«Поехали со мной, Густл!»

Вырезка из главы 14 книги «Фюрер, каким его не знал никто. Воспоминания лучшего друга Гитлера» Августа Кубичека.

Адольф часто произносил эти слова в шутку, когда говорил о намерении переехать в Вену. Но позже он понял, как влияют на меня его слова, и эта идея развилась до того, что мы должны поехать туда вместе: он – для посещения Академии художеств, а я – Консерватории. Он рисовал красочную и подробную картину этой жизни, что я не знал, выдаёт ли он желаемое за действительное, или она реальна. Для меня такие фантазии имели практический аспект.

Я хорошо выучился ремеслу, моими успехами были довольны и отец, и заказчики. Но часы в пыльной мастерской повлияли на моё здоровье, и наш доктор рекомендовал мне оставить работу обойщика. Это означало, что я попробую зарабатывать музыкой, хотя препятствий было много. Я выучился всему возможному в Линце. Учителя также советовали мне посвятить жизнь музыке, но это для этого нужно ехать в Вену. Слова «Поехали со мной, Густл» стали предложением и целью, но без вмешательства Адольфа мой неактивный характер не позволил бы мне изменить профессию и переехать в Вену.

Безусловно, мой друг в первую очередь думал о себе. Ему было страшно ехать одному, потому что его третья поездка сильно отличалась от предыдущих. Тогда была жива его мать, и у него оставался дом. Это не был шаг в неизвестность, так как мать при любых обстоятельствах ждала его с распростёртыми объятиями. Его дом был тихим центром, вокруг которого вращалась его бурная жизнь. Теперь он потерял его. Прошлой осенью он не завёл там друзей. Там жили родственники его матери, у которых он гостил во время первого приезда, но он даже не упоминал о них. Он избегал родственников, потому что боялся их вопросов о работе и заработке. Тогда обнаружилось бы, что он не поступил в академию, а он скорее терпел бы голод и нищету, чем обратился бы за помощью. Естественно он берёт меня с собой, так как я его друг и единственный человек, с которым он поделился тайной о большой любви. После смерти его матери слова «Поедем со мной, Густл» звучали как дружеская просьба.

После Нового года я проведал с Адольфом могилу его родителей. Он был очень сдержан – эта перемена удивила меня, так как смерть матери потрясла его и истощила его силы. Адольф стоял перед могилой с застывшим лицом. Его взгляд был тяжёл и суров, а в глазах не было слёз. Он думал о любимой матери, а я стоял рядом и молился.

Моя мать приглашала его к нам на обед, чтобы он набрался сил и покидал пустой, холодный дом, в котором всё напоминало ему о матери. Он приходил, но сидел за столом молчаливый и серьёзный.

Теперь Адольф выглядел старше меня, более зрелым и мужественным. Меня удивило, как ясно и отстранённо он говорил о делах. Ангела сообщила ему, что Паула может жить у них. Так Адольф освободился от самой большой заботы, у ребёнка будет надёжный дом. Сам он и не думал искать приют у Раубалей. Мебель родителей перешла к Пауле, расходы на похороны покрыли сбережения матери. Накануне Ангела родила девочку, которую тоже назвали Ангела. Опекун Адольфа, мэр Леондинга, уладил дела с наследством и помог обратиться за сиротской пенсией.

Адольф остался в Линце на январь, чтобы решить вопрос с домом и имуществом. Он предвидел горячие споры с опекуном. Опекун хотел для Адольфа лучшего, но какая ему от этого польза, если «лучшее» означало место ученика булочника в Леондинге?

Старый Джозеф Майрхофер, опекун Гитлера, умер в Леондинге в 1956 году. Его часто спрашивали о молодом Гитлере и впечатлениях от него. В простой, незаинтересованной манере он отвечал всем одинаково – сначала врагам, затем друзьям и снова врагам своего подопечного.

Он говорил, что в январе 1908 года к нему пришёл Гитлер, чтобы обсудить вопрос о наследстве, но его первой фразой было: «Я снова еду в Вену». Попытки отговорить его не увенчались успехом – упрямец, как и его отец, старый Гитлер.

Согласно законам того времени, сироты до двадцати четырёх лет без собственных средств, имели право требовать сиротскую пенсию размером в половину вдовьей пенсии. Фрау Гитлер после смерти мужа получала пенсию в 100 крон, поэтому Адольф и Паула вдвоём получали 50 крон. Так что доля Адольфа составляла 25 крон. Этого было недостаточно для жизни, в Вене ежемесячно он платил 10 крон только за комнату.

Три года спустя он отказался от своей доли в пользу Паулы, хотя мог бы получать её до 24 лет, апреля 1913 года. В наследство от отца Адольф получил около 700 крон. Возможно, он уже потратил часть денег во время предыдущего пребывания в Вене, но ввиду его экономного образа жизни – единственным большим пунктом расходов его бюджета были книги – ему осталось достаточно средств, чтобы преодолеть первые трудности новой жизни.

Мне же финансовый вопрос ещё предстояло уладить с отцом, мои решения должны были одобрять родители. Для меня переезд в Вену означал отказ от ремесла, которому я выучился. Эти обстоятельства усложняли принятие решения.

Ещё в начале нашей дружбы, когда я представлял своё будущее в пыльной обойной мастерской, Адольф ясно дал понять, что мне следует стать музыкантом. После того как он вложил эту мысль мне в голову, он никогда не переставал убеждать меня в этом. Он утешал меня, когда я отчаивался, поддерживал мою уверенность в себе, когда я её терял. Он хвалил, критиковал, был временами груб и вспыльчив, но никогда не терял из виду цель, которую для меня наметил.

Никто на свете, даже моя мать, которая любила и понимала меня, не был способен вытащить мои тайные стремления на свет божий и помочь им исполниться, как мой друг, хотя он никогда систематически не учился музыке.

Зимой 1907 года я брал уроки гармонии у дирижёра театра в Линце. В Линце негде было изучать другие предметы музыкальной теории, не было учебного заведения для изучения дирижёрского искусства и композиции, и ещё меньше было стимулов для свободного сочинения. Такое образование можно было получить только в Венской консерватории; и там я бы слушал оперы и концерты в первоклассном исполнении.

Хотя я решил ехать в Вену, мне не хватало решимости действовать, но Адольф уже подготовил почву. Не известив меня, он убедил мою мать в моём музыкальном призвании. Ведь какая мать не хотела бы услышать, что её сыну прочат блестящую карьеру дирижёра, особенно когда она сама любит музыку? Также она беспокоилась за моё здоровье, так как мои лёгкие не выдерживали постоянную пыль в мастерской. Так что моя мать, которая любила Адольфа так же, как фрау Клара любила меня, склонилась на нашу сторону, и теперь всё зависело от моего отца.

Отец считал мои музыкальные наклонности пустым дилетантизмом, он не верил, что можно построить надёжную жизнь на бесполезной игре на музыкальном инструменте. Он не понимал, как я, познавший бедность и несчастья, отказывался от стабильности ради неясного будущего. Часто я слышал от него слова: «Синица в руке лучше журавля в небе» или горькое «И зачем я так надрывался?».

В мастерской я усердно трудился, чтоб не говорили, будто я забросил работу ради занятий музыкой. Мой отец видел в моём рвении знак того, что я решил остаться в этой профессии. Мать молчала, чтобы не расстраивать его. Когда моё музыкальное будущее зависело от поступления в Венскую консерваторию, всё зашло в тупик в домашнем кругу. Я лихорадочно работал в мастерской и ничего не говорил. Моя мать тоже ничего не говорила, а мой отец думал, что я отказался от своего плана.

В этой ситуации нас навестил Адольф. С одного взгляда он понял, как обстоят дела, и немедленно вмешался. Для начала он посвятил меня в собственные дела. В Вене он узнал об изучении музыки и сказал в искушающей манере, как ему понравилось посещение опер и концертов. Воображение моей матери тоже разгорелось от этих ярких описаний, но Адольфу нужно было убедить моего отца.

Трудная задача! Что толку в блестящем красноречии, если старый обойщик не уважал искусство? Он хорошо относился к Адольфу, но видел в нём лишь молодого человека, который плохо учился в школе и был о себе слишком высокого мнения, чтобы учиться ремеслу.

Положение Адольфа было неблагоприятным, и поэтому удивительно, что он быстро убедил моего отца. Я бы понял, если бы они бурно столкнулись мнениями, – в этом случае Адольф в своей стихии выложил бы все козыри. Но всё случилось иначе, спора вообще не состоялось. Адольф делал вид, что вопрос не особо важный и что решение зависит только от отца. Он предложил временное решение: так как учебный год в Консерватории начался осенью, мне следует поехать в Вену осмотреться. Если возможности для учёбы будут соответствовать ожиданиям, я приму окончательное решение, а если нет, я вернусь домой. Адольф ненавидел компромиссы и следовал креду «всё или ничего», поэтому удивительно, что он предложил такое. Я был блаженно счастлив, так как добился цели и не расстроил отца.

В начале февраля Адольф вернулся в Вену. Его адрес остался прежним, так как он заплатил за комнату наперёд. Я помог ему отнести багаж на вокзал: четыре тяжёлых чемодана. Я спросил, что в них лежит, и он ответил: «Все мои пожитки». Это были почти одни книги. Мой друг вошёл в поезд и пожал мне руку. Когда поезд тронулся, он крикнул мне: «Скорей приезжай, Густл!»

18 февраля 1907 года от Адольфа пришла открытка с изображением коллекции доспехов Венского музея истории искусства. «Дорогой друг, (такое обращение доказывало, как сильно углубилась наша дружба после смерти его матери), – дорогой друг, я с волнением ожидаю вестей о твоём приезде. Напиши скорей, чтобы я подготовил праздничную встречу. Вся Вена ждёт тебя, поэтому приезжай скорей. Я встречу тебя». На обратной стороне он написал: «Сейчас погода улучшается. Надеюсь, и у вас погода станет лучше. Как я уже говорил, сначала ты остановишься у меня, потом посмотрим. Здесь можно достать фортепиано в «Доротеуме» всего за 50—60 флоринов. Привет тебе и твоим достопочтенным родителям от твоего друга Адольфа Гитлера». За этим шёл постскриптум: «Снова прошу тебя, приезжай скорей».

Адольф адресовал эту открытку, как обычно, Густаву Кубичеку. Иногда он писал Густав, а иногда Густаф. Он сердечно не любил моё имя Август и всегда называл меня Густл, что ближе к Густаву, чем к Августу. Вероятно, он предпочёл бы, чтобы я формально сменил имя. Он даже обращался ко мне Густав, когда писал на мой день ангела, в праздник святого Августина.

Эта открытка гораздо более жизнерадостная. Её пронизывает характерный темперамент Адольфа. «Вся Вена ждёт тебя», – пишет он и собирается подготовить «праздничную встречу». После мрачных, тягостных дней после смерти матери, Адольф почувствовал себя в Вене расслабленным и свободным, каким бы неопределённым ни было будущее. И всё же он был очень одинок. Он повторяет «приезжай скорей», даже «снова прошу тебя, приезжай скорей», что доказывает, как сильно он ждал моего приезда. Даже информация о дешёвом фортепиано должна была подтолкнуть меня быстрее приехать. Возможно, он втайне боялся, что мой отец передумает в последний момент.

Настал день отъезда 22 февраля 1907 года. Утром я ходил с матерью в церковь кармелитов. Я чувствовал, как мучителен для неё мой отъезд, хотя она упрямо держалась своего решения. Я помню характерное замечание отца, когда он увидел, что мать плачет. «Я не понимаю, почему ты так расстроена, мать, – сказал он. – Мы не просили Густла уезжать, он сам захотел». Моя матушка дала мне с собой кусок жареной свинины, большой кусок сыра, банку варенья и флягу кофе, испекла несколько булочек. Моя сумка была доверху наполнена едой.

Я отправился на вокзал после обеда; во всех отношениях я был хорошо обеспечен. Меня проводили родители, отец пожал мне руку и сказал: «Всегда поступай правильно». Матушка поцеловала меня со слезами на глазах и, когда поезд тронулся, перекрестила мой лоб. Я долгое время ощущал её нежные пальцы там, где они начертили крест.