Американский психопат, цитаты
Некоторые цитаты из романа «Американский психопат».
— Честное слово, ненавижу жаловаться — на мусор, на помойки, на болезни, на вечную грязь в этом городе, — мы-то с тобой оба знаем, какой это свинарник…
«На тротуаре жирные голуби дерутся за остатки хот-догов, трансвеститы лениво наблюдают за ними, а полицейская машина бесшумно едет не в том направлении по улице с односторонним движением».
— Ты полностью принимаешь окружающий мир, твоё тело как-то настраивается на это безумие и всё обретает смысл, а потом какой-то сумасшедший бездомный негр говорит, что хочет жить на улице.
— Один из этих молоденьких британских педиков, стажирующихся в…
— Откуда ты знаешь, что он педик? — перебиваю я.
— Британцы все педики, — пожимает плечами Прайс.
— Пицца должна быть пышной, плотной и с сырной корочкой! А здесь, блядь, корочка слишком тонкая, потому что мудозвон-повар всё перепекает! Пицца здесь пересушенная и ломкая!
Я пытаюсь привлечь внимание темнокожего вахтёра-латиноса. Он говорит по телефону с женой, или с дилером, или ещё с каким-нибудь наркоманом. Когда до него доходит, что я хочу что-то спросить, он вздыхает, закатывает глаза и просит кого-то на другом конце подождать.
— Чо надо? — мямлит он.
— Послушайте, — начинаю я самым вежливым и мягким тоном, на который только способен, — не могли бы вы передать управляющему, что у меня трещина в потолке и… — Я замолкаю.
Он смотрит на меня так, словно я переступил какую-то невидимую черту. Я начинаю размышлять, что же могло его смутить: разумеется, не «трещина», что же? «Управляющий»? «Потолок»? Может, «пожалуйста»?
«Хотя у Патриции красивое тело и я бы хотел с ней переспать, мысль о том, что нужно ласково обращаться с ней, извиниться за то, что мы не смогли попасть в «Дорсию» (хотя «Баркадия», чёрт возьми, в два раза дороже), выводит меня из себя. Сука, должно быть, злится на то, что мы не в лимузине».
«По пути мне встретилась толпа ряженых, словно на Хеллоуин, что привело меня в замешательство, поскольку я был уверен, что сейчас май. Я остановился на углу, чтобы рассмотреть их получше, и оказалось, что это было нечто под названием «гей-парад», отчего меня чуть не стошнило. Я стоял и в шоке смотрел на это, у меня в голове мутилось при мысли о том, что человек, мужчина, может гордиться тем, что он трахает другого мужчину».
— Бэйтмен, я ненавижу японцев, — кричит мне Каррузерс. — Маленькие узкоглазые уроды!
— Что, — ору я в ответ, — что ты несёшь?!
— Они ничего нового не придумывают, но они, суки, умеют воровать наши изобретения, улучшать их, а потом нам же и продавать!
«Наверное, кто-нибудь из портье специально задержал письмо, чтобы позлить меня, но это не отменяет тот факт, что я пропустил эту ебаную распродажу, и сейчас я прихожу к выводу, что этот мир, скорее, жестокое и плохое место».
«Либби пытается понять, как развернуть салфетку. Как ни странно, я не так уж разочарован: всё могло быть хуже. В конце концов, эти девушки могли быть англичанками. Мы могли пить… чай».
Когда я в последний раз звонил в «Дорсию», там повесили трубку ещё до того, как я успел спросить: «Ну, если не в следующем месяце, то, может быть, в январе?» Я поклялся себе, что когда-нибудь всё-таки закажу столик в «Дорсии» (если не в этом году, то хотя бы до того, как мне исполнится тридцать). Хотя «Дорсия» — слишком роскошное место для Шона.
Шон перезванивает в пять часов и говорит, что мы встречаемся в «Дорсии». Он только что говорил с владельцем и заказал столик на девять. Мысли путаются. Не знаю, что думать или как чувствовать себя.
Вечер. «Дорсия», девять тридцать: Шон опаздывает на полчаса. Метрдотель отказывается сажать меня за столик до появления брата. Мой худший кошмар превратился в реальность.
Хотя я пытаюсь игнорировать Бетани, насколько это допускают правила этикета, у меня ничего не выходит. Она выглядит потрясающе, как модель. Всё плывёт перед глазами. Я на пределе. Меня лихорадит, романтические порывы…
Меня, блядь, трясёт. Я кладу руки на стол, как дурак, надеясь, что под её пристальным взором они перестанут дрожать. Я не могу нормально на неё смотреть, я с трудом разворачиваю салфетку, кладу её на колени, поправляю её, играю стаканом с вином и мысленно молюсь, чтобы скорей подошёл официант. Неловкая тишина звучит громче любых звуков.
— Мне кальмаров с кедровыми орехами и ещё ломтик козьего сыра, шевр… — Я бросил взгляд на Бетани, не скривится ли она от моего неправильного произношения.
«Одна первокурсница как-то сказала мне: „Жизнь полна бесконечных возможностей“. Я доблестно пытался не подавиться солёными орешками, когда она выдала этот кладезь мудрости; я спокойно запил их пивом, улыбнулся и уставился в угол, где ребята играли в дартс».
«Слушаю рэп, пытаясь понять его популярность, потому что маленькая симпатичная блондинка, с которой я два дня назад познакомился, сказала, что слушает только рэп. Как и ожидалось, я в недоумении: негритянские голоса произносят отвратительные слова».
— Отгадываешь кроссворд? — спрашивает она, кладя папку на стол. Этот жалкий жест близости, навязываемая дружественность раздражает. Меня мысленно тошнит, я киваю, не глядя на неё.
«Я что-то говорю о тревожности, Джин пожимает плечами и кивает. Похоже, её сознание не в ладах с языком, она словно пытается рационально понять, кто я такой на самом деле, но это, разумеется, невозможно: разгадки… нет».
«И хотя вечер был совершенно неромантическим, она обнимает меня, и от неё исходит тепло, с которым я незнаком. Я обычно воображаю, что всё происходит как в кино, что события как-то укладываются в рамки сюжета, я почти слышу, как играет оркестр, почти вижу, как нас медленно облетает камера, как над головой в замедленной съёмке вспыхивает салют, как семидесятимиллиметровая картинка её губ шепчет мне: «Я хочу тебя», со звуком Dolby Surround».
«Ничто не могло укротить меня. Вскоре всё стало казаться скучным: очередной рассвет, жизни героев, влюбленности, войны, человеческие озарения. Я не чувствовал ясных, понятных эмоций, кроме алчности и отвращения. Я обладал всеми свойствами человека — плотью, кровью, кожей, волосами, — но разрушение моей личности зашло так далеко, что способность к состраданию исчезла. Я просто подражал, грубо копировал человеческое существо, работал лишь небольшой кусочек моего мозга. Происходило что-то ужасное, но я не мог понять, почему это происходит».
— Не разочаровался ли ты во мне из-за этого признания?
Как она может в принципе понять, что я ни в чём не могу разочароваться, потому что я больше ничего не ожидаю?