Смерть его матери

Вырезка из главы 13 книги «Фюрер, каким его не знал никто. Воспоминания лучшего друга Гитлера» Августа Кубичека.

Мать Адольфа перенесла серьёзную операцию в начале 1907 года. Она лежала в больнице сестёр милосердия, и Адольф ежедневно навещал её. Не помню, чем она болела, возможно раком груди. Хотя фрау Клара достаточно выздоровела, чтобы вернуться к ведению хозяйства, она оставалась слабой и болезненной. Через несколько недель после отъезда Адольфа ей стало лучше.

«С Адольфом всё в порядке. Если бы я только знала, чему же он учится! Он совершенно не упоминает об этом, но я думаю, что он очень занят». Эта хорошая весть обрадовала меня, так как Адольф не писал мне о том, что делает в Вене. Фрау Клару мучили сильные боли, и часто она не спала по ночам, но она попросила меня не писать об этом Адольфу и навестить её в ближайшие дни.

Тогда мы были загружены работой в мастерской; в тот год заказы приходили часто и регулярно. Каждый миг досуга я занимался музыкой. Я играл на альте в Музыкальном обществе и в большом симфоническом оркестре. Только в конце ноября я смог навестить фрау Гитлер. Меня потрясло увиденное: каким высохшим и измождённым было её доброе, милое лицо! Она лежала в постели и протянула ко мне бледную, тонкую руку. Фрау Клара сразу заговорила об Адольфе и была довольна оптимистичным тоном его писем. Я спросил её, сообщила ли она ему о своей болезни, и предложил сделать это за неё, но она отказалась.

Если её состояние не улучшится, ей придётся послать за Адольфом. Она сожалела об отрывании его от серьёзной работы, но что же ей остаётся делать? Малышке нужно каждый день ходить в школу. У Ангелы достаточно своих забот (она ожидала второго ребёнка), и она не может полагаться на зятя Раубаля. После того как она поддержала решение Адольфа поехать в Вену, Раубаль рассердился на неё и больше не приходит; он даже не пускает Ангелу присматривать за ней. Так что она отправилась в больницу, как посоветовал доктор. Врачом семьи Гитлер был доктор Блох, известный как «доктор бедняков», отличный терапевт и огромной доброты человек. Если доктор Блох посоветовал фрау Гитлер пойти в больницу, то её дела были плохи. Я спрашивал себя, стоит ли мне известить Адольфа. Фрау Клара сказала: «Как ужасно, что Адольф так далеко!» Тогда я отчётливо понял, насколько она преданна сыну. Она тратила все силы на обдумывание его благополучия. В конце она пообещала рассказать Адольфу о своём состоянии.

Когда я ушёл от неё в тот вечер, я был недоволен собой. Неужели нет способа помочь бедной женщине?

Я знал, как Адольф любит свою мать. Если ей нужна помощь, маленькая Паула слишком неловка и испуганна, чтобы быть полезной. Я поговорил со своей матерью, и она сразу предложила присматривать за фрау Гитлер, даже если она ей чужой человек. Но это запретил мой отец, который решил, что будет дурным тоном предлагать помощь, пока не попросили. Несколько дней спустя фрау Клара чувствовала себя лучше и уже сожалела о том, что рассказала Адольфу о болезни. Я долго пробыл с ней в тот вечер. Она разговорилась, и – что противоречило её привычке – рассказала мне о своей тяжёлой жизни.

Вдруг однажды утром, когда я набивал матрас, в мастерской появился Адольф. Он выглядел ужасно: его лицо казалось прозрачным, глаза тусклыми, а голос хриплым. Я чувствовал, что за ледяным спокойствием скрыта буря страданий, он боролся за жизнь с враждебной судьбой.

Он едва поздоровался, не задал ни одного вопроса о Стефании, не сказал о том, что он делал в Вене. «Врач говорит, это неизлечимо» – вот всё, что он смог произнести. Меня потряс недвусмысленный диагноз. Вероятно, доктор Блох сообщил ему о состоянии его матери. Возможно, он проконсультировался с другим врачом и не примирился с жестоким приговором.

Его глаза горели, и он разразился гневом. «Неизлечимо – что они хотят этим сказать? – кричал он. – Дело не в том, что болезнь неизлечима, а в том, что врачи не способны её вылечить. Моя мать ещё не старая. Сорок семь лет – не возраст, когда теряешь надежду. Но как только врачи ничего не могут сделать, они называют болезнь неизлечимой».

Это была знакомая привычка моего друга превращать всё в проблему, но он никогда не говорил с такой горечью, с такой страстью, как сейчас. Внезапно мне показалось, будто потрясённый Адольф спорит и торгуется со Смертью, которая безжалостно требует свою жертву.

Затем он оборвал себя и заявил спокойным, сухим тоном: «Я останусь в Линце и буду заниматься хозяйством вместо матери». – «Ты сможешь это делать?» – спросил я. «Человек может всё, когда должен», – и больше он ничего не сказал.

Я вышел с ним на улицу. Теперь, думал я, он конечно же спросит меня о Стефании. Стефания действительно значила для него в те тяжёлые недели больше, чем раньше, но он подавил любое упоминание о ней – так глубоко его поглотила тревога о матери.

Адольф вернулся из Вены в конце ноября или начале декабря. Недели после его приезда были в некотором смысле самыми прекрасными и интимными неделями нашей дружбы. Он будто преобразился. До этого я был уверен, что знаю его во всех отношениях, ведь мы жили в тесной дружбе без секретов более трёх лет. Однако в те недели мой друг стал другим человеком.

Ушли проблемы и идеи, которые обычно волновали его, ушли мысли о политике. Он даже едва интересовался искусством. Он стал только преданным сыном и помощником своей матери.

Я не принял слова Адольфа всерьёз, когда он сказал, что теперь будет вести домашнее хозяйство, так как он не любит рутинную работу. Я скептически отнёсся к его добрым намерениям и думал, что они ограничатся несколькими жестами благих намерений, но я глубоко заблуждался. Я недостаточно понимал эту сторону характера Адольфа. Безграничная любовь к матери позволила ему выполнять непривычную домашнюю работу так хорошо, что она не могла им нахвалиться. Однажды я увидел Адольфа на коленях в голубом переднике. Он скрёб кухню, которую давно не чистили. Моё удивление читалось на лице, так как фрау Клара улыбнулась сквозь боль и сказала: «Видишь, Адольф может всё». Потом я заметил, что Адольф передвинул мебель. Теперь кровать его матери стояла на кухне, потому что днём она нагревалась. Кухонный буфет оказался в гостиной, а на его месте стояла кушетка, на которой спал Адольф, чтобы быть ближе к матери и ночью. Паула спала в гостиной.

Я не удержался от вопроса, как он справляется с готовкой. «Как закончу уборку, увидишь сам», – сказал Адольф. Но прежде чем я это увидел, фрау Клара сказала, что каждое утро она обсуждает обед с Адольфом. Он всегда готовил её любимые блюда и так хорошо, что она сама не сделала бы лучше. Она утверждала, что получает огромное удовольствие от еды и что не ела с таким аппетитом с возвращения Адольфа.

Горячность слов разрумянила её бледные щеки. Радость от возвращения сына и его преданности преобразила серьёзное, измождённое лицо. Но за материнской радостью виднелись несомненные признаки страдания. Глубокие морщины, сжатый рот и запавшие глаза показывали, насколько прав был доктор.

Мне следовало бы знать, что мой друг справится даже в таком нестандартном деле, так как он делал тщательно всё, за что бы ни брался.

Состояние фрау Клары менялось. Присутствие сына улучшило её общее состояние и взбодрило её. Иногда она даже вставала с постели и сидела в кресле. Адольф предвидел каждое её желание и нежно заботился о ней. Никогда раньше я не видел, чтобы он проявлял такую любовь и нежность. Я не верил собственным глазам и ушам. Ни одного сердитого слова, ни одного нетерпеливого замечания, никакого настаивания на своём. Он совершенно забыл о себе в те недели и жил только для своей матери. Хотя Адольф, как утверждала фрау Клара, унаследовал многое от отца, я в те дни понял, как сильно его характер похож на характер матери. Отчасти это было благодаря четырём годам, которые он провёл только с ней, но помимо этого между матерью и сыном была особая духовная гармония, которую с тех пор я не встречал. Всё, что их разделяло, отошло на задний план. Адольф не упоминал о разочаровании, которое постигло его в Вене. В это время тревог о будущем не существовало. Атмосфера расслабленного, безмятежного довольства окружала умирающую женщину.

Адольф тоже забыл обо всём, что его заботило. Только однажды он спросил о Стефании, но теперь этот вопрос был задан другим тоном. В нём больше не было нетерпения влюблённого, а лишь тайная тревога молодого человека, который боится, что судьба лишит его последнего, ради чего стоит жить. Эта девушка много значила для него в те тяжёлые дни; наверное, больше, чем если бы она правда была так близка ему, как он хотел.

Декабрь был холодным и тусклым. Дни напролёт влажный тяжёлый туман висел над Дунаем. Солнце светило редко и не грело. Состояние его матери заметно ухудшалось, и Адольф просил меня приходить только через день. Когда я входил в кухню, фрау Клара слегка приподнимала руку и протягивала её ко мне, и слабая улыбка мелькала на её лице, теперь искажённом болью. Я помню маленький, но важный случай. Просматривая тетради Паулы, Адольф заметил, что она учится в школе не так хорошо, как ожидала мать. Адольф взял её за руку, привёл к постели матери и заставил её пообещать всегда быть прилежной и воспитанной ученицей.

Когда я вернулся два дня спустя, Адольф сказал, что его матери совсем плохо и её мучают ужасные боли. Даже больше слов, его тон заставил меня осознать серьёзность ситуации.

Приближалось Рождество. Пошёл снег, и город приобрёл праздничный вид, но Рождества не чувствовалось. Фрау Клару уже соборовали. Я хотел сделать свой визит как можно короче. Дверь открыла Паула, и я нерешительно вошёл. Фрау Клара сидела в постели, Адольф поддерживал её за плечи, так как ужасная боль была слабее, когда она сидела.

Я остался в дверях, и Адольф сделал мне знак уйти. Когда я открывал дверь, фрау Клара помахала мне рукой. Я никогда не забуду слов, которые шёпотом произнесла умирающая. «Густл, – сказала она (обычно она называла меня господин Кубичек, но в тот час назвала меня именем, которым всегда называл Адольф), – оставайся хорошим другом моему сыну, когда меня не будет. У него больше никого нет». Я пообещал со слезами на глазах и ушёл. Это было вечером 20 декабря.

На следующий день Адольф пришёл к нам домой. Он выглядел измученным, и по его расстроенному лицу мы поняли, что случилось. Рано утром его мать умерла. Напоследок она пожелала быть похороненной рядом с мужем в Леондинге. Адольф едва говорил, так глубоко его потрясла кончина матери.

Адольф уже виделся с гробовщиками, и похороны назначили на 9 часов 23 декабря. 23 декабря 1907 года я вместе с матерью пошёл в дом скорби. Мы вошли в квартиру, чтобы попрощаться с усопшей и возложить цветы. Фрау Клара лежала на своей постели, её восковое лицо было искажено. Я подумал, что смерть избавила её от ужасной боли. Маленькая Паула рыдала, но Адольф сдерживался. И всё же одного взгляда на его лицо было достаточно, чтобы понять, как он страдал в эти часы. Теперь он не только потерял обоих родителей, но потерял единственного человека на земле, которого любил и кто любил его в ответ.

Пришёл священник, тело положили в гроб. Священник благословил усопшую, и небольшой кортеж тронулся. Адольф шёл за гробом. На нём было длинное чёрное пальто, чёрные перчатки, а в руке чёрный цилиндр. Чёрная одежда делала его белое лицо ещё бледнее. Он выглядел мрачным и спокойным. Слева от него шёл зять Раубаль, а между ними одиннадцатилетняя Паула. Ангела следовала за родственниками в закрытом экипаже.

Гроб внесли в церковь, после мессы состоялось второе благословение. Так как тело необходимо доставить в Леондинг, похоронная процессия следовала по главной дороге Урфара. Когда она приближалась, звонили церковные колокола. Я инстинктивно поднял глаза на окна дома Стефании. Возможно, моё горячее желание позвало её, чтобы она не покинула моего друга в самый горестный для него час. Открылось окно и Стефания заинтересованно посмотрела вниз на небольшую процессию внизу. Лицо Адольфа не изменилось, но он тоже увидел Стефанию. Позже он признался, как сильно в этот тяжёлый час его утешил образ любимой. Было это намеренно или случайно, что Стефания подошла к окну в тот момент? Возможно, она услышала звон колоколов и заинтересовалась, почему звонят так рано утром. Адольф же был убеждён, что она показала ему своё сопереживание.

На следующее утро 24 декабря Адольф пришёл ко мне домой. Он выглядел таким измученным, словно в любую минуту мог упасть в обморок. Казалось, он в отчаянии, опустошён, в нём не осталось ни искры жизни. Он объяснил, что чувствовал, как беспокоится о нём мать, поэтому не спал много дней. Моя мать спросила, где он собирается провести сочельник. Он сказал, что Раубали пригласили его с сестрой к себе. Паула уже ушла к ним, а он ещё не решил, пойдёт или нет. Моя мать уговаривала его мирно провести Рождество в кругу родных теперь, когда члены семьи понесли такую утрату. Адольф молча слушал её, но когда мы остались одни, он резко сказал: «Я не пойду к Раубалям».

– «Куда же ты пойдёшь? – нетерпеливо спросил я. – В конце концов, это сочельник». Я пригласил его остаться с нами, но он не дал мне закончить. Внезапно он взял себя в руки, и у него загорелись глаза. «Может быть, я пойду к Стефании», – сказал он.

Позже он признался, что действительно хотел идти к Стефании, хотя прекрасно знал, что такой внезапный визит без предварительной договорённости, даже не будучи представленным ей, к тому же в сочельник противоречил хорошим манерам и принятым в обществе правилам и, вероятно, означал бы конец его отношениям с ней.

Я представляю, какой сочельник был у Адольфа в 1907 году. Он не хотел идти к Раубалям, он также не хотел мешать нашему тихому, маленькому семейному празднику. Безмятежная атмосфера нашего дома сделала бы его ещё более одиноким. По сравнению с Адольфом я считал себя баловнем судьбы, так как у меня было всё, что он потерял: отец, который меня обеспечивал, мать, которая любила меня, и тихий дом, который радушно принимал меня.

А он? Куда стоило ему пойти в тот сочельник? У него не было знакомых, друзей, никого, кто принял бы его с распростёртыми объятиями. Для него мир был враждебным и пустым. И поэтому он думал идти к Стефании, то есть к своей мечте.

О том сочельнике он рассказал мне лишь то, что он много часов бродил в одиночестве. Только к утру он вернулся домой и лёг спать. Что он думал, чувствовал и пережил, я никогда не узнал.