Архипелаг ГУЛАГ, №7. Смертная казнь, голодовки, условия жизни.
Глава 11. К высшей мере.
В Уложении Алексея Михайловича наказывали смертной казнью в 50 случаях, в воинском уставе Петра уже в 200. Елизавета не отменяла смертных законов, но не применила их ни разу за все 20 лет царствования. Притом вела Семилетнюю войну — и обошлась. Для середины XVIII века пример удивительный.
При Павле отмена смертной казни была подтверждена, а воевали много, но без трибуналов. Во всё долгое царствование Александра I вводилась смертная казнь только для воинских преступлений, учинённых в походе (1812). Смертная казнь за государственные преступления не отменялась, но была отменена для всех преступлений, судимых обычными судами.
Сколько же человек казнили в России? Подсчёты либеральных деятелей 1905–07 годов: за 80 лет 894 казни, по 11 человек в год. Знаток русского уголовного права Н.С. Таганцев: до 1905 года смертная казнь в России была мерой исключительной, за тридцать лет с 1876 до 1905 (время народовольцев и террористических актов, массовых забастовок и крестьянских волнений, в которое создались и окрепли все партии будущей революции) было казнено 486 человек, 17 человек в год. Это вместе с уголовными казнями! В Шлиссельбурге с 1884 по 1906 казнено… 13 человек. За годы революции число казней взметнулось: с 1905 по 1908 было казнено около 2200 человек, 45 человек в месяц. Казнили в основном за террор, убийство, разбой.
Временное правительство отменило смертную казнь. В июле 1917 оно возвратило её для Действующей армии и фронтовых областей — за воинские преступления, убийства, изнасилования, разбой и грабёж. Лозунг большевиков к перевороту был: «Долой смертную казнь, восстановленную Керенским!»
В Смольном в ночь с 25 на 26 октября возникла дискуссия: не отменить ли навечно смертную казнь? И Ленин тогда высмеял утопизм своих товарищей, он–то знал, что без смертной казни не продвинуться в сторону нового общества. Однако, с 28 октября 1917 казнь всё–таки отменили. Хотя как отменили? В начале 1918 Троцкий велел судить адмирала Алексея Щастного за то, что он отказался потопить Балтфлот. Председатель Верхтриба Карклин ломаным русским языком приговорил: «расстрелять в 24 часа». В зале заволновались: отменена! Обвинитель Крыленко разъяснил: «Отменена — смертная казнь, а Щастного мы не казним — расстреливаем». И расстреляли.
Смертную казнь восстановили во всех правах с июня 1918. Лацис: по двадцати центральным губерниям России за 16 месяцев было расстреляно более 16 тысяч человек — более тысячи в месяц. (За 80 лет инквизиции (1420–1498) по всей Испании было осуждено на сожжение 10 тысяч человек — 10 человек в месяц.) А ещё же — Реввоентрибуналы с их тысячными месячными цифрами. И Желдортрибуналы. Россию опьянила наступившая в 1918 эра казней.
Ещё страшней потопление барж с несосчитанными сотнями людей, офицеров и других заложников. Во всех наших веках от Рюрика не было таких жестокостей и стольких убийств, какими большевики сопровождали и закончили Гражданскую войну.
Смертная казнь отменялась… в январе 1920 года, но тот декрет не распространялся на Реввоентрибуналы, а только на ЧК и тыловые Трибуналы. Поэтому предназначенных к расстрелу передвигали.
«Ввиду отмены смертной казни предлагаем всех лиц, кои подлежат высшим мерам наказания, — отправлять в полосу военных действий, куда декрет об отмене смертной казни не распространяется.
15 апреля 1920 года. Управляющий особ. отд. ВЧК. Ягода».
Тюрьмы предварительно очистили широкими расстрелами заключённых, могущих попасть «под декрет». «В Бутырской тюрьме уже после подписания декрета об отмене смертной казни расстреляли ночью 72 человека. Это было кошмарно по своей подлости».
Декрет действовал всего 4 месяца, пока снова в тюрьмах не накопилось. 28 мая 1920 права расстрела были возвращены ВЧК.
По убийствам, грабежам и изнасилованиям к 10–летию Октября расстрел отменили. А к 15–летию Октября добавили смертную казнь по закону от «седьмого–восьмого», который обещал пулю за каждую государственную кроху.
В 1932–33 стреляли особенно рьяно. В одних только ленинградских Крестах в декабре 1932 ожидало своей участи единовременно 265 смертников — а за год и за тысячу завалило.
И что ж это были за злодеи? Откуда набралось столько заговорщиков и смутьянов? Сидело там шесть колхозников, которые после колхозного (их же руками!) покоса сделали по кочкам подкос для своих коров. ВЦИК не помиловал шесть этих мужиков, их расстреляли! Если бы Сталин никого больше не убил, то только за этих шестерых мужиков я бы считал его достойным четвертования! Впрочем, Ленин с Троцким не лучше. Начинали — они.
ВЦИК бы отменил высшую меру, раз это было обещано, — да в 1936 Сталин отменил сам ВЦИК. И «высшая мера» наказания стала, а не защиты. Расстрелы 1937–38 годов даже для сталинского уха не умещались в «защиту».
Слухи павших ежовцев 1939–40 годов бродили под бутырскими сводами. Говорили ежовцы (они–то знали!), что в два эти года расстреляли по Союзу полмиллиона «политических» и 480 тысяч блатарей. По другим источникам, к 1 января 1939 расстреляно 1 миллион 700 тысяч человек.
Сколько было мест расстрела? Более полутора сотен. В Пскове под многими церквами в бывших кельях отшельников были устроены пыточные и расстрельные помещения НКВД. Ещё в 1953 в эти церкви не пускали экскурсантов. Перед реставрацией оттуда кости вывозили грузовиками. В главном здании ГПУ Краснодара в 1937–38 каждую ночь расстреливали больше 200 человек!
В годы советско–германской войны применение смертной казни расширялось и обогащалось по формам (с апреля 1943 — указ о повешении).
Все эти события несколько замедлили обещанную отмену смертной казни, однако в мае 1947 Сталин отменил смертную казнь в мирное время (с заменой на 25 лет).
12 января 1950 издан указ противоположный: «ввиду заявлений от национальных республик, профсоюзов, крестьянских организаций (все крестьянские организации растоптал Милостивец ещё в год Великого Перелома), а также от деятелей культуры» (вот это правдоподобно) возвратили смертную казнь для накопившихся «изменников родины, шпионов и подрывников–диверсантов».
Как вернули привычную головорубку, так и потянулось: 1954 — за умышленное убийство; май 1961 — за хищение государственного имущества, подделку денег и террор в местах заключения (кто стукачей убивает и пугает лагерную администрацию); июль 1961 — за нарушение правил о валютных операциях; февраль 1962 — за посягательство (замах рукой) на жизнь милиционеров и дружинников, за изнасилование и взяточничество. Но всё это — временно, впредь до полной отмены. И сегодня так записано. И выходит, что дольше всего мы без казни держались при Елизавете Петровне.
Наша судьба угодить в смертную камеру не решается тем, что мы сделали или не сделали, — она решается внешними обстоятельствами. Например, обложен блокадой Ленинград. Что должен думать его руководитель, Жданов, если не будет смертных казней? Что Органы бездействуют? Должны быть вскрыты крупные подпольные заговоры, руководимые немцами извне. Почему при Сталине в 1919 такие заговоры вскрыли, а при Жданове в 1942 их нет? Заказано — сделано! Намечается корреспондент Игнатовский, — у него окна выходят на Неву, и он вынул белый носовой платок высморкаться — сигнал! А ещё он любит беседовать с моряками о технике. Засечено! Игнатовский взят. Итак, назовите сорок членов вашей организации. Называет. По такому списку всех расстреливают. И что же от вас зависело?
И вот расстреляли сперва тысячи, потом сотни тысяч. Мы вздыхаем, проклинаем. И всё–таки — это цифры. Они поражают ум, потом забываются. А если б родственники расстрелянных сдали бы в издательство фотографии своих казнённых, и был бы издан многотомный альбом этих фотографий, — то мы бы много почерпнули для своей жизни, глядя в померкшие глаза.
В одном доме бывшие зэки проводят такой обряд: 5 марта, в день смерти Главного Убийцы, выставляют на столах фотографии расстрелянных и умерших в лагере — несколько десятков. Весь день в квартире полуцерковная торжественность, траурная музыка. Приходят друзья, смотрят на фотографии, молчат, слушают, тихо переговариваются; уходят, не попрощавшись. Вот так бы везде… Хоть какой–нибудь рубчик на сердце мы бы вынесли из этих смертей. Чтоб — не напрасно всё же!..
Смертники
Какой фантаст мог бы вообразить смертные камеры 37–го года? Кто бы мог предвидеть и описать такие неожиданные ощущения смертников:
1) Смертники страдают от холода. Спать приходится на цементном полу, под окном минус три градуса (Страхович). Пока расстрел, тут замёрзнешь.
2) Смертники страдают от тесноты и духоты. В одиночную камеру втиснуто 7 (меньше не бывает), 10, 15 или 28 смертников (Ленинград, 1942). И так сдавлены они недели и месяцы. Уже не о казни думают люди, а как ноги вытянуть, как воздуха глотнуть.
В 1937 году в ивановских тюрьмах сидело одновременно до 40 тысяч человек, хотя рассчитаны они были на 3–4 тысячи. Они стояли вплотную в такой тесноте, что невозможно было поднять или опустить руку. Зимой, чтобы не задохнуться, — заключённые выдавили стёкла в окнах.
3) Смертники страдают от голода. Они ждут после смертного приговора так долго, что главным их ощущением становится не страх расстрела, а муки голода. Александр Бабич в 1941 в Красноярской тюрьме пробыл в смертной камере 75 суток! Он опух с голода, и тут ему заменили расстрел десятью годами. Всеволод Голицын просидел в смертной камере 140 суток (1938). Академик Н.И. Вавилов прождал расстрела несколько месяцев; сидел в подвальной камере без окна, и когда летом 1942 его помиловали и перевели в общую камеру, то он ходить не мог, его на прогулку выносили на руках.
4) Смертники страдают без медицинской помощи. Больных не только не берут в больницу, но и врач долго не идёт. Когда же врач вмешивается, то должен ли он лечить смертника или настоять на скорейшем расстреле? Страхович: врач разговаривает с дежурным, тычет пальцем в смертников: «покойник!., покойник!., покойник!..» Он выделяет дистрофиков, настаивая, что нельзя так изводить людей, пора расстреливать!
Отчего так долго держали? Многим смертникам предлагали и даже просили их подписать просьбу о помиловании, а когда они очень упирались, то подписывали от их имени. Ну а ход бумажек не мог быть быстрее месяцев.
Наверно, идёт стык двух ведомств. Ведомство следственно–судебное гналось за раскрытием грозных дел и не могло не дать «преступникам» расстрелов. Но как только расстрелы произнесли, записали в актив следствия и суда — осуждённые их уже не интересовали: ничто в государственной жизни не могло измениться от того, останутся ли приговорённые в живых или умрут. И так они доставались тюремному ведомству. Тюремное ведомство примыкало к ГУЛАГу и смотрело на заключённых с хозяйственной точки зрения: не побольше расстрелять, а побольше рабочей силы послать на Архипелаг.
Страхович в конце концов соскучился в камере смертников и попросил бумагу и карандаш для научных занятий. Сперва он писал тетрадку «О взаимодействии жидкости с твёрдым телом, движущимся в ней», «Расчёт баллист, рессор и амортизаторов», потом «Основы теории устойчивости». Его отделили в «научную» камеру, кормили получше, стали поступать заказы с Ленинградского фронта, он разрабатывал «объёмную стрельбу по самолётам» — и кончилось тем, что Жданов заменил ему смертную казнь 15–ю годами. Медленно шла почта с Большой Земли: вскоре пришла обычная помиловка из Москвы, и она была пощедрее: только десятка.
Тюремные тетради у Страховича и сейчас целы. А «научная карьера» его за решёткой только начиналась. Он возглавил один из первых в СССР проектов турбо–реактивного двигателя.
Смертная камера может использоваться как элемент следствия, как приём воздействия (Чавдаров). Говорят, Константина Рокоссовского в 1939 году дважды вывозили в лес на мнимый ночной расстрел, наводили на него стволы, потом опускали и везли в тюрьму. Это тоже следовательский приём.
А убить себя человек даёт почти всегда покорно. Но бывают и такие случаи. В ленинградских Крестах в 1932 году смертники отняли у надзирателей револьверы и стреляли. После этого приняли технику: вваливаться в камеру без оружия впятером и хватать одного. Смертников в камере 8-10, но ведь каждый из них послал апелляцию Калинину, каждый ждал себе прощения, и поэтому: «умри ты сегодня, а я завтра». Они расступались и безучастно смотрели, как обречённого крутили, как он кричал о помощи.
Надежда! Что больше ты — крепишь или расслабляешь? Если бы в каждой камере смертники дружно душили приходящих палачей — не верней ли прекратились бы казни, чем по апелляциям во ВЦИК? Уже на ребре могилы — почему бы не сопротивляться? Но разве и при аресте не так же было всё обречено? Однако все арестованные, на коленях, ползли поприщем надежды.
Василий Власов помнит, что в ночь после приговора, когда его вели по тёмному Кадыю, он думал: как бы не застрелили провокаторски, якобы при попытке к бегству. Он ещё не поверил в свой приговор! Ещё надеялся жить…
Эти дни у Власова так тряслись руки, что он не мог нести ложки, а пил ртом из тарелки. Власов попал в камеру-одиночку: длиною метров пять, а шириною чуть больше метра. На двух кроватях лежало по два смертника, и ещё четырнадцать лежало на цементном полу. На ожидание смерти каждому оставили меньше квадратного аршина! Хотя даже мертвец имеет право на три аршина земли — и то ещё Чехову казалось мало…
Кто–то получал передачи — родственники могли и не знать о смертном приговоре, — передачи эти становились в камере общими. Некоторые на глазах сокамерников за три–четыре дня становились седыми.
Помилований приходило немало. В осень 1937 впервые ввели 15 и 25-летние сроки, и они оттянули много расстрелов. Заменяли и на десятку, даже на пять, в стране чудес возможны и такие чудеса: вчера ночью был достоин казни, сегодня утром — детский срок, лёгкий преступник, имеешь шанс быть бесконвойным.
Сидел в их камере В.Н. Хоменко, шестидесятилетний кубанец, бывший есаул, «душа камеры»: шутковал, улыбался в усы, не давал вида, что горько. Его приговорили к расстрелу за то, что он рекомендовал кастрировать жеребят до трёх лет, чем «подрывал боеспособность Красной армии». Хоменко подал жалобу. Через 55 дней корпусной указал ему, что на жалобе он написал не ту инстанцию. Хоменко перечеркнул одно учреждение, написал другое. С этой корявой поправкой жалоба ходила ещё 60 дней, так что Хоменко ждал смерти четыре месяца. И пришла ему — полная реабилитация. За это время Ворошилов так и распорядился: кастрировать до трёх лет. То — голову с плеч, то — пляши изба и печь!
Власов верил, что его расстреляют. Хотелось только головы не согнуть. За 41 день ожидания расстрела озлобление всё больше охватывало Власова. Дважды предлагали ему написать заявление о помиловании, а он отказывался.
На 42–й день ему огласили, что Президиум ЦИК СССР заменяет ему высшую меру наказания — двадцатью годами заключения в исправительно–трудовых лагерях с последующими пятью годами лишения прав. Бледный Власов улыбнулся криво и даже тут нашёлся сказать:
— Странно. Меня осудили за неверие в победу социализма в стране. Но разве Калинин — верит, если думает, что ещё и через двадцать лет понадобятся в стране лагеря?..
Тогда это недостижимо казалось — через двадцать. Но они понадобились и через сорок.
Глава 12. Тюрзак.
Тюрзак — ТЮРемное ЗАКлючение. ТОН — Тюрьма Особого Назначения.
[О тюрьмах начала XX века]: белый хлеб, чай с сахаром, куренье не запрещается, стёкла вставили прозрачные, фрамуга открыта постоянно, стены перекрасили посветлей, книги из санкт–петербургской библиотеки, между огородами можно разговаривать и даже лекции друг другу читать. И уже арестантские руки на тюрьму наседают: ещё нам землицы! Вот два обширных тюремных двора разделали под насаждения. А цветов и овощей — уже 450 сортов! Вот уже — научные коллекции, столярка, кузница, деньги зарабатываем, книги покупаем, даже политические, а из–за границы журналы. И переписка с родными. Прогулка хоть полный день.
И постепенно, вспоминает Фигнер, «уже не смотритель кричал, а мы на него кричали». В 1902 он отказался отправить её жалобу, и за это она со смотрителя сорвала погоны. Приехал военный следователь и всячески перед Фигнер извинялся за невежу–смотрителя!
Царская тюремная система ослабла оттого, что [высокое] общество заодно с революционерами раскачивало и высмеивало её, как могло. Молодёжь из состоятельных семей стала считать побывку в тюрьме честью, а армейские офицеры пожать руку жандарму — бесчестьем. И чем сильнее слабела тюремная система, тем чётче выступала «этика политических».
И на том пришёл в Россию Семнадцатый год, и на плечах его — Восемнадцатый. С марта 1917 тюрьмы и каторга опустели.
Разумеется, сразу объявили, что «ужасы царских тюрем» больше не повторятся: что не будет никакого тюремного молчания, одиночек, разъединённых прогулок и даже камер запертых! Встречайтесь, дорогие гости, разговаривайте сколько хотите, жалуйтесь друг другу на большевиков.
Эсеры, анархисты и социал–демократы вернулись в старые централы с сознанием своих арестантских прав. Как законное (у царя отбитое и революцией подтверждённое) принимали они специальный политпаёк; покупки с рынка (творог и молоко); свободные прогулки по много часов в день; обращение надзора к ним на «вы» (а сами они не поднимались); объединение мужа и жены в одной камере; газеты, журналы, книги, письменные принадлежности и личные вещи до бритв и ножниц — в камере; трижды в месяц — отправку и получение писем; раз в месяц свидание; ничем не загороженные окна (ещё не было понятия «намордник»); беспрепятственное хождение из камеры в камеру; прогулочные дворики с зеленью и сиренью; вольный выбор спутников по прогулке и др.
Это всё — политрежим. Однако политические 20–х годов хорошо помнили самоуправление политических, от чего они ощущали себя в тюрьме частью целого. Самоуправление (избрание старост, представляющих интересы заключённых) ослабляло давление тюрьмы на отдельного человека и умножало каждый протест слитием всех голосов.
И всё это они взялись отстаивать! А тюремные власти всё это взялись отнять! Шла глухая борьба почти двадцать лет за остатки свободы, за остатки права иметь суждение, — но о ней не изданы фолианты с иллюстрациями.
Анархистка Анна Гарасёва (1926) и эсерка Катя Олицкая (1931) не встают при входе начальника тюрьмы, и он их лишает права… выходить на оправку из камеры. Две девушки (1925) протестуют против лубянского приказа разговаривать только шёпотом — запевают громко в камере — и тогда начальник тюрьмы, латыш Дукис, отволакивает их за волосы в уборную. В арестантском вагоне из Ленинграда студенты поют революционные песни, а конвой за это лишает их воды. Они кричат ему: «Царский конвой так бы не сделал!» — а конвой их бьёт. Эсер Козлов на пересылке в Кеми обзывает охрану палачами — и за то его волокут и бьют.
В 1923 году в Вятской тюрьме эсер Стружинский с товарищами забаррикадировались в камере, облили матрасы керосином и самосожглись. Сколько было шума тогда, как волновалось русское общество! А сейчас ни Вятка не знает, ни Москва, ни история.
Соловки
Соловецкая идея: вот место, откуда полгода нет связи с внешним миром. Отсюда не докричишься, здесь можешь хоть и сжигаться. В 1923 заключённых социалистов перевезли сюда. Первые месяцы как будто всё в порядке, но ползут тяжёлые слухи: политрежим ликвидируют…
И действительно, дождавшись середины декабря, зам. начальника Соловецкого лагеря Эйхманс объявил: получена новая инструкция о режиме. Сократят переписку, что–то ещё, а с 20 декабря запрещается выходить из корпусов после 6 вечера.
Фракции протестуют, добровольцы из эсеров и анархистов в первый же запретный день вышли гулять именно с шести вечера. Но у начальника лагеря Ногтева чешутся ладони: конвоиры с винтовками открывают огонь по гуляющим. Шесть убитых, трое тяжело раненных. В «Правде» писали: заключённые напали на конвой, газета «Роте Фане» описала бунт на Соловках.
На другой день приехал Эйхманс: «Это печальное недоразумение, Ногтев будет снят» (переведён и повышен). Похороны. Взвалили большой камень на их могилу и высекли на нём имена убитых. В 1925 году камень перевернули и надписи схоронили. Кто лазит туристами по Соловкам — поищите!
В 1925 их коварно обманули: вагон со старостами оторвали и погнали в Тобольский изолятор. Стало ясно, что голодовка прошлой осени проиграна: сильный и влиятельный старостат срезали для того, чтобы завинтить режим у остальных.
Ягода и Катанян лично руководили водворением бывших соловчан в Верхнеуральский изолятор. У них сразу отняли свободное хождение: камеры заперли. Старост всё–таки выбрали, но они не имели права обходить камеры. Запретили неограниченное перемещение денег, вещей и книг между камерами. Они перекрикивались через окна — часовой выстрелил с вышки в камеру. В ответ били стёкла, портили тюремный инвентарь. В наших тюрьмах ещё и задумаешься — бить ли стёкла, ведь возьмут и на зиму не вставят, ничего дивного. Это при царе стекольщик прибегал мигом.
Борьба продолжалась, но уже с отчаянием и в условиях невыгодных. Году в 1928 что-то вызвало новую голодовку Верхнеуральского изолятора. На какой–то день голодовки тюремщики стали врываться в камеры и бить ослабевших людей палками и сапогами. Избили — и кончилась голодовка.
Голодовки
Наивную веру в силу голодовок мы вынесли из опыта и литературы прошлого. А голодовка — оружие чисто моральное, она предполагает, что у тюремщика не вся ещё совесть потеряна. Или что тюремщик боится общественного мнения. Только тогда голодовка сильна.
Царские тюремщики были ещё зелёные: если арестант у них голодал, они волновались, ахали, ухаживали, клали в больницу — примеров множество. Валентинов голодал 12 дней — и добился полного освобождения. Даже в Орловском каторжном централе голодовщики неизменно побеждали. Они добились смягчения режима в 1912 и в 1913, в том числе общей прогулки всех политкаторжан — настолько не стеснённой надзором, что они составили и переслали на волю обращение «К русскому народу» (это от каторжников централа!), которое было опубликовано (да ведь глаза на лоб лезут! кто из нас сумасшедший?) в 1914 году в №1 «Вестника каторги и ссылки». В 1914 году всего лишь пятью сутками голодовки, правда без воды, Дзержинский и четыре его товарища добились всех своих многочисленных бытовых требований.
В те годы, кроме мучений голода, никаких опасностей и трудностей голодовка не представляла. За голодовку не могли избить, второй раз судить, увеличить срок, расстрелять или этапировать.
В революцию 1905 года и после неё арестанты почувствовали себя настолько хозяевами тюрьмы, что и голодовку уже не объявляли, а либо уничтожали казённое имущество, либо объявляли забастовку, хотя для узников это не имеет смысла. В Николаеве в 1906 году 197 арестантов объявили «забастовку», согласованную с волей. На воле выпустили листовки и собирали ежедневные митинги у тюрьмы. Эти митинги (а арестанты — из окон без намордников) понуждали администрацию принять требования «бастующих». После этого одни с улицы, другие через решётки окон дружно пели революционные песни. Так продолжалось (беспрепятственно! в год послереволюционной реакции) восемь суток! На девятые же все требования арестантов были удовлетворены! Подобные события произошли тогда и в Одессе, Херсоне и Елисаветграде. Вот как легко давалась тогда победа.
В 20–х годах бодрая картина голодовок омрачается. Ещё принимаются письменные заявления о голодовке, и ничего подрывного в них пока не видят. Вырабатываются неприятные новые правила, но всё ж в эти годы можно добиться голодовкой хоть личных требований.
С 30–х годов происходит новый поворот государственной мысли по отношению к голодовкам. Зачем государству нужны голодовки? Арестанты вообще не имеют своей воли и своих решений, — за них думает и решает администрация! «Голодовка как способ борьбы больше не существует». Олицкая не послушалась и стала голодать, на 19-й день победила: получила удлинённую прогулку, газеты и передачи от политического Красного Креста — вот как надо было покряхтеть, чтобы получить законные передачи! Победа — ничтожная, слишком дорого оплачена. Олицкая вспоминает такие вздорные голодовки и у других: чтобы добиться выдачи посылки или смены товарищей по прогулке, голодали по 20 дней. Стоило ли того? Ведь в Тюрьме Нового Типа утраченных сил не восстановишь. Сектант Колосков так вот голодал — и на 25–е сутки умер.
Новый взгляд на голодовки: голодовки — продолжение контрреволюционной деятельности в тюрьме и должны быть наказуемы новым сроком. Этот аспект остался больше в области угроз, и не чувство юмора его остановило, а лень: зачем всё это, когда есть терпение сытого перед голодным?
Со средины 1937 года пришла директива: администрация тюрьмы впредь совсем не отвечает за умерших от голодовки. Исчезла последняя личная ответственность тюремщиков!
Арнольд Раппопорт голодовку держал «сухую» тринадцать суток — сравните с полной победой Дзержинского после пяти суток. За тринадцать суток к нему только фельдшер иногда заглядывал, не пришёл врач, и никто из администрации не поинтересовался: чего ж он требует своей голодовкой? А хотел Раппопорт прекращения следовательских издевательств. Добрая надзирательница Маруся шепнула ему: «Снимите голодовку, не поможет, так и умрёте!» Он послушался, снял голодовку, ничего не добившись. Однако не совсем уж зря прошла голодовка: понял следователь, что у Раппопорта достаточная воля и готовность к смерти, и следствие помягчело.
Вот так Тюрьма Нового Типа победила буржуазные голодовки. Даже у сильного человека не осталось никакого пути противоборствовать тюремной машине, только самоубийство. Но борьба ли — самоубийство? Не подчинение?
Проходили десятилетия — и время делало своё. Голодовка — первое и естественное право арестанта, уже и арестантам стала чужда и непонятна, охотников на неё находилось всё меньше. Для тюремщиков же она стала выглядеть глупостью или злостным нарушением.
Когда в 1960 Геннадий Смелов, бытовик, объявил в ленинградской тюрьме длительную голодовку, зашёл в камеру прокурор и спросил: «Зачем вы себя мучаете?» Смелов ответил: «Правда мне дороже жизни!»
Эта фраза так поразила прокурора, что на следующий же день Смелова отвезли в ленинградскую спецбольницу (сумасшедший дом) для заключённых. Врач объявила ему: «Вы подозреваетесь в шизофрении».
Солидарность
Не все ещё умерли, кто до революции привык побеждать тюремщиков. Было не так, как при царе: только бы двери тюремные распахнуть — и общество закидает цветами. Они разворачивали газеты и видели, как обливают их бранью и помоями (социалисты казались Сталину самыми опасными), — а народ молчал и не сочувствовал узникам. А вот и газеты перестали браниться — настолько уже неопасными и несуществующими считались социалисты. Молодёжь и не думала, что ещё есть живые эсеры и меньшевики.
В первые послереволюционные годы они согласились с ГПУ, что все «правее» их, начиная с кадетов — не политические, а контрреволюционеры, каэры, навоз истории. И страдающие за Христову веру тоже получились каэры. Так освятили они будущую Пятьдесят Восьмую, в ров которой им предстояло ввалиться.
Каэры, которых политы на Соловках обходили с пренебрежением, вспоминают: «Политы? Противные они были: всех презирают, сторонятся своей кучкой, всё свои пайки и льготы требуют. И между собой ругаются непрестанно». И бесплодно, бесконечно спорят, уже смешно. И требуют себе пайковых добавок перед толпою голодных и нищих. Социалисты, беззаботно бегавшие при царе, смякли в советской тюрьме. Где их побеги? Побегов было немало, но кто в них помнит социалиста?
А арестанты «левее» социалистов — троцкисты и коммунисты, — чурались социалистов как таких же каэров — и смыкали ров одиночества. Троцкисты и коммунисты ставили своё направление чище и выше остальных, презирали и ненавидели социалистов и друг друга, хотя сидели за решётками того же здания и гуляли в тех же тюремных дворах.
В царской тюрьме партии часто объединялись для совместной тюремной борьбы, а в советской тюрьме каждое течение видело чистоту своего знамени в том, чтобы не объединяться с другими. Троцкисты боролись отдельно от социалистов и коммунистов, коммунисты вообще не боролись, ибо как же можно бороться против собственной власти и тюрьмы?
Поэтому коммунистов притеснили ранее и жёстче других. Социалистов не понуждали к самооговору, ведь они не скрывали своих взглядов, а у коммуниста нет особенных взглядов — и за что ж его судить, если не выдавить самооговора?
Условия
Знатных иностранцев, слишком известных лиц, тайных узников и разжалованных чекистов не показывали открыто в лагерях из-за разглашения и «морально–политического» ущерба.
К 1937 году спилили в тюрьмах все деревья, перекопали огороды и травяные площадки, залили асфальт.
В 20–е годы в политизоляторах кормили прилично: мясные обеды, свежие овощи, можно было купить молоко. Резко ухудшилось питание в 1931–1933 годах, но не лучше тогда было и на воле. В 1947 во Владимирском ТОНе Корнеев постоянно ощущал голод: 450 граммов хлеба, два куска сахару, два горячих, но не сытных приварка — и только кипятка «от пуза».
В камерах создавали постоянные сумерки: темнота угнетает душу. Чтение становилось только порчей глаз. Воздух тоже нормировался, форточки — на замке, Гинзбург: хлеб с утра до обеда уже покрывался плесенью, влажное постельное бельё, зеленели стены. Прогулка колебалась от 15 до 45 минут. Никакого общения с землёй, всё растущее выпололи, вытоптали, залили бетоном и асфальтом. При прогулке запрещали поднимать голову к небу.
Свидания с родственниками запрещены были в 1937 и не возобновлялись. Письма по два раза в месяц отправить близким родственникам и получить от них разрешалось. Связь между камерами преследовалась. За надпись на стене давали всей камере карцер. В карцер можно было попасть за кашель, за ходьбу по камере (это считалось «буйный»); за шум обувью. Впрочем, карцер давали не за проступки, а по графику: все поочерёдно должны были там пересидеть. «В случае проявления в карцере недисциплинированности начальник тюрьмы имеет право продлить срок пребывания в нём до двадцати суток». Помещение карцера — неотапливаемое, очень холодно. Раздевают до белья, разувают. Пол — земля, пыль (бывает мокрая грязь, в Казанке — вода).
Гибкость Закона: приговорили тысячи женщин к тюрзаку. Вдруг всем сменили на лагеря: на Колыме золота недомыв! Без всякого суда.
Николай Козырев спасался только мыслями о вечном и беспредельном: о звёздах, об их внутреннем состоянии и о том, что же такое Время. Так ему открывалась новая область физики, только этим он и выжил в Дмитровской тюрьме. Но в своих рассуждениях он упёрся в забытые цифры. Дальше он строить не мог — ему нужны были многие цифры. И учёный взмолился: Господи! Я сделал всё, что мог. Но помоги мне дальше!
В это время полагалась ему на 10 дней одна книга. Ему повторно приходил в камеру «Красный концерт» Демьяна Бедного. Минуло полчаса после его молитвы — пришли сменить ему книгу и, как всегда не спрашивая, швырнули — «Курс астрофизики»! Откуда она взялась? Представить было нельзя, что такая есть в библиотеке! Предчувствуя недолгость этой встречи, Николай Александрович накинулся и стал запоминать. Прошло два дня, ещё восемь дней было на книгу — и вдруг обход начальника тюрьмы. Он зорко заметил сразу. — «Да ведь вы по специальности астроном?» — «Да». — «Отобрать эту книгу!» — Но мистический приход её освободил пути для работы, продолженной в норильском лагере.
А.И. Солженицын