внутренний механизм, то люди, испытывающие боль, но не показывающие болевого поведения, продолжают испытывать боли и просто подавляют болевое поведение — однако крысу, не нажимающую на рычаг прямо сейчас, не считают подавляющей нажатия рычага. Если же определить боль как наблюдаемое поведение, тогда человек может испытывать боль, даже если в данный момент не проявляет болевого поведения — точно так же, как крыса нажимает на рычаг с определенной частотой, при этом не нажимая его прямо сейчас.

Крыса обладает внутренними механизмами, которые опосредуют болевые стимулы и нажатия рычага, точно так же, как человек обладает внутренними механизмами, которые опосредуют стимулы и болевое поведение. Но нажатия рычага обычно определяют в терминах поведения — как операнты — а не в терминах внутренних механизмов. Разговор о крысе, которая нажимает рычаг с определенной частотой здесь и сейчас привел к поиску корреляций между нажатиями рычага и контекстом, а не нажатиями рычага и событиями под кожей крысы. Для тех, кто интересовался, как контролировать и понимать нажатия крысы на рычаг, это оказался очень полезный подход

Прямо как бихевиоральное определение нажатий рычага помогло понять и контролировать нажатия на рычаг, так и бихевиоральное определение боли помогает понимать и контролировать боль — несмотря на существование внутренних опосредующих механизмов в обоих случаях.

Бихевиоральное определение боли должно быть основано на эмпирической работе в духе Фордайса, а не на метафоре Патнэма. Если определять боль в терминах внутренних физиологических или когнитивных механизмов, то можно представить, что супер-супер-спартанцы действительно могли бы существовать. И тогда можно считать, что бихевиоризм ложен, по крайней мере в случае боли. Но супер-супер-спартанцы немыслимы, если определить боль как наблюдаемое поведение. Тогда с бихевиоризмом все в порядке.

Когнитивно-физиологический взгляд на боль согласуется с ментализмом и здравым смыслом, но в дискуссии против бихевиоризма требует принятия интроспективных аргументов. Кажется непоследовательным говорить, что согласно интроспекции боль находится внутри, и при этом же говорить, что боль — это вывод компьютероподобного механизма или серии нейронных событий, хотя интроспекция подсказывает, что боль — «сырое чувство».

Аргументом в пользу физиологически-когнитивного определения боли будет эффективное физиологически-когнитивное лечение. Аргументом в пользу поведенческого определения боли будет эффективное поведенческое лечение.

Текст и оформление: Вероника Пачина.
Оригинал: Rachlin, H. (1985). Pain and behavior. Behavioral and brain sciences, 8(1), 43-53.