Архипелаг ГУЛАГ, №5. Законы и процессы — начало.

Глава 8. Закон – ребёнок.

Суды судили и казнили, но параллельно им и независимо от них шла внесудебная расправа. М. Лацис даёт цифры за полтора года (1918 и половина 1919) и только по двадцати губерниям Центральной России: ЧК расстреляла бессудно 8389 человек, арестовала — 87000.

В 1907 издан сборник статей «Против смертной казни», где приводится перечень всех приговорённых к казни с 1826 по 1906. Он насчитывает 1397 имён, из них 233 людям приговор заменили, а 270 человек не разыскали (польские повстанцы сбежали на Запад). Остаётся 894 человека. Эта цифра за 80 лет в 255 раз жиже [только] чекистской! — а чекистская дана меньше, чем по половине губерний — обильные расстрелы на Северном Кавказе и Нижней Волге сюда не вошли.

Составители сборника приводят и предположительную (натянутую в желаемом направлении) статистику, по которой приговорено к смерти (не обязательно казнено, ведь много миловали) за 1906 год — 1310 человек. Это — ответ на революционный террор, и о нём есть ещё цифра: 950 казней за 6 месяцев. Чекистская цифра всё равно втрое гуще — да это ещё по 20 губерниям, без судов и трибуналов. А суды?

Суды свободны в выборе репрессий, могут неограниченно применять их — могут лишать свободы на неопределённый срок, до особого распоряжения. Приговоры всех судов — окончательные и не подлежат обжалованию.

Данишевский (1920, под грифом секретно): «Революционные военные трибуналы — это органы уничтожения, изоляции, обезврежения и терроризирования врагов Рабоче–Крестьянского отечества и только во вторую очередь — это суды, устанавливающие степень виновности данного субъекта».

ЧК — это внесудебная расправа. Ревтрибунал — упрощённый, немилосердный, но отчасти как бы суд. А между ними орган судебной расправы — Революционный Военный Трибунал!

После победы на Юге с весны 1920 была директива по Реввоентрибуналам уменьшить расстрелы — за первое полугодие их было только 1426 — без Ревтрибуналов, без Желдортрибуналов, без Трибуналов Вохры, без ЧК, без Особых Отделов! Вспомним столыпинскую цифру 950, остановившую анархию убийств по всей России, вспомним и 894 человека за 80 лет России. А летом 1920 началась польская война — и только за июль–август насудили Реввоентрибуналы (без… без… без…) — 1976 расстрелов.

Данишевский: «Расстрел — не наказание, а физическое уничтожение врага рабочего класса, и может применяться в целях запугивания (террора)». «В Реввоентрибуналах отпадает смысл апелляционного права, установленного буржуазией… При Советском строе эта волокита никому не нужна». «Устанавливать практику апелляции недопустимо… право подавать кассационные жалобы отрицается». «Приговор приводить в исполнение почти немедленно, чтобы эффект репрессии был как можно сильнее», «необходимо у преступников отнять всякую надежду отменить или изменить приговор». «Революционный Военный Трибунал — это необходимый и верный орган Диктатуры Пролетариата, долженствующий через неслыханное разорение, через океаны крови и слёз провести рабочий класс… в мир свободного труда, счастья трудящихся и красоты».

Каждое взятие города в ходе Гражданской войны отмечалось расстрелами во дворе ЧК и заседаниями Трибунала. Для того чтоб получить пулю, не надо было быть белым офицером, сенатором, помещиком, монахом, кадетом или эсером. Лишь мягких и немозолистых рук было довольно для расстрельного приговора. Но в Ижевске и Воткинске, Ярославле и Муроме, Козлове и Тамбове мятежи недёшево обошлись и корявым рукам. Там расправлялись с простыми крестьянами. Многочисленные крестьянские волнения и восстания с 18–го по 21–й год не украсили «Истории Гражданской войны», никто не снимал толпы с кольями, вилами и топорами, идущие на пулемёты, а потом со связанными руками — на расстрел. Сапожковское восстание так и помнят в одном Сапожке, пителинское — в одном Пителине. За полтора года по 20 губерниям число подавленных восстаний — 344.

Крестьянские восстания с 1918 года обозначили словом «кулацкие», ибо не могли же крестьяне восставать против рабоче–крестьянской власти! Но всякий раз восставало не три избы в деревне, а вся деревня. Масса бедняков вилами и топорами не убивала восставших «кулаков», а вместе с ними шла на пулемёты.

А сколько ещё затягивало в жернова случайных людей, уничтожение которых составляет неизбежную половину всякой революции?

При объявлении всеобщей обязательной мобилизации в Красную армию (через год после: «Долой войну! Штык в землю! По домам!») в одной только Рязанской губернии до сентября 1919 «выловили и отправили на фронт 54 697 человек» (а сколько–то ещё на месте пристрелили). Толстовец Е–в отказывался от военной службы по религиозным соображениям. Его мобилизовали насильно, но он не берёт оружия, не ходит на занятия. Комиссар части передаёт его в ЧК с запиской: «не признаёт советской власти». Допрос: «Немедленно соглашайся воевать, иначе тут и застрелим!» Но Е–в твёрд: он не может воевать, он — приверженец свободного христианства. Ожидая каждый день смерти и наблюдая расстрелы из окна, Е–в просидел 37 дней. Его расстрел заменили 15 годами строгой изоляции.

«Военный заговор 1919 года ВЧК ликвидировал в порядке внесудебной расправы, чем и доказал его наличие».

ВЦИК имеет право вмешиваться в любое судебное дело. «ВЦИК милует и казнит по своему усмотрению». Крыленко: «Всё это выгодно отличает нашу систему от фальшивой теории разделения властей, теории о независимости судебной власти». Свердлов: «Хорошо, что у нас законодательная и исполнительная власть не разделены. Все проблемы можно быстро решать».

Крыленко: «Люди — не люди, а носители определённых идей. Каковы бы ни были индивидуальные качества подсудимого, его можно оценивать только с точки зрения классовой целесообразности».

То есть ты можешь жить, только если это целесообразно для «рабочего класса». А «если эта целесообразность потребует, чтобы карающий меч обрушился на головы подсудимых, то никакие убеждения словом не помогут». Тогда многие жили и вдруг узнали, что существование их — нецелесообразно.

Крыленко: «Не то ложится тяжестью на подсудимого, что он уже сделал, а то, что он сможет сделать, если его теперь же не расстреляют. Мы охраняем себя не только от прошлого, но и от будущего».

Дело «церковников» (11–16 января 1920)

Основные подсудимые: А.Д. Самарин — бывший обер–прокурор Синода; Кузнецов — профессор церковного права Московского университета; московские протоиереи Успенский и Цветков.

Их вина: они создали «Московский Совет Объединённых Приходов», а тот создал из верующих 40-80 лет добровольную охрану Патриарха (безоружную) с задачей: при опасности Патриарху от властей — собирать народ набатом и по телефону и толпой потом идти за Патриархом и просить (вот она, контрреволюция!) Совнарком отпустить Патриарха! Какая древнерусская, святорусская затея! — по набату собраться и валить толпой с челобитьем!..

Вторая вина подсудимых: по всей стране реквизируют церковное имущество (ещё закрывают монастыри, отнимают земли и угодья) — Совет же приходов взывал к мирянам: сопротивляться реквизициям битьём в набат.

И третья вина: непрерывная подача заявлений в Совнарком о глумлениях работников над Церковью, о грубых кощунствах и нарушениях закона о свободе совести. Заявления эти хоть и не удовлетворяли, но они «дискредитировали работников».

Что ж можно потребовать за эти ужасные преступления? Да только расстрел! Как Крыленко и потребовал.

В звенигородский монастырь явились совработники к игумену Ионе, велели выдать мощи преподобного Саввы. Совработники не только курили в храме (и в алтаре) и не снимали шапок, но и плевали в череп Саввы. Были и другие кощунства. Это привело к набату, народному мятежу и убийству кого–то из совработников.

Почти по всем Трибуналам Республики прокатились подобные «процессы церковников». Судилось духовенство, псаломщики и активные прихожане — представители неблагодарной «православной церкви, освобождённой Октябрьской революцией».

Судебное и внесудебное преследование Церкви началось ещё в 1918 году и уже тогда достигло остроты. В октябре 1918 патриарх Тихон писал Совнаркому, что нет свободы церковной проповеди, что «уже заплатили кровью мученичества многие смелые церковные проповедники… Вы наложили руку на церковное достояние, собранное поколениями верующих людей, и нарушили их посмертную волю». «Казнят епископов, священников, монахов и монахинь, ни в чём не повинных, а просто по огульному обвинению в расплывчатой и неопределённой контрреволюционности». Правда, с подходом Деникина и Колчака остановились, чтоб облегчить православным защиту революции. Но едва Гражданская война стала спадать — снова взялись за Церковь, и прокатилось по Трибуналам, и в 1920 ударили по Троице–Сергиевой лавре, добрались до мощей Сергия Радонежского, перетряхнули их в московский музей. Циркуляр Наркомюста (25 августа 1920) ликвидировал все святые мощи, ибо они затрудняли светоносное движение к новому справедливому обществу.

Патриарх цитирует Ключевского: «Ворота лавры Преподобного затворятся и лампады погаснут над его гробницей только тогда, когда мы растратим без остатка весь духовный нравственный запас, завещанный нам нашими великими строителями земли Русской, как Преподобный Сергий».

Крыленко: «Нет нужды добивать отдельных представителей интеллигенции потому, что эта социальная группа отжила свой век». Дочери Толстого, Александре Львовне, дали три года концлагеря за то, что она ставила самовар на беседах интеллигентов.

Русский историк С.П. Мельгунов попал в число главных подсудимых. В эмиграции писал: «Никаких улик у следствия не было, ни одного документа в деле не оказалось. Весь обвинительный материал был из показаний самих подсудимых…»

А на суде? Мельгунов: «Революционная традиция [интеллигенции] требовала известного героизма, а в душе не было нужного пафоса. Превратить суд в демонстрацию протеста — означало сознательно ухудшить своё и чужое положение».

Вот так легко попадалась на чекистский крючок, сдавалась и гибла русская интеллигенция, такая свободолюбивая, непримиримая и несгибаемая при царе — когда за неё и не брались.

Глава 9. Закон мужает.

Богат был гласными судебными процессами 1922 год — первый мирный год. Война прошла, и суды оживились, как и в 1945 и в 1948.

Дело о самоубийстве инженера Ольденборгера (февраль 1922).

В.В. Ольденборгер 30 лет проработал на московском водопроводе и стал его главным инженером ещё в начале века. Прошёл Серебряный Век искусства, четыре Государственных Думы, три войны, три революции — а вся Москва пила воду Ольденборгера. Он не был женат, у него не было детей, во всей жизни его был только этот водопровод. В 1905 он не допустил на водопровод солдат охраны, «потому что солдаты могут поломать трубы или машины». На второй день Февральской революции он сказал рабочим идти по местам, вода должна идти. И в октябрьских боях он заботился только о сохранении водопровода.

Он сказал рабочему: «Советская власть не продержится и двух недель». Крыленко откровенничал с Верхтрибом: «Так думали тогда не только спецы, — так думали не раз и мы».

Коммунисты сразу стали главного инженера поправлять, учить и без его ведома перемещать рабочих. Дело не лучше стало идти, а хуже! Ольденборгер назвал действия нового начальника водопровода — самодурством! Вот тогда–то стало ясно, что «инженер Ольденборгер предаёт интересы рабочих и противится диктатуре рабочего класса». Проверочные комиссии однако находили, что всё в порядке и вода идёт нормально. Рабкриновцы докладывали в РКИ: Ольденборгер хотел «разрушить, испортить, сломать водопровод в политических целях», да не умел это сделать. Вожди рабочих говорили, что главный инженер «организует технический саботаж» и надо не верить ему и во всём сопротивляться. И всё равно работа не исправилась, а пошла хуже!..

Особенно ранило рабкриновцев и профсоюзников то, что большинство рабочих стояли на стороне Ольденборгера и не видели его саботажа. На выборах в Моссовет от водопровода рабочие выдвинули Ольденборгера. Комячейка объявила свою резолюцию: «Ольденборгер — центр и душа саботажа, в Моссовете он будет нашим политическим врагом!» Рабочие ответили шумом и криками «неправда!», «врёте!».

Главного инженера исключили из коллегии по управлению водопроводом, создали для него постоянную обстановку следствия, непрерывно вызывали его в комиссии, допрашивали и давали срочные задания. Каждую его неявку заносили в протоколы «на случай будущего судебного процесса». А вода уже четвёртый год всё шла по трубам, москвичи пили и ничего не замечали…

Тогда тов. Седельников написал статью «о катастрофическом состоянии водопровода», что водопровод качает воду под землю и «сознательно подмывает фундамент всей Москвы» (заложенный ещё Иваном Калитой). Комиссия Моссовета нашла: «состояние водопровода удовлетворительное, техническое руководство рационально». Ольденборгер опроверг все обвинения.

Седельников донёс в ВЧК! Он «видит сознательное разрушение водопровода Ольденборгером», «контрреволюционную организацию». Но тут Ольденборгеру «зарезали» заказ на новые заграничные котлы (старые в РСФСР было починить невозможно) — и он кончает с собой.

Рабочих, свидетельствующих против Седельникова и рабкриновцев, Трибунал «третировал с лёгкостью». Однако Крыленко сгущает бодро: «Заведомо ложные доносы государственным учреждениям… при увеличивающих вину обстоятельствах (сведение личных счётов)… использование служебного положения… политическая безответственность… злоупотребление властью и авторитетом советских работников и членов РКП(б)… дезорганизация работы на водопроводе… ущерб Моссовету и Советской России, потому что мало таких специалистов… заменить невозможно… Верховный Революционный Трибунал должен сказать своё веское слово… Уголовная кара должна лечь со всей суровостью!.. Мы не шутки пришли играть здесь!..»

Батюшки, что ж им теперь? Неужели… ? Читатель привык и подсказывает: всех рас… Совершенно верно. Всех рассмешить: ввиду чистосердечного раскаяния подсудимых приговорить их к… общественному порицанию!

Поволжье и Церковь

Отделение Церкви от государства понималось государством так, что храмы и всё, что в них, отходит к государству. В 1918 году приступили к церковным конфискациям, однако это вызвало слишком большое народное возмущение. В разгоравшуюся Гражданскую войну диалог коммунистов и христиан отложили.

В конце Гражданской войны разразился небывалый голод в Поволжьи. Так как он не украшает победителей, то о нём буркают у нас две строки. А голод этот был до людоедства, такого не знала Русь и в Смутное Время. Это стараются забыть, это не красит. Причину всякого голода сталкивали на «кулаков». Короленко объясняет повальное обнищание страны: это — от падения производительности (трудовые руки заняты оружием) и от падения крестьянского доверия и надежды хоть малую долю урожая оставить себе. Когда–нибудь подсчитают и многомесячные многовагонные поставки продовольствия по Брестскому миру — из России, даже из областей будущего голода, — в Германию.

Поволжане ели своих детей потому, что большевики захватили силой власть и вызвали Гражданскую войну. Но гениальность политика в том, чтоб извлечь успех и из народной беды: пусть попы накормят Поволжье, ведь они — христиане, они — добренькие!

1) Откажут — и голод переложим на них, и церковь разгромим;
2) согласятся — выметем храмы;
3) во всех случаях пополним валютный запас.

Ещё в августе 1921, в начале голода, Церковь создала комитеты для помощи голодающим, начали сбор денег. Но прямая помощь Церкви голодающим подрывала диктатуру пролетариата. Комитеты запретили, а деньги отобрали в казну. Патриарх обращался за помощью к Папе Римскому и к архиепископу Кентерберийскому — но и тут оборвали его, разъяснив, что вести переговоры с иностранцами уполномочена только советская власть. Да и не из чего раздувать тревогу: писали газеты, что власть имеет все средства справиться с голодом и сама. А на Поволжьи ели траву, подмётки и дверные косяки.

В декабре 1921 Помгол (государственный комитет помощи голодающим) предложил Церкви пожертвовать для голодающих церковные ценности — не все, но не имеющие богослужебного канонического употребления. Патриарх согласился, Помгол составил инструкцию: все пожертвования — добровольно!

И так всё могло распылиться в компромиссе, обволакивающем пролетарскую волю. Декрет ВЦИК 26 февраля: изъять из храмов все ценности — для голодающих!

Патриарх написал Калинину — тот не ответил. Тогда 28 февраля Патриарх издал новое послание: с точки зрения Церкви подобный акт — святотатство, и мы не можем одобрить изъятия.

Может быть, руководители христианской Церкви не должны были отвлекаться мыслями: а нет ли у советской власти других ресурсов и кто довёл Волгу до голода; не должны были держаться за эти ценности, не в них возникнет новая крепость веры. Но и надо представить себе положение этого несчастного Патриарха, избранного уже после Октября, короткие годы руководившего Церковью только теснимой, гонимой, расстреливаемой — и доверенной ему на сохранение.

Тут же в газетах началась беспроигрышная травля Патриарха и высших церковных чинов, удушающих Поволжье костлявой рукой голода! И чем твёрже упорствовал Патриарх, тем слабей становилось его положение. Началось движение и среди духовенства — уступить ценности.

Петроградский митрополит Вениамин пребывал в бессомненном порыве: «это — Богово, и мы всё отдадим сами». Не надо изъятия, пусть это будет вольная жертва. Он тоже хотел контроля духовенства и верующих: сопровождать церковные ценности до превращения в хлеб для голодающих.

В Петрограде всё складывалось мирно. Вениамин огласил: «Православная Церковь готова всё отдать на помощь голодающим и только в насильственном изъятии видит святотатство». Митрополит сказал: «Самая главная тяжесть — рознь и вражда. Но будет время — сольются русские люди. Я сам во главе молящихся сниму ризы с Казанской Божьей Матери, сладкими слезами оплачу их и отдам».

И опять вымазывается компромисс! Пары христианства отравляют революционную волю. Такое единение и такая сдача ценностей не нужны голодающим Поволжья! Сменяется бесхребетный состав Петропомгола, газеты взлаивают на «дурных пастырей» и «князей церкви», и разъясняется церковным представителям: не надо никаких ваших жертв и никаких с вами переговоров! всё принадлежит власти — и она возьмёт, что считает нужным. И началось в Петрограде, как и всюду, принудительное изъятие со столкновениями. Появились основания начать церковные процессы.

Московский церковный процесс (26 апреля — 7 мая 1922)

17 подсудимых, протоиереев и мирян, обвинённых в распространении патриаршего воззвания. Это обвинение важней сдачи или несдачи ценностей. Протоиерей А.Н. Заозерский ценности сдал, но считает насильственное изъятие святотатством, — и стал центральной фигурой процесса — и будет расстрелян. Что и доказывает: не голодающих важно было накормить, а сломить в удобный час Церковь.

5 мая вызван в Трибунал свидетелем патриарх Тихон. Хотя публика в зале подобранная, подсаженная (в этом 1922 год не сильно отличается от 1937 и 1968), но так ещё въелась закваска Руси, что при входе Патриарха поднимается принять его благословение больше половины присутствующих.

7 мая выносится приговор: из семнадцати подсудимых — одиннадцать к расстрелу. (Расстреляют пятерых.) Ещё через неделю Патриарха отстранили и арестовали. Его отвозят в Донской монастырь и там будут содержать в заточении, пока верующие привыкнут к его отсутствию.

Ещё через две недели арестовывают и митрополита Вениамина. Он не был высокий сановник Церкви, ни даже — назначенный, как все митрополиты. Весною 1917 — впервые со времён древнего Новгорода — избрали митрополита в Москве (Тихона) и в Петрограде (Вениамина). Общедоступный, кроткий, частый гость на заводах и фабриках, популярный в народе и в низшем духовенстве, — их голосами и был избран Вениамин.

На Невском и на повороте с Невского что ни день густо стоял народ, а при провозе митрополита многие опускались на колени и пели «Спаси, Господи, люди Твоя!» Тут же, на улице, как и в здании суда, арестовывали слишком ретивых верующих. В зале большая часть публики — красноармейцы, но и те всякий раз вставали при входе митрополита в белом клобуке. А обвинитель и Трибунал называли его врагом народа.

Митрополит Вениамин обвиняется в том, что злонамеренно вступил в соглашение с… Советской властью и тем добился смягчения декрета об изъятии ценностей.

Были выслушаны только свидетели обвинения, а свидетелей защиты не допустили к показаниям. Обвинитель Смирнов требовал «шестнадцать голов». Обвинитель Красиков воскликнул: «Православная церковь — контрреволюционная организация. Следовало бы посадить в тюрьму всю Церковь». Программа вскоре почти удалась — хорошая база для Диалога коммунистов и христиан.

Трибунал приговорил к смерти десятерых. ВЦИК шестерых помиловал, а четверо, включая митрополита Вениамина, расстреляны.

Не забывайте о принципе провинциальной множественности. Там, где было два церковных процесса, там было их двадцать два.

Шесть статей Кодекса предусматривали своим высшим пределом расстрел. Это не удовлетворило Ленина. Ильич добавил ещё шесть статей, по которым необходим расстрел, в том числе — пропаганда и агитация… в частности — призыв к пассивному противодействию правительству, к массовому невыполнению воинской или налоговой повинности. То есть как Выборгское воззвание, за что царское правительство врезало по три месяца тюрьмы.

Ильич пояснил наркому юстиции: «Надо расширить применение расстрела… (с заменой высылкой за границу) ко всем видам деятельности меньшевиков, эсеров и т.п.; связать эти деяния с международной буржуазией».

Расширить применение расстрела! Террор — это средство убеждения!

Ленин: «Открыто выставить положение, мотивирующее и оправдывающее террор. Суд должен не устранить террор; обещать это было бы самообманом или обманом, а обосновать и узаконить его. Формулировать надо как можно шире, ибо только революционное правосознание и революционная совесть поставят широкие условия применения».

Комментировать это мы не берёмся. Тут уместны тишина и размышление.

Процесс эсеров (8 июня — 7 августа 1922)

Обвинения: эсеры — инициаторы Гражданской войны! Разбитые оружейно, они не покаялись политически. Они не признали Брестского мира — того законного и спасительного мира, который отрубал у России часть туловища.

Следующее обвинение: летом и осенью 1918 года, когда кайзеровская Германия еле достаивала свои последние месяцы, а советское правительство, верное Брестскому договору, поддерживало Германию поездами продовольствия и золота, — эсеры предательски раздумывали… взорвать путь перед одним таким поездом и оставить золото на родине — то есть они «готовились к преступному разрушению народного достояния — железных дорог». Тогда ещё не стыдились и не скрывали вывоз русского золота, но никто не подумал, что если стальные рельсы — народное достояние, то, может быть, и золотые слитки?

«Партия эсеров уже в том виновна, что не донесла на себя». Это — открытие юридической мысли в новом Кодексе, это — мощёная дорога, по которой покатят в Сибирь благодарных потомков.

Выпаливает Крыленко: «ожесточённые вечные противники» — вот кто такие подсудимые! А тогда и без процесса ясно, что с ними надо делать.

Два Интернационала спокойно наблюдали четыре года, как большевики режут, жгут, топят, стреляют и давят страну, это понималось как грандиозный социальный эксперимент. Но когда объявила Москва, что 47 эсеров судит Верховный Трибунал — социалисты Европы забеспокоились.

В зале было 1200 человек, но из них только 22 родственника 22–х подсудимых, а остальные все — коммунисты, переодетые чекисты, подобранная публика. Крики публики прерывали подсудимых и защитников. Переводчики искажали для защитников смысл процесса, для процесса — слова защитников, их ходатайства Трибунал отвергал с издёвкой, свидетели защиты не были допущены, стенограммы велись так, что нельзя было узнать собственных речей.

Тут узнаётся много знакомых будущих черт, но поведение подсудимых ещё не сломлено, ещё не вынудили их говорить против самих себя. Их ещё поддерживает традиционное обманное представление левых партий, что они — защитники интересов трудящихся. Подсудимый Либеров говорит: «Я виновен в том, что в 1918 году недостаточно работал для свержения власти большевиков». Подсудимый Берг: «Считаю себя виновным перед рабочей Россией в том, что не смог со всей силой бороться с так называемой рабоче–крестьянской властью».

«Приговор должен быть один — расстрел всех до одного»! Но, оговаривается Крыленко, поскольку дело у мира на виду, — сказанное прокурором «не является указанием для суда», которое бы тот был «обязан принять к сведению или исполнению». Хорош же тот суд, которому это надо объяснять!

После призыва прокурора к расстрелу — подсудимым предложили раскаяться и отречься от партии. Все отказались. А Трибунал в своём приговоре проявил дерзость: он изрёк расстрел не «всем до одного», а только двенадцати человекам. Остальным — тюрьмы и лагеря.

ВЦИК: расстрельный приговор утвердить, но исполнение приостановить. Дальнейшая судьба осуждённых будет зависеть от поведения эсеров на свободе (включая заграничных). Если будет продолжаться хотя бы подпольно–заговорщицкая работа — эти 12 будут расстреляны.

Так их подвергли пытке смертью: любой день мог стать последним. Из доступных Бутырок их скрыли в Лубянку, лишили свиданий, писем и передач — некоторых жён арестовали и выслали из Москвы.

Члены правящей партии прочли тогда шестьдесят номеров «Правды» о процессе — и все говорили — да. Никто не вымолвил — нет. И чему они потом удивлялись в 37–м? На что жаловались? Разве не были заложены все основы бессудия — внесудебной расправой ЧК, судебной расправой Реввоентрибуналов, этими ранними процессами и этим юным Кодексом? Разве 1937 не был тоже целесообразен (целям Сталина, а может быть и Истории)?

А.И. Солженицын