Адольф уезжает в Вену

Вырезка из главы 12 книги «Фюрер, каким его не знал никто. Воспоминания лучшего друга Гитлера» Августа Кубичека.

Адольфа уже не удовлетворял дружелюбный и знакомый Линц, и он всё чаще обращал взор на Вену. Столица 45-миллионной империи, Вена обещала исполнение всех надежд. Летом 1907 года Адольф уже знал Вену благодаря прошлогодней поездке. В мае и июне 1906 года он находился там достаточно долго, чтобы прийти в восторг от придворного музея, Оперы, Бург-театра, зданий на рыночной площади, но недостаточно долго для того, чтобы заметить бедность и нищету за великолепными фасадами города. Эта обманчивая картина сильно влекла Адольфа. В мыслях он уже был не в Линце, а в Вене.

Я помню восторг, с которым мой друг описывал впечатления от Вены. Сохранились почтовые открытки, которые он присылал во время первой поездки. На всех открытках изображены здания.

Текст на открытке 7 мая 1906 года с видом на Карлсплац и Карлскирхе гласит: «Я извиняюсь за то, что не написал раньше. Я благополучно доехал и хожу по городу. Завтра иду на оперу «Тристан», послезавтра на «Летучего голландца» и т.д. Хотя всё очень красивое, я хочу назад в Линц. Сегодня Штадт-театр.
Привет от твоего друга
Адольфа Гитлера».

На нижнем поле он приписал: «Поклон твоим достопочтенным родителям». Слова «хочу назад в Линц» относятся не к Линцу, а к Стефании, любовь к которой становилась сильнее, чем дальше он от неё находился.

В тот же день Адольф послал вторую открытку, на которой изображена Венская придворная опера. На этой открытке он написал: «Интерьер здания не вдохновляет. Если экстерьер – сама мощь и величие, которые придают зданию значимость художественного памятника, то интерьер не впечатляет. Только когда мощные звуковые волны текут через зал, а шёпот ветра уступает их рёву, тогда можно почувствовать всё великолепие и забыть о золоте и бархате, которыми перегружен интерьер.
Адольф Г.».

На лицевой стороне снова дописано: «Кланяюсь твоим достопочтенным родителям». Адольф здесь совершенно в своей стихии. Друг забыт, даже Стефания забыта, нет привета: настолько он ошеломлён недавним впечатлением. Неуклюжий стиль показывает, что ему сложно выразить чувства словами, но даже эти слова раскрывают значимость пережитого им. Ведь в Линце больше всего мы мечтали увидеть постановку Венской оперы. Адольф метил этим пылким описанием в моё сердце, любящее искусство. Что могло привлечь меня в Вене, если не восторженное эхо художественных впечатлений?

На открытке 6 июня 1906 года изображены Франценсринг и здание парламента и написаны строчки: «Тебе и твоим достопочтенным родителям я посылаю привет и наилучшие пожелания к празднику. С уважением, Адольф Гитлер».

Для Адольфа началось переломное лето 1907 года. Его переживания в те недели схожи с кризисом двумя годами раньше, когда он бросил учёбу. Внешне поиск нового пути проявлялся в опасных приступах депрессии. Эти настроения контрастировали с его экстатической активностью. Я не мог помочь ему, в такие дни он был недоступным и необщительным. Мы могли не видеться день или два. Если я навещал его дома, его мать удивлялась. «Адольф ушёл, – говорила она. – Наверное, он тебя ищет». На самом деле Адольф в одиночестве бродил по окрестным полям и лесам. Когда я встречал его, он радовался, что я опять с ним. Но когда я спрашивал, что случилось, он отвечал лишь: «Оставь меня в покое» или «Я сам не знаю». Если я настаивал, он понимал моё сочувствие и тогда мягко говорил: «Не важно, Густл, но даже ты не можешь помочь мне».

Такое состояние длилось несколько недель, но однажды это напряжение ослабело. Как обычно мы смотрели, как Стефания под руку с матерью пройдёт мимо нас. Адольф всё ещё находился во власти её чар. Хотя он видел её почти каждый день, эти встречи не стали для него обыденностью. Он красноречиво объяснил мне состояние своей души: образ любимой преследовал его днём и ночью; он не мог работать и даже ясно мыслить и боялся, что сойдёт с ума. «Я должен уехать подальше от Стефании».

Это была лишь одна причина уехать из Линца. Также он желал вырваться из домашней атмосферы. Мысль о том, что восемнадцатилетний человек живёт за счёт матери, стала для него невыносимой, он сделался почти физически больным. Он любил мать превыше всего: она была для него единственным близким человеком. Она отвечала ему тем же, хотя её беспокоил необычный характер своего сына, как бы она им не гордилась. «Он не такой, как мы», – говорила она.

Слушая их домашние споры, я поражался пониманию и терпению, с которыми Адольф убеждал мать в своём художественном призвании. Вопреки обыкновению он никогда не сердился. Фрау Клара часто считала моё мнение убедительнее его, и Адольф благодарил меня за поддержку.

Он убедил её, что ему жизненно необходимо поехать в академию для изучения рисования. Я помню, как он был доволен: «В начале сентября я точно еду в Вену». Адольф также уладил финансовую сторону своего плана. Средства на жизнь и учёбу будут поступать из небольшого наследства отца, которым распоряжался его опекун.

Адольфу мешал его зять Раубаль. После яростных ссор с Адольфом, в которых он проигрывал, он пытался влиять на фрау Клару и связывался с опекуном. Об этом Адольф узнал от «маленькой» – так он называл одиннадцатилетнюю сестрёнку. Когда Паула рассказывала ему, что Раубаль приходил к матери, Адольф впадал в ярость. Он боялся, что опекун убедит её не трогать наследство. К концу этой напряжённой борьбы все были против Адольфа.

Часто Адольф бродил по лесам, а я сидел с фрау Кларой в маленькой кухне, слушал её сетования, пытался утешить несчастную женщину и помочь другу. С его запасом энергии он мог просто упаковать вещи и уехать, но уважение к матери удерживало его. Он ненавидел мелкобуржуазный мирок, в котором ему приходилось жить. Он едва заставлял себя возвращаться в этот ограниченный мир после одиноких часов на воздухе. В нём всегда бродил гнев, тяжёлый и необузданный.

Несомненно, Адольф думал о примере отца. Кем бы он стал, если бы не поехал в Вену? Измождённым сапожником в бедствующем Вальдфиртеле. А посмотрите, что Вена сделала из бедного сироты, сына сапожника!

Ещё после первого визита в Вену Адольф понял, что он мог развить свои таланты только в Вене, так там концентрировались достижения всех областей. Он уже побывал в Венской придворной опере и видел «Летучего голландца», «Тристана» и «Лоэнгрина». В Вене человека ждал Бургтеатр и Венский филармонический оркестр, который считался тогда лучшим в мире. Музеи с их неизмеримыми сокровищами, картинные галереи и придворная библиотека давали бесконечные возможности для учёбы и совершенствования.

Линц ничего не мог предложить Адольфу. Город он уже мысленно реконструировал, больше для него проблем не осталось. Он смотрел на великолепные здания в центре Вены, имперскую планировку Рингштрассе, а не на скромную Ландштрассе в Линце. Растущий интерес к политике не находил выхода в консервативном Линце, где не происходило ничего политически интересного: напряжения, конфликтов и беспорядков. Было большим приключением перебраться из спокойствия в центр бури. Силы государства Габсбургов концентрировались в Вене. Тридцать народов боролись за существование и независимость и создавали обстановку вулкана. Как бы ликовало юное сердце в этой безоглядной борьбе!

Наконец настал великий миг. Сияя от радости, Адольф пришёл ко мне в мастерскую. «Завтра я уезжаю», – коротко сказал он и попросил меня проводить его на вокзал, так как он не хотел, чтобы это делала мать. Я знал, как больно было бы Адольфу прощаться с матерью в присутствии других людей. Он не любил демонстрировать чувства на людях. Я пообещал прийти и помочь отнести багаж.

На следующий день Адольф уже всё приготовил. Я взял его тяжёлый чемодан с книгами, которые он не захотел оставлять дома, и поспешил уйти, чтобы не присутствовать при прощании. И всё же я не избежал этого: его мать плакала, а маленькая Паула рыдала так, что сердце разрывалось. Когда Адольф догнал меня на лестнице, я увидел его мокрые глаза. Мы доехали на трамвае до вокзала, болтая о пустяках, как часто бывает, когда скрываешь чувства. Меня волновало прощание с Адольфом, и я чувствовал себя несчастным на обратной дороге.

Несколько недель не было никаких вестей от него. В эти дни я острее всего почувствовал, как много он для меня значит. Мои сверстники меня не интересовали, так как они ничем не интересовались, кроме мелких и поверхностных делишек. Адольф был более серьёзным и зрелым, чем большинство людей его возраста. У него был широкий кругозор, а его горячий интерес ко всему уносил меня за собой. Я чувствовал себя одиноким и несчастным.

Я думал, что Адольф уже написал матери, ведь прошли уже две недели, но от него не было ни строчки. Он и матери не написал, поэтому я встревожился. Вероятно, случилось что-то необычное, всё пошло не по плану.

Фрау Клара предложила мне стул. Ей стало легче, когда она открыла свою душу. Я знал её слова наизусть, но я терпеливо слушал. «Если бы только он учился в реальном училище, то был бы готов к поступлению в ВУЗ, но он никого не слушал. Он такой же упрямый, как его отец. Адольф идёт своим путём, как будто он один в мире. Я не доживу до того дня, когда он добьётся независимого для себя положения…»

Без Адольфа Фрау Клара выглядела старой и нездоровой. Она скрыла своё состояние от сына, чтобы облегчить для него расставание. Импульсивная натура Адольфа поддерживала в ней жизненные силы. В одиночестве она показалась мне старой, больной женщиной.

В течение следующих недель Адольф коротко сообщил мне свой адрес. Это всё, что он написал. Я догадывался, что за молчанием стоит нечто большее, так как молчание Адольфа означало, что он слишком горд, чтобы говорить.

Его не приняли в академию; он проиграл ещё до приобретения положения в Вене. Ничего ужаснее не могло произойти, но он был слишком гордым, чтобы говорить об этом, и поэтому всё скрыл от меня и от матери. Лишь в следующем году, когда мы вместе снимали комнату в Вене, я узнал все обстоятельства.

Способности Адольфа к архитектуре столь очевидны, что можно было сделать исключение: много куда менее талантливых студентов училось в академии! Это решение было необъективным, бюрократическим и несправедливым. И всё же реакция Адольфа на это унижение была типичной. Он не добивался к себе особого отношения и не унижался перед людьми, которые не поняли его. Он не возмущался и не противодействовал, вместо этого он замкнулся в себе. Он упрямо решил справиться в одиночку с этой неприятностью, «сейчас или никогда!», как за два года до этого он свёл счёты со школьными учителями. Какие бы разочарования жизнь ни приносила ему, они стимулировали его преодолевать препятствия и продолжать идти по своему пути.

Он писал: «Богиня нищеты обняла меня и часто угрожала сломить меня, но воля устоять росла, и в итоге воля восторжествовала».