Архипелаг ГУЛАГ, №4. Весна 1945-го.

Глава 6. Та весна.

Даже почётно лежать в фундаменте отказано было бессмысленно покинутым, кто принял первые удары этой войны и отвратил победу чужую. Весна 45–го года в наших тюрьмах была по преимуществу весна русских пленников.

Лился поток всех, побывавших в Европе: и эмигранты Гражданской войны; и остовцы новой германской; и офицеры Красной армии, которые могли принести свободы из Европы. Но больше всего было пленников. А среди пленников больше всего было моих ровесников, ровесников Октября — кто в 1937 валил на демонстрации двадцатой годовщины и кто в начале войны составил кадровую армию, размётанную в несколько недель.

Та тюремная весна под марши Победы стала расплатой моего поколения. Это нам над люлькой пели: «Вся власть Советам!» Это мы тянулись к пионерскому горну и на возглас «Будьте готовы!» салютовали «Всегда готовы!». Это мы в Бухенвальд проносили оружие и там вступали в компартию. И мы же теперь оказались в чёрных за одно то, что остались жить. Букенвальдских узников за то и сажали в наши лагеря: как это ты мог уцелеть? Тут что–то нечисто!

Ещё когда мы разрезали Восточную Пруссию, видел я понурые колонны возвращающихся пленных — они единственные горевали, когда вокруг радовались все, — и уже тогда их безрадостность ошеломляла меня, хоть я ещё не разумел её причины.

В Бутырках я ощутил, что история нескольких миллионов русских пленных пришивает меня навсегда. Моя собственная история попадания в тюрьму показалась мне ничтожной, я забыл печалиться о сорванных погонах. Там, где были мои ровесники, только случайно не был я. Я понял, что долг мой — подставить плечо к уголку их общей тяжести — и нести до последних, пока не задавит. Советская Россия отказалась от своих издыхающих детей. «России гордые сыны» нужны были ей, пока ложились под танки, пока ещё можно было поднять их в атаку. А кормить их в плену? Лишние едоки. И лишние свидетели позорных поражений.

Первый раз Родина бездарно предала их на поле сражения — когда правительство сделало всё, что могло, для проигрыша войны: уничтожило линии укреплений, подставило авиацию под разгром, разобрало танки и артиллерию, лишило толковых генералов и запретило армиям сопротивляться. Никто честно не назовёт правительство Сталина иначе как правительством безумия и измены. Военнопленные — это были именно те, чьими телами был принят удар и остановлен вермахт.

Второй раз бессердечно предала их Родина, покидая подохнуть в плену. И теперь третий раз бессовестно она их предала, заманив материнской любовью («Родина простила! Родина зовёт!») и накинув удавку уже на границе. Один из главных военных преступников, бывший начальник Разведывательного Управления РККА генерал–полковник Голиков, руководил заманом и заглотом репатриированных. Какая же многомиллионная подлость: предать своих воинов и объявить их же предателями?!

Тупым переползом жирного короткого пальца Великий Стратег переправил через Керченский пролив в декабре 1941 — бессмысленно, для одного эффектного новогоднего сообщения — сто двадцать тысяч наших ребят — и всех без боя отдал немцам. И всё–таки почему–то не он — изменник, а они.

Лебедев, металлург и профессор, разъяснял, что Сталин — пёс: «стреляй! души! не оглядывайся!», а Горький — слюнтяй и трепач, оправдатель палачей.

Какой же помрачённости достигает монотонная государственная ложь! Даже самые ёмкие из нас способны объять лишь ту часть правды, в которую ткнулись собственным рылом. Об этом пишет Витковский по тридцатым годам: лжевредители, понимая, что сами они никакие не вредители, высказывали, что военных и священников трясут правильно. Военные, зная про себя, что они не служили иностранным разведкам и не разрушали Красной армии, охотно верили, что инженеры — вредители, а священники достойны уничтожения. Советский человек, сидя в тюрьме, рассуждал так: я–то лично невиновен, но с ними, с врагами, годятся всякие методы. Уроки следствия и камеры не просветляли таких людей, они и осуждённые сохраняли слепую веру в заговоры, отравления, вредительства, шпионаж.

Сколько войн вела Россия — и много ли мы изменников знали во всех тех войнах? Замечено ли было, чтобы измена коренилась в духе русского солдата? Но вот вдруг миллионы изменников из самого простого народа. Может быть, дело всё–таки— в государственном строе?..

Ещё давняя наша пословица оправдывала плен: «Полонён вскликнет, а убит — никогда». При Алексее Михайловиче за полонное терпение давали дворянство! Выменять своих пленных, обласкать их и обогреть была задача общества во все последующие войны. Каждый побег из плена прославлялся как высочайшее геройство. Всю Первую Мировую войну в России собирали средства на помощь нашим пленникам, и наши сестры милосердия допускались в Германию к нашим пленным, и каждый номер газеты напоминал читателям, что их соотечественники томятся в злом плену. Все западные народы делали то же и в эту войну: посылки, письма, все виды поддержки свободно лились через нейтральные страны. Западные правительства начисляли своим воинам, попавшим в плен, — и выслугу лет, и очередные чины, и даже зарплату.

Только воин Красной армии не сдаётся в плен, — так написано было в уставе. Есть война, есть смерть, а плена нет — вот открытие! Это значит: иди и умри, а мы останемся жить. Но если ты, и ноги потеряв, вернёшься из плена на костылях живым (ленинградец Иванов, командир пулемётного взвода в финской войне, потом сидел в Усть–Вымлаге) — мы тебя будем судить.

Только нашего солдата, самого ничтожного в глазах врагов и союзников, отвергла родина. Только ему наглухо закрыли дверь домой, хотя молодые души не верили: какая–то статья 58–1–6 и по ней в военное время нет наказания мягче расстрела! За то, что не пожелал солдат умереть от немецкой пули, он должен после плена умереть от советской!

Какие же пути лежали перед русским военнопленным? Законный — только один: лечь и дать себя растоптать. Хоть с опозданием — умри сейчас, раз уж не мог умереть на поле боя, и тогда тебя судить не будут. Все остальные пути ведут к столкновению с Законом.

Побег на родину — через лагерное оцепление, через пол Германии, через Польшу или Балканы — приводил в СМЕРШ и на скамью подсудимых: как это ты бежал, когда другие бежать не могут? Здесь дело нечисто!

Принято писать, что Шолохов в рассказе «Судьба человека» высказал «горькую правду» об «этой стороне нашей жизни», «открыл» проблему. Хотя в этом слабом рассказе бледны и неубедительны военные страницы (автор не знает последней войны), стандартно до анекдота описание немцев, и только жена героя удалась, но она — чистая христианка из Достоевского, — в этом рассказе о судьбе военнопленного истинная проблема плена скрыта или искажена:

1) Избран самый некриминальный случай плена — без памяти, чтобы сделать его «бесспорным», обойти всю остроту проблемы.

2) Главная проблема плена представлена не в том, что родина нас покинула, отреклась, прокляла (об этом ни слова), и именно это создаёт безвыходность, — а в том, что там среди нас выявляются предатели.

3) Сочинён фантастически–детективный побег из плена с кучей натяжек, чтобы не возникла обязательная, неуклонная процедура приёма пришедшего из плена: СМЕРШ — Проверочно–Фильтрационный лагерь. Соколова не только не сажают за колючку, как велит инструкция, но — анекдот! — он ещё получает от полковника месяц отпуска!

Сталинский закон не карал за помощь немцам строже, чем за участие в Сопротивлении, — та же статья, тот же срок. От многих партизан Родина тоже откажется.

Иногда приезжали уполномоченные от фирм, отбирали себе инженеров и рабочих. По сталинскому императиву ты и тут должен был скрыть, что ты — квалифицированный рабочий. Ты только тогда сохранил бы патриотическую чистоту, если бы остался в лагере копать землю, гнить и рыться в помойках. Тогда за чистую измену родине ты с гордо поднятой головой мог бы рассчитывать получить десять лет и пять намордника (здесь «намордник» — лишение политических прав). Теперь же за измену родине, отягчённую работой на врага, да ещё по специальности, ты с потупленной головой получал — десять лет и пять намордника! Это была ювелирная тонкость бегемота, которой так отличался Сталин!

Те наши ребята, кто из лагерей военнопленных вербовались в краткосрочных шпионов, ещё поступали чрезвычайно патриотически. Они видели в этом самый ненакладный способ вырваться из лагеря. Они представляли, что едва только немцы перебросят их на советскую сторону — они тотчас объявятся властям, сдадут своё оборудование и инструкции, вместе с добродушным командованием посмеются над глупыми немцами, наденут красноармейскую форму и бодро вернутся в строй вояк. Скажите, да по–человечески кто мог ожидать иного? как могло быть иначе? Это были ребята простосердечные, с незамысловатыми круглыми лицами, с подкупающим вятским или владимирским говорком. Они бодро шли в шпионы, имея 4-5 классов сельской школы и никаких навыков обращаться с компасом и картой.

Сталину казалось, что его страна кишит шпионами. Он предпочитал сгноить 999 невинных, но не пропустить одного всамделишного шпиона. И какое облегчение для палачей МГБ, что тысячами валящие из Европы солдаты и не скрывают, что они — добровольно завербованные шпионы! Какое разительное подтверждение прогнозов Мудрейшего из Мудрейших!

Были и такие, которые на вербовку не пошли, по специальности у немцев не работали, не были лагерными орднерами, всю войну просидели в лагере военнопленных и всё–таки не умерли, хотя это почти невероятно! Например, делали зажигалки из металлических отбросов, как инженеры–электрики Семёнов и Карпов. Неужели им–то не простила Родина сдачи в плен?

Нет, не простила! Семёнов и Карпов получили свои законные… сколько? догадливый читатель уже знает: десять и пять намордника. Будучи блестящими инженерами, они отвергли немецкое предложение работать по специальности! В 41–м году младший лейтенант Семёнов пошёл на фронт добровольно, из плена он трижды бежал, а в 45–м, после освобождения из концлагеря, был посажен как штрафник на наш танк, брал Берлин и получил орден Красной Звезды — и уже после этого только был окончательно посажен и получил срок. Вот — зеркало нашей Немезиды.

Мало кто из военнопленных пересёк советскую границу как вольный человек, а если в суете просочился, то взят был потом, хоть и в 1946-47 годах. Как и всегда, следствие начинало с положения, что ты заведомо виноват. Ты же должен был доказать, что не виноват. На выяснение судьбы могло уйти и год, и два — но ведь Родина ничего на этом не теряла: ведь ты же каждый день добывал уголёк. И если кто–то из свидетелей показал на тебя не так или свидетелей уже не оказалось в живых, — пеняй на себя, тут уж ты оформлялся как изменник родины. Если же сходилось, что вроде ты действительно немцам не служил, а главное — в глаза не успел повидать американцев и англичан (освобождение из плена не нами, а ими было сильно отягчающим обстоятельством) тогда оперативники решали, какой изоляции ты достоин. Некоторым предписывали смену места жительства (это всегда нарушает связи человека с окружением, делает его более уязвимым). Другим благородно предлагали идти работать в Вохру: как будто оставаясь вольным, человек терял личную свободу и уезжал в глушь. Третьих гуманно отпускали домой. Но преждевременно такие люди радовались! По тайным каналам спецчастей на его родину уже пошло его дело. Люди эти всё равно навек оставались не нашими, и при первой же массовой посадке, вроде 48–49 годов, их сажали уже по пункту агитации или другому подходящему.

«Эх, если б я знал!..» — вот была главная песенка тюремных камер той весны. Если б я знал, что так меня встретят! что так обманут! что такая судьба! — да неужели б я вернулся на Родину? Ни за что!! Прорвался бы в Швейцарию, во Францию! ушёл бы за море! за океан! за три океана.

Впрочем, когда пленники и знали, они поступали часто так же. Василий Александров попал в плен в Финляндию. После войны его приняли в круг русских эмигрантов, там же нашлась ему и невеста, которую он полюбил. А будущий тесть для его воспитания дал ему читать подшивку «Правды» без сглаживаний и исправлений. Он ему рассказывал и историю потоков, как в главе 2–й. И всё же… Александров бросил и невесту, и достаток, вернулся в СССР и получил, как легко догадаться, десять и пять намордника.

Не вздыхали «эх, если б я знал» (потому что знали, на что шли), и не ждали пощады и амнистии — только власовцы.

Власов под Киевом в 1941 командовал 37–й армией. Из киевского мешка он прорвался с большим отрядом. В ноябре получил от Сталина 20–ю армию, начал бои за Химками, пошёл в контрнаступление до Ржева и стал одним из спасителей Москвы. В сводке Информбюро за 12 декабря перечень генералов такой: Жуков, Лелюшенко, Кузнецов, Власов, Рокоссовский… Он стал заместителем командующего Волховским фронтом, а в марте, когда была отрезана опрометчиво наступающая на прорыв Ленинградской блокады 2–я Ударная армия, принял командование ею, в «мешке». Ещё держались последние зимние пути, но Сталин запретил отход, напротив, гнал опасно углублённую армию наступать и дальше — по развезенной болотистой местности, без продовольствия, без вооружения, без помощи с воздуха. После двухмесячного голодания и вымаривания армии (солдаты с околевших гниющих лошадей строгали копыта, варили стружку и ели) началось 14 мая 1942 немецкое наступление против окружённой армии (и в воздухе только немецкие самолёты). И лишь тогда, в насмешку, Сталин разрешил возвратиться за Волхов. И ещё были безнадёжные попытки прорваться! — до начала июля.

Так погибла 2–я Ударная Власова. Тут конечно были измена родине и жестокое предательство! Но — сталинское. Невежество и небрежность в подготовке войны, растерянность и трусость при её начале, бессмысленные жертвы армиями и корпусами, чтобы только выручить свой маршальский мундир, — какая есть горше измена для верховного главнокомандующего?

РОА не было почти до самого конца войны. Все годы несколько сот тысяч добровольных подсобников (Hilfswillige) рассеяны были по всем германским частям. Существовали добровольческие противосоветские формирования из недавних советских граждан, но с немецкими офицерами. Первыми поддержали немцев литовцы, затем из украинцев собралась добровольческая дивизия SS, из эстонцев — отряды SS. В Белоруссии — народная милиция против партизан дошла до 100 тысяч человек! Туркестанский батальон. В Крыму — татарский. Когда немцы завоевали наш Юг, число добровольческих батальонов увеличилось: грузинский, армянский, северо–кавказский и 16 калмыцких. А советских партизан на Юге почти не возникло. При отступлении с Дона ушёл с немцами казачий обоз тысяч на 15, из них половина способных носить оружие. Под Локтем (Брянская область) в 1941 ещё до прихода немцев местное население распустило колхозы, вооружилось против советских партизан и создало до 1943 года автономную область, с вооружённой бригадой в 20 тысяч человек (флаг с Георгием Победоносцем), которая называла себя РОНА — Русская освободительная народная армия. Однако подлинной всероссийской освободительной армии не создалось, хотя были фантазии и попытки к ней — от самих русских, рвавшихся к оружию освобождать свою страну, и от группы немецких военных с ограниченным влиянием, но реальным видением, что с оголтелой колонизационной политикой выиграть войну против СССР нельзя. Среди тех военных было немало прибалтийских немцев, в том числе и старой русской службы, особенно живо чувствовавших русскую обстановку, как капитан Штрик–Штрикфельдт. Эта группа тщетно пыталась убедить гитлеровские верхи в необходимости германо–русского союза. В 1942 была создана из советских военнопленных «пробная часть», которая к концу года состояла из 7 тысяч человек и понимала себя как начало РННА— Русской национальной народной армии. Добровольцев было больше, чем часть могла принять.

Власов совершал поездки по занятым областям: в марте 1943 (Смоленск–Могилёв–Бобруйск) и в апреле (Рига–Печёры–Псков–Гдов–Луга). Поездки эти воодушевили русское население, они создавали прямую видимость, что рождается независимое русское движение, что независимая Россия может воскреснуть. Выступал Власов в переполненных театрах, открыто говорил о целях освободительного движения, — что для России национал–социализм неприемлем, но и большевизм свергнуть без немцев невозможно.

8 июня 1943 года, перед Курско–Орловской битвой, Гитлер подтвердил, что русская независимая армия никогда не будет создана и русские нужны Германии только как рабочие. Гитлеру недоступно было, что единственная историческая возможность свергнуть коммунистический режим — движение самого населения, подъём измученного народа.

Что русские против нас вправду есть и что они бьются круче всяких эсэсовцев, мы вскоре отведали. В июле 1943 под Орлом взвод русских в немецкой форме защищал Собакинские выселки. Они бились с таким отчаянием, будто эти выселки построили сами. Одного загнали в погреб, к нему туда бросали ручные гранаты, он замолкал; но едва совались спуститься — он снова сёк автоматом. Лишь когда ухнули туда противотанковую гранату, узнали: ещё в погребе у него была яма, и в ней он перепрятывался от разрыва противопехотных гранат. Надо представить себе оглушённость, контузию и безнадёжность, в которой он продолжал сражаться.

Защищали они и несбиваемый днепровский плацдарм южнее Турска, там две недели шли безуспешные бои за сотни метров, свирепые бои и морозы (1943). В Восточной Пруссии в нескольких шагах от меня провели по обочине тройку пленных власовцев, а по шоссе как раз грохотал Т–34. Вдруг один из пленных вывернулся, прыгнул и ласточкой шлёпнулся под танк. И можно было его понять! Солдатскую смерть он предпочитал повешению в застенке.

Им не оставили выбора. Они не могли драться иначе. Им не оставлили выхода биться побережливее к себе. Если «чистый» плен уже признавался у нас непрощаемой изменой родине, то что ж о тех, кто взял оружие врага? Поведение этих людей наша топорная пропаганда объясняла предательством (биологическим? текущим в крови?) и трусостью. Вот уж только не трусостью! Трус ищет, где есть поблажка, снисхождение. А во «власовские» отряды вермахта их могла привести только крайность, запредельное отчаяние, невозможность дальше тянуть под большевицким режимом да презрение к собственной сохранности. Ибо знали они: здесь не мелькнёт им ни полоски пощады! В нашем плену их расстреливали, едва только слышали первое разборчивое русское слово изо рта. В русском плену, так же как и в немецком, хуже всего приходилось русским.

Всё это они предчувствовали, а нашивали–таки на левый рукав немецкого мундира щит с андреевским полем и буквами РОА.

Манифест КОНР имел большой успех среди остовцев: говорят, был поток заявлений в РОА (Свен Стеенберг пишет — 300 тысяч) — это в безнадёжные месяцы, когда Германия уже рухалась и эти несчастные заброшенные советские люди могли рассчитывать против закалённой Красной армии только на силу своего отвращения от большевизма.

Дивизия Буняченко 6 мая вступила в Прагу и в жарком бою 7 мая спасла восстание и город. Чехи встречали русских цветами в те дни, но все ли запомнили, какие русские спасали им город? У нас теперь считается, что Прагу освободили советские войска.

Во Второй Мировой войне Запад нас и Восточную Европу вгонял в рабство.

Власов заявил, что руководство РОА готово предстать перед международным судом, но выдача армий советским властям на верную смерть противоречит международному праву как выдача оппозиционного движения, — никто того писка и не услышал, американские военачальники с изумлением узнавали о существовании не советских русских и передавали их СССР.

РОА не просто капитулировала перед американцами, но молила принять капитуляцию и только дать гарантию невыдачи Советам. И средние американские офицеры иногда по простоте и обещали — все обещанья потом нарушили, пленных обманули. Но 1-ю дивизию (11 мая, под Пильзеном) и почти всю 2–ю американцы встретили вооружённой стеной: отказались брать в плен, отказались впустить в свою зону. В Ялте Черчилль и Рузвельт подписали обязательную репатриацию всех советских граждан, особенно военнослужащих, а добровольность или насильственность репатриации не была упомянута, ибо в какую ещё родину её сыны не желают возвращаться добровольно? Вся близорукость Запада сгустилась в ялтинских перьях.

Американцы не приняли капитулирующих, а советские танки проходили последние километры. Оставалось — или дать последний бой, или… 2–я дивизия боя не дала. Думали: а вдруг? Всё ж — свои… Много было случаев безоглядной или пьяной сдачи — «своим». 12 мая 1–я дивизия получила приказ в лесу: «Разойдись!» Одевались в штатское, спарывали отличия, сжигали документы, стрелялись. Ночью началась облава советских войск. Около 10 тысяч было убито или взято в плен, остальные прорвались в американскую зону, но большую часть выдали советским войскам, как и из 2–й дивизии, авиации и отдельных отрядов. Содержали в голоде, пинали и били прикладами — а охраняли слабо. Кое–кто бежал, но большая часть осталась! Доверяли Америке? Не ждали от американцев предательства? Остались ждать своей страшной судьбы, уже разлагаемые и советскими агитаторами, и самообвинениями и падением духа, — и группа за группой, генералы, офицеры, солдаты, в 45–46-х годах выданы на расправу в Советский Союз.

В Австрии же Англия коварно передала советскому командованию казачий корпус (40–45 тысяч человек), пробившийся из Югославии. Казаки были настроены биться насмерть или уезжать за океан, только не сдаваться живыми. Англичане же поставили казаков на усиленный паёк, выдавали превосходное английское обмундирование, обещали службу в английской армии, уже устраивали смотры. Поэтому не вызвало подозрения, когда они предложили казакам сдать оружие под предлогом его унификации. 28 мая всех офицеров (более 2000 человек) вызвали в Юденбург якобы на совещание с фельдмаршалом Александером о судьбах армии. В пути офицеров обманули, поставили под сильную охрану, избивали их в кровь, затем передали в охват советских танков, около которых уже стоял конвой со списками. И даже нечем было застрелиться, заколоться— всё оружие отобрали. Бросались с высокого виадука на камни и в реку. Среди выданных генералов большинство были — эмигранты, союзники этих самых англичан по Первой Мировой войне. В Гражданскую войну англичане не успели их отблагодарить, возвращали долг теперь. Потом так же обманно англичане передавали и рядовых— поездами, оплетенными колючей проволокой.

Тем временем пришёл из Италии 35–тысячный обоз «Казачий Стан» и остановился в долине Лиенца на Драве. Там были и боевые казаки, но много старых, малых и баб — и все не желали возвращаться на родные казачьи реки. Однако не дрогнули сердца англичан и не затмился их демократический разум. Английский комендант майор Девис, чьё имя верно войдёт в русскую историю, когда нужно приветливый, когда нужно безжалостный, — после обманного изъятия офицеров открыто объявил о насильственной выдаче 1 июня. Ему ответили тысячеголосными криками: «не пойдём!» Над лагерем беженцев появились чёрные флаги, в походной церкви шли непрерывные богослужения: живые служили панихиду сами по себе!.. Пришли английские танки и солдаты. Через громкоговорители распорядились садиться в грузовики. Толпа пела панихиду, священники подняли кресты, молодые составили цепь вокруг стариков, женщин и детей. Англичане избивали прикладами и дубинками, выхватывали людей, бросали их тюками в грузовики. Под напором отступавших сломался помост для священников, затем и лагерный забор, масса кинулась по мосту через Драву, английские танки отрезали путь, иные казаки семьями бросались в реку на погибель, по окрестностям английская часть ловила и стреляла беглецов. Кладбище убитых и растоптанных сохраняется в Лиенце.

В те же дни так же коварно и беспощадно англичане выдали югославским коммунистам тысячи врагов их режима (своих же союзников 1941 года!) — на бессудные расстрелы и уничтожение.

И в свободной Великобритании с её независимой прессой до сих пор никто за 25 лет не рассказал об этом предательстве, не поднял тревогу в обществе.

Весь 1946 и 1947 годы верные Сталину западные союзники продолжали выдавать ему на расправу советских граждан против их воли — и бывших военных, и гражданских, лишь бы с рук скачать эту человеческую неразбериху. Выдавали из Австрии, Германии, Италии, Франции, Дании, Норвегии, Швеции, из американских зон. В английских зонах содержались и концлагеря, не уступающие гитлеровским, например, лагерь Вольфсберг. Многие русские много лет жили на Западе с подложными документами под страхом выдачи в СССР, опасаясь англо–американской администрации, как когда–то НКВД. А где не выдавали — там беспрепятственно сновали советские агенты, средь бела дня выкрадывали людей, даже с улиц западных столиц.

Многие «власовцы», как и «шпионы на час», были молодые люди, между 1915 и 1922 годами рождения. Большинство их попало в военные формирования так же случайно, как в соседнем лагере их товарищи попадали в шпионы — зависело от приехавшего вербовщика. Вербовщики правдиво разъясняли: «Сталин от вас отказался!», «Сталину на вас наплевать!» Советский закон поставил их вне себя ещё прежде, чем они поставили себя вне советского закона.

И они записывались… Одни — чтоб только вырваться из лагеря. Другие — в расчёте перейти к партизанам — и переходили, и воевали потом за партизан, но по сталинской мерке это не смягчало их приговора. Однако в ком–то заныл позорный Сорок Первый год, ошеломляющее поражение после многолетнего хвастовства; и кто–то счёл первым виновником этих лагерей — Сталина. И они тоже потянулись заявить о себе, о своём грозном опыте: что они тоже частицы России и хотят влиять на её будущее, а не быть игрушкой чужих ошибок.

Слово «власовец» у нас звучит подобно слову «нечистоты», но так не пишется история. Четверть века спустя, когда большинство их погибло в лагерях, а уцелевшие доживают на Крайнем Севере, я хочу напомнить, что для мировой истории это явление небывалое: чтобы несколько сот тысяч молодых людей подняли оружие на своё Отечество в союзе со злейшим его врагом. Может, задуматься надо: кто ж больше виноват — эта молодёжь или седое Отечество? Биологическим предательством этого не объяснить, а должны быть причины общественные.

В ту весну много сидело в камерах русских эмигрантов. Это выглядело почти как во сне: возвращение канувшей истории. Давно были дописаны и запахнуты тома Гражданской войны, решены её дела. Деятели белого движения уже были не нашими современниками, а призраками растаявшего прошлого. Русская эмиграция, рассеянная жесточе колен израилевых, в советском представлении если и тянула ещё где свой век — то тапёрами в поганых ресторанах, лакеями, прачками, нищими, наркоманами, домирающими трупами. До войны 1941 года из наших газет, из высокой беллетристики, из художественной критики нельзя было представить (и наши мастера не помогали узнать), что русское Зарубежье — это большой духовный мир, что там развивается русская философия, там Булгаков, Бердяев, Франк, Лосский, что русское искусство полонит мир, там Рахманинов, Шаляпин, Бенуа, Дягилев, Павлова, казачий хор Жарова, там ведутся исследования Достоевского (проклятого в ту пору у нас), что существует небывалый писатель Набоков–Сирин, что ещё жив и пишет Бунин, издаются художественные журналы, ставятся спектакли, собираются съезды землячеств, где звучит русская речь, и что эмигранты–мужчины не утеряли способности брать в жёны эмигранток–женщин, а те рожать им детей, наших ровесников.

По сталинской логике должен был сажаться в лагерь всякий советский человек, поживший за границей, — как же могли эту участь обминуть эмигранты? С Балкан, из Центральной Европы, из Харбина их арестовывали по приходе советских войск, брали с квартир и на улицах, как своих. Из Франции их с цветами принимали в советские граждане, с комфортом доставляли на родину, а загребали уже тут. Более затяжно получилось с эмигрантами шанхайскими — туда руки не дотягивались в 45–м году. Но туда приехал уполномоченный от советского правительства и огласил Указ Президиума Верховного Совета: прощение всем эмигрантам! Ну, как не поверить? Не может же правительство лгать! Шанхайцы выразили восторг. Из Шанхая их брали пароходами. На некоторых совсем не кормили. От порта Находки, одного из главных перевалочных пунктов ГУЛАГа, почти всех грузили в эшелоны из товарных вагонов, как заключённых. Иных довозили до обжитых мест и 2–3 года пускали пожить, других сразу привозили в лагерь.

С ротмистром Борщом и полковником Мариюшкиным я побывал на медосмотре, и жалкий вид их голых сморщенных мощей так и остался перед моими глазами. Их арестовали в пяти минутах перед гробом, привезли в Москву за несколько тысяч километров и тут в 1945 году серьёзно провели следствие об… их борьбе против советской власти в 1919 году!

Этот ротмистр и этот полковник были кадровыми военными царской русской армии. Им обоим было уже лет за сорок, когда телеграф принёс сообщение, что в Петрограде свергли императора. В стране с зачатками юридической мысли, — какие же основания судить их, да ещё через четверть века?

Однако в 1945 году их обвиняли по пунктам 58–й статьи Уголовного кодекса, принятого… в 1926 году, то есть через 6–7 лет после окончания Гражданской войны! Классический и бессовестный пример обратного действия закона! Кроме того, статья 2 Кодекса указывала, что он распространяется лишь на граждан, задержанных на территории РСФСР. Но десница ГБ выдёргивала неграждан изо всех стран Европы и Азии! А давность к 58–й гибко не применяется. Давность применяется только к своим палачам («Зачем старое ворошить?..»), уничтожавшим соотечественников многократно больше, чем вся Гражданская война.

Что их обвиняли и судили — не доказывает их виновности даже в прошлом. Советское государство лишь мстило им за то, что они сопротивлялись коммунизму четверть столетия назад, хотя с тех пор они тянули жизнь неустроенных бездомных изгнанников.

От этих беспомощных мумий отличался полковник Константин Ясевич. Для него с концом Гражданской войны борьба против большевизма не кончилась. В отличие от большинства из нас, у него был чёткий, ясный взгляд на жизнь, а от этого — и в теле постоянная крепость, упругость, деятельность. Было ему не меньше шестидесяти, уж он пережил следствие, ждал приговора и не ждал помощи, — а сохранил молодую, розоватую кожу, изо всей камеры один делал утреннюю зарядку и оплёскивался под краном (мы же берегли калории). Когда между нарами освобождался проход, он выхаживал и эти пять–шесть метров чеканной походкой, с чеканным профилем, скрестив руки на груди и ясными молодыми глазами глядя мимо стен.

Именно потому, что мы все изумлялись происходящему с нами, а для него ничто из окружающего не противоречило его ожиданиям, — он в камере был совершенно одинок.

Его поведение в тюрьме я соразмерил через год: снова в Бутырках я узнал, что его расстреляли. Так вот что он предвидел сквозь стены непостаревшими глазами, выхаживая от стола к двери и обратно! Но нераскаянное сознание верности жизненного пути давало ему необыкновенную силу.

Мне было интересно моё поколение соотечественников, очутившихся там. Они росли при хорошем семейном надзоре, при скромных или даже скудных семейных достатках. Они были прекрасно воспитаны и хорошо образованы. Они росли, не зная страха и подавления. Они выросли так, что пороки века, охватившие всю европейскую молодёжь (лёгкое отношение к жизни, бездумность, прожигание, высокая преступность), их не коснулись — потому что они росли как бы под сенью неизгладимого несчастья их семей. Во всех странах, где они росли, — только Россию они чли своей родиной. Духовно воспитывались они на русской литературе, тем более любимой, что на ней и обрывалась их родина, что физическая родина не стояла за ней.

Отток значительной части духовных сил, происшедший в Гражданскую войну, увёл от нас большую и важную ветвь русской культуры. И каждый, кто истинно любит её, будет стремиться к воссоединению обеих ветвей — метрополии и зарубежья. Лишь тогда она достигнет полноты и обнаружит способность к неущербному развитию. Я мечтаю дожить до того дня.

А.И. Солженицын