Моя дальнейшая жизнь и встреча с другом

Вырезка из главы 25 книги «Фюрер, каким его не знал никто. Воспоминания лучшего друга Гитлера» Августа Кубичека.

После четырёхлетнего обучения в консерватории я в октябре 1912 года получил место второго дирижёра в музыкальном театре города Марбург-андер-Драу. Когда весной 1914 года мой контракт закончился, я заключил новый в Клагенфурте. Мои мечты становились реальностью.

Совершенно другую музыку я услышал летом, глядя в жерла русских пушек в Галиции. Во время страшной зимней кампании в Карпатах 1915 года я получил ранение под Эперджесом в Венгрии и пережил кошмарный семидневный переезд в санитарном поезде в Будапешт. Поезд регулярно останавливался, чтобы сгрузить мёртвых. Я выжил, но силы покинули меня навсегда.

После месяцев выздоровления, я вернулся домой и увидел, что всё изменилось. Мой отец, обессилевший от работы и без надежды передать мне дело, в 1916 году ушёл на пенсию. Я вернулся на фронт, и во время моего отсутствия в сентябре 1918 года он умер в горе и бедности того времени.

8 ноября 1918 года я демобилизовался. Перспектив у меня не было. Провинциальные театры закрылись. В Вене не нашлось ничего, кроме работы в оркестрах больших кафе, но это было не для меня. Некоторое время я дирижировал оркестром из шести человек в новом кинотеатре. Напрасно я искал место альтиста или его дублёра, и в частных уроках тоже никто не нуждался.

В Эфердинге неподалёку от Линца нужен был человек на пост районного секретаря. Жалованье было маленьким, музыкальные возможности скромными, но я уже расстался с идеей о карьере дирижёра, так что ради матери подал заявление на эту должность. В январе 1920 года меня выбрали на эту должность из тридцати восьми кандидатов, и я стал государственным служащим. Это было скромное существование, и у меня оставалось время для музыки. Я организовал приличный оркестр, и вскоре музыкальная жизнь маленького городка оживилась.

Я больше не слышал о друге моей юности, который так странно покинул меня, и в итоге отказался от поисков. Я не мог найти его. Его шурин Раубаль умер, а сестра Ангела уже не жила в Линце. Что с ним сталось? Он был бы лучшим солдатом, чем я, но, наверное, лежал среди погибших, как многие молодые люди.

Время от времени я слышал разговоры о немецком политике по имени Адольф Гитлер, но думал, что это другой человек с таким же именем. Такая фамилия не редкость, и я ожидал, что он стал бы архитектором или художником, а не политиком в Мюнхене. Однажды вечером в книжном магазине я взглянул на экземпляр Munichner Illustrierte. На первой странице была фотография мужчины за тридцать, с узким бледным лицом, которого я сразу же узнал. Это был Адольф, он почти не изменился. Пятнадцать лет прошло! Его лицо выглядело более решительным, мужественным, зрелым, но не намного старше. Подпись под фотографией гласила: «Известный оратор от национал-социалистов Адольф Гитлер». Так что мой друг и известный политик были одним человеком.

Я сожалел, что он не добился в искусстве большей карьеры, чем я. Я хорошо знал, что значит похоронить надежды и мечты. Я понимал его интерес к политике, и он был хорошим, убедительным оратором. Мой друг с головой окунулся в политику, и я не удивился, что это привело его в Ландсбергскую тюрьму.

Но он снова поднялся. Пресса замечала его. Меня не удивило, что его политические идеи постепенно распространялись и в Австрии. Они остались в основном теми же, какими он проповедовал их мне в Вене. Читая текст его речей, я представлял, как он рассуждает в нашей комнате на Штумпергассе, 29. Тогда я был его единственным слушателем, теперь его слушали миллионы. Его имя было у всех на устах, и все спрашивали: «Откуда взялся этот Гитлер?»

По газетам я следил за его карьерой. Он имел миллионы сторонников и своими идеями и мнениями тормошил и волновал маленькую Австрию. Я не связался с давним другом, когда он сделал себе имя, т.к. нашим общим интересом была музыка, а не политика. Мне нечего было предложить ему в отношении последней.

30 января 1933 года Адольф Гитлер стал рейхсканцлером Германии, и я сразу же вспомнил полночный разговор на горе Фрайнберг в 1905 году, когда он предсказал мне, что, подобно Риенци в опере Вагнера, поднимется до Volkstribun –народного вождя. То, что видел шестнадцатилетний мальчик, стало реальностью. Я написал несколько строк «рейхсканцлеру Адольфу Гитлеру в Берлин», но не ждал ответа, так как у канцлеров Германии есть дела поважнее, чем писать письма друзьям двадцатипятилетней давности. Как друг юности, я считал правильным и должным показать ему своё уважение и поздравить его. К моему удивлению, однажды я получил следующее письмо из штаб-квартиры НСДАП в Мюнхене 4 августа 1933 года:

«Мой дорогой Кубичек,

Только сегодня передо мной положили твоё письмо от 2 февраля. Я получил с января сотни тысяч писем, так что это неудивительно. Тем больше я обрадовался – впервые за много лет, – что получил весточку о тебе и узнал твой адрес. Я очень хотел бы, когда закончится период моей самой тяжёлой борьбы, лично воскресить в памяти самые замечательные годы моей жизни. Возможно, ты навестишь меня. С наилучшими пожеланиями тебе и твоей матушке и памятуя о нашей старой дружбе,

Твой

Адольф Гитлер».

Он не забыл меня, и то, что помнил обо мне, несмотря на бремя своих обязанностей, было мне очень приятно. Навестить его было не так просто. Едва ли я мог появиться в Оберзальцберге и сказать: «А вот и я», да и моя жизнь по сравнению с его жизнью была унылой и неинтересной. Рассказы об Эфердинге ему наскучат. Так что я забыл об этом, решив, что приглашение было формальным проявлением вежливости.

12 марта 1938 года Адольф Гитлер пересёк границу Австрии. В тот же вечер он выступил перед жителями Линца с балкона здания мэрии. Я хотел поехать в Линц, чтобы услышать его речь, но занимался расквартированием немецких войск. 8 апреля 1938 года он посетил Линц во второй раз, и я решил зайти к нему. На площади перед гостиницей я увидел огромную толпу. Протолкавшись до оцепления штурмовиков, я сказал им, что хочу поговорить с рейхсканцлером. Они сочли меня сумасшедшим, но когда я показал им письмо Гитлера, позвали офицера. Прочитав письмо, он повёл меня в оживлённое фойе гостиницы. Везде стояли генералы, министры, руководители партии, деловито мелькали адъютанты. И этот людской муравейник вращался вокруг человека, с которым я хотел поговорить. У меня кружилась голова, и я видел, что моя инициатива бессмысленна. Я говорил себе, что должен понимать: друг моей юности стал рейхсканцлером и что его пост, самый высокий из всех, создал между нами непреодолимую дистанцию. Годы, когда я был единственным человеком, которому он посвящал дружбу и доверял личные дела, прошли. Поэтому лучше незаметно удалиться и не беспокоить высокопоставленных господ, которые занимаются важными делами.

Старший адъютант, которому я отдал письма, Альберт Борман возвратился и сказал, что рейхсканцлеру нездоровится и он сегодня не принимает посетителей, но мне следует прийти завтра. Затем Борман пригласил меня на минутку присесть, так как хотел меня распросить. Неужели рейхсканцлер и в юности спал допоздна, жалобно спросил адъютант, потому что он никогда не ложится спать раньше полуночи, а встаёт поздно утром. Потом он жаловался на вспышки темперамента Гитлера, которые никто не может погасить, и на его странную вегетарианскую диету, на мучной основе с фруктовыми соками. Он всегда был таким? Я сказал, что да, хотя раньше он любил мясо. После этого я ушёл.

На следующий день я возвратился в Линц. Весь город вышел на улицы, и чем ближе я подходил к гостинице, тем сильнее была давка. Я протолкался в фойе, где суета была ещё более лихорадочной, чем вчера. Завтра проводился плебисцит в Австрии. То, что все крупные решения вращались вокруг Гитлера, заставляло задуматься. Я не мог бы найти более неблагоприятного времени для нашей встречи после долгой разлуки. Мы с ним расстались на вокзале в начале июля 1908 года. Сегодня 9 апреля 1938 года. Почти тридцать лет пролегли между неожиданной разлукой в Вене и сегодняшней встречей, если она состоится. У меня не было иллюзий относительно этой встречи с Гитлером. Короткое рукопожатие, быть может, дружеское похлопывание по плечу, несколько быстрых тёплых слов во время провода до дверей, – мне придётся довольствоваться этим.

Когда Гитлер внезапно появился из помещения гостиницы, он сразу же узнал меня, с радостным криком «Это ты, Густл!» сделал знак своей свите отстать. Он взял мою правую руку двумя своими и посмотрел мне в глаза. Его взгляд был таким же ясным и проницательным, как всегда. По его голосу я слышал, что он так же тронут, как и я. Высокопоставленные господа в фойе смотрели друг на друга в изумлении. Никто не знал этого незнакомого гражданского, которого фюрер и рейхсканцлер приветствовал с сердечностью, которой многие завидовали.

Ко мне вернулось самообладание, и я произнёс небольшую подготовленную речь. Он внимательно слушал и слегка улыбался. Когда я закончил, он кивнул, и на этом я остановился – дальнейший намёк на близкие отношения с моей стороны казался неуместным. После короткой паузы он сказал: «Пойдёмте!» Рейхсканцлер повёл меня к лифту, и мы поднялись к нему в номер. Мы были одни. Снова Гитлер взял мою руку, долго смотрел на меня и сказал: «Вы не изменились, Кубичек. Я узнал бы вас везде. Одно изменилось – вы стали старше». Потом он предложил мне сесть. Он уверил меня, что он очень рад видеть меня снова после стольких лет. Мои добрые пожелания особенно понравились ему, так как я знал лучше всех, как труден был его путь. Нынешний момент был неблагоприятен для длинного разговора, но он надеется, что такая возможность появится в будущем. Он свяжется со мной. Писать ему напрямую нецелесообразно, так как его письмами занимаются помощники.

«У меня больше нет личной жизни, и я не могу делать то, что хочу, как другие». Он поднялся и подошёл к окну, которое выходило на Дунай. Старый мост, который так раздражал его в юности, продолжали использовать. Как я и ожидал, он тут же упомянул об этом. «Этот уродливый пешеходный мост! – воскликнул он. – Он по-прежнему на месте. Но не надолго, уверяю вас, Кубичек. – С этим он обернулся и улыбнулся. – Всё равно я хотел бы прогуляться с вами по этому старому мосту, но я не могу, потому что везде все следуют за мной. Но поверьте мне, Кубичек, у меня для Линца много планов». Никто этого не знал лучше, чем я. Как и следовало ожидать, он достал из памяти все планы, которые занимали его в юности, как будто с тех пор прошли не тридцать, а не более трёх лет. Теперь он пересматривал отдельные проекты. Новый мост через Дунай под названием «Мост Нибелунгов» должен стать шедевром. Затем перешёл к окружному театру, который получит новую сцену. Новое здание оперы появится на месте неприглядного вокзала. Чтобы быть достойным звания «города Брукнера», Линцу был необходим современный зрительный зал. «Я хочу, чтобы Линц в культурном отношении играл ведущую роль, и сделаю для этого всё необходимое».

Я подумал, что на этом дискуссия окончена, но Гитлер заговорил о новом симфоническом оркестре для Линца и разговор свернул на личные проблемы. «Кем вы стали, Кубичек?» – спросил он. Я рассказал ему, что с 1920 года работаю муниципальным чиновником, а с недавнего времени возглавляю муниципалитет. «Возглавляете муниципалитет. Что это значит?» Я поискал в своём словаре подходящие слова. Он прервал меня: «Значит, вы государственный служащий, клерк. Это вам не подходит. Что вы сделали со своим музыкальным талантом?» Я честно ответил, что проигранная война сбросила меня со счетов. Если я не хотел умереть с голоду, то должен был поменять коней. Он серьёзно кивнул и повторил: «Да, проигранная война, – и добавил: – Вы не будете до конца жизни муниципальным служащим, Кубичек». Он захотел лично увидеть этот Эфердинг. «Разумеется, я навещу вас, Кубичек, – заявил он. – Но только вас. И тогда мы прогуляемся вдоль Дуная. Здесь я не могу этого сделать, они никогда не оставляют меня в покое».

Он спросил, всё так же ли я увлечён музыкой. Я подробно рассказал о музыкальной жизни нашего маленького города. Я боялся, что мой рассказ покажется ему скучным, т.к. он решает много важных международных проблем, но я ошибся. Когда я подвёл итог, чтобы сэкономить время, он ухватился за это. «Как, Кубичек, вы даже исполняете симфонии? Это поразительно! Какие?» Я перечислил их: Незаконченную Шуберта, Третью Бетховена, «Юпитер» Моцарта, Пятую Бетховена.

Он захотел узнать состав и количество музыкантов в оркестре. Его удивил мой рассказ и он поздравил меня с успехом. «Я действительно должен помочь вам, Кубичек, – сказал он. – Составьте отчёт и сообщите, чего вам не хватает. А как обстоят дела лично у вас? Вы не нуждаетесь?» Я сказал, что моя работа обеспечивает мне удовлетворительное, хоть и скромное существование, и я не желаю большего. Он с удивлением посмотрел на меня. Он не привык к тому, чтобы у людей не было желаний, которые можно выполнить. «У вас есть дети, Кубичек?» – «Да, трое сыновей».

– «Трое сыновей! – взволнованно воскликнул он и несколько раз повторил эти слова с серьёзным видом. – У вас есть трое сыновей, Кубичек. У меня нет семьи. Я один. Но я хотел бы помочь вашим сыновьям». Он заставил меня всё рассказать о них и был рад, что у всех троих талант к музыке, а двое хорошо рисуют.

«Я профинансирую образование ваших сыновей, Кубичек, – сказал он мне. – Мне не нравится, когда молодые одарённые люди вынуждены идти по тому пути, который проделали мы. Вы знаете, каково нам было в Вене. Потом для меня настали самые тяжёлые времена, после того как наши пути разошлись. Нельзя позволять, чтобы юный талант пропал из-за нужды. Если я лично могу помочь, я сделаю это, Кубичек!»

Рейхсканцлер действительно распорядился, чтобы канцелярия оплатила расходы на музыкальное образование моих сыновей в Консерватории имени Брукнера в Линце, и по его распоряжению рисунки моего сына Рудольфа оценил профессор Мюнхенской академии. Я рассчитывал на короткое рукопожатие, но мы разговаривали больше часа.

Затем он вспомнил о моих документах из нашей юности. Я выложил на стол письма, открытки и рисунки, которые принёс с собой. Его удивило богатство материалов. Он внимательно рассмотрел акварель с изображением Пёстлингберга. Умелые художники могут сделать такие хорошие копии с его акварелей, что их невозможно отличить от оригинала, сказал он. У них был прибыльный бизнес. Самое лучшее – не выпускать оригинал из рук.

Так как уже была сделана «официальная» попытка избавить меня от этих документов, я спросил его мнение на этот счёт. «Эти документы – ваша личная собственность, Кубичек, – ответил он. – Никто не может вас убедить отказаться от них».

Он заговорил о книге Рабитша. Этот человек учился в реальном училище Линца на несколько лет позже Гитлера и написал книгу о его школьных годах. Гитлер был очень раздражён, потому что Рабитш не знал его лично. «Я не согласен с этой книгой с самого начала. Есть только один человек, который может писать о моей юности, который по-настоящему знал меня, и этот человек вы, Кубичек». Вызвав адъютанта, он сказал: «Запишите то, что я сказал». При этом он снова взял мою руку. «Видите, Кубичек, как необходимо, чтобы мы с вами регулярно разговаривали. Когда у меня появится возможность, я снова позову вас». Встреча закончилась, и я в изумлении покинул гостиницу.

Воды моей безмятежной жизни взволновались, и я узнал, что быть другом юности вождя нации не всегда хорошо. Когда Австрия присоединилась к германскому рейху, к моему дому подъехал автомобиль с тремя офицерами СС из Берлина. По приказанию фюрера они хотели конфисковать документы, относящиеся ко времени юности фюрера, чтобы перевезти их в безопасное хранилище рейхсканцелярии. К счастью, меня не одурачили. Гитлер не имел к этому отношения, так как он не знал о существовании этих материалов. Это было самостоятельное решение партийного чиновника, которому попалось на глаза моё имя. Я отрицал, что мне что-либо известно о существовании памятных вещей. Наверное, они думали про себя: какой чудак этот друг юности фюрера, даже не член партии. Я отразил первую атаку. Будущие попытки отбить было легче, так Гитлер лично подтвердил, что эти материалы моя личная собственность.

С ближайшим окружением Гитлер говорил о своём детстве, и моё имя регулярно возникало. «Спросите Густла!» – был стандартный ответ на вопросы об этом периоде. Так, без всякой шумихи, люди из ближнего окружения узнали о человеке в Австрии, который знал всё о юности Гитлера. Этот Густл, который был вне досягаемости до марта 1938 года, стал гражданином Германии после присоединения Австрии и теперь был очень даже досягаем.

Рейхсминистр Геббельс прислал ко мне приятного молодого человека Карла Серффа, ранг и должность которого я не помню. Серфф заявил, что планируется написание биографии фюрера и они хотят, чтобы я написал для неё главы 1904—1908 годов. Когда придёт время, меня вызовут в Берлин, где я смогу выполнить это задание. Тем временем я, быть может, подготовлю конспект моих воспоминаний. Я сказал посетителю, что у меня нет свободного времени для редакторской миссии, потому что с момента присоединения Австрии государственные служащие перегружены работой. Он увидел, что я уклоняюсь от обязательств на будущее, и явно забавлялся моими словесными ужимками. В заключение он сказал мне не недооценивать «мою уникальную ответственность перед историей». Если я заинтересуюсь, он без проблем организует мне отпуск, но я отказался. Он выполнил деликатное поручение министерства пропаганды с пониманием и учтивостью.

Гораздо менее приятным был Мартин Борман. После неудачной попытки в марте 1938 года завладеть моими материалами я получил распоряжение не выпускать эти бумаги из рук и не позволять никому видеть их без предварительного разрешения. Затем пришло указание написать воспоминания о юношеской дружбе с Адольфом Гитлером и предоставить ему конспект. Я ответил, что мне нужно обсудить этот вопрос с Гитлером. Такой метод оказался поразительно успешным, и, какое бы давление на меня ни оказывали облечённые властью господа, я обычно говорил: «Простите, пожалуйста, но я хотел бы обсудить ваше предложение лично с рейхсканцлером. Назовите ещё раз ваше имя». И тогда настрой удивительно улучшался, и со мной обращались уже «в лайковых перчатках».

С большим удовольствием я вспоминаю встречу с Рудольфом Гессом. Он находился в Линце и попросил меня навестить его. За мной приехала машина, которая отвезла меня в гостиницу на горе Пёстлингберг. Рейхсминистр Гесс бурно приветствовал меня. «Значит, это вы Кубичек! – воскликнул он, сияя от радости. – Фюрер много рассказывал мне о вас!» Я тут же почувствовал, что это дружелюбие искреннее и идёт от сердца, и именно благодаря Гессу подтвердилось одно моё подозрение: чем в более близких отношениях кто-либо находился с Гитлером, тем больше этот человек знал обо мне. Рудольф Гесс и фрау Винифред Вагнер больше всех знали о молодых годах Гитлера, а значит, и обо мне.

Министр пригласил меня отобедать на замечательной гостиничной террасе. Потом он заставил меня рассказать в подробностях о всех своих впечатлениях, помогая мне множеством вопросов и замечаний. Рудольф Гесс с человеческой точки зрения был ближе к Гитлеру, чем большинство остальных, и это меня очень порадовало. Даже отношение других господ за столом отличалось от отношения обычных чиновников партийной канцелярии.

Я показал рейхсминистру достопримечательности на панораме Линца. За зелёным холмом, на котором стояла Пороховая башня, располагался пригород Леондинг, через который каждый день Гитлер ходил в реальное училище. Там находилась Гумбольдтштрассе, где жила фрау Гитлер после смерти мужа, под нами находился Урфар с Блютенгассе и другими местами, важными для моего друга.

Простота Гесса заметно отличала его от других, менее значительных политиков, и она произвела на меня большое впечатление.

Тем временем я приобрёл известность в Австрии. До этого ничего не было известно о друге юности Адольфа Гитлера из Верхней Австрии. Теперь я обнаружился. Я не был членом партии, чего многие не понимали, так как считали, что у друга Гитлера должен быть партийный билет под номером два. Я не интересовался политикой и не понимал её.

Вскоре меня сделали посредником для передачи различных просьб в высшие круги рейха. Я охотно помогал, хотя у меня не было иллюзий относительно того бремени, которое я нёс. «Друг юности Адольфа Гитлера» не мог вмешиваться в большие дела, и, когда я не пробивался к Гитлеру с просьбой, мне сообщали, любезно, но твёрдо, что дело находится вне моей компетенции. Запланированный визит Гитлера в Эфердинг никогда не состоялся.

Внезапно моё спокойствие поколебало письмо из рейхсканцелярии на бумаге лучшего качества. Оно сообщало о величайшем радостном событии в моей жизни. Я получил приглашение рейхсканцлера принять участие в вагнеровском фестивале в Байройте. 25 июля 1939 года я должен явиться в Ванфридхауз, где обо мне позаботится дворецкий Гитлера господин Канненберг.

То, о чём я едва осмеливался мечтать при жизни, становилось реальностью. Я не могу описать своё счастье словами. Всё время я стремился совершить паломничество в Байройт и услышать там исполнение музыкальных драм великого мастера, но мой скромный доход не позволял этого.

Когда я вышел из вагона в Байройте и увидел здание оперы на холме, я подумал, что умру от радости. Фестиваль 1939 года открылся оперой «Летучий голландец» и закрылся 2 августа 1939 года «Гибелью богов». Я высидел до конца все спектакли. Я упаковал вещи и поблагодарил господина Канненберга за его доброту. «Нужно ли вам прямо сейчас ехать домой? – с улыбкой спросил он. – Было бы хорошо, если бы вы остались ещё на день». Я понял, что он предлагает, и остался в Байройте до 3 августа.

В два часа дня ко мне зашёл офицер СС, чтобы отвезти в Ванфридхауз. Обергруппенфюрер Юлиус Шауб провёл меня в большой зал, где собралось много людей, большинство из которых я либо встречал в Линце, либо узнал по фотографиям в газетах.

В этой заряженной атмосфере я чувствовал себя чужаком, не в своей тарелке. Я испытывал нечто вроде страха перед сценой. Я думал, что рейхсканцлер скажет несколько добрых слов перед возвращением в Берлин. В дальнем конце зала находились большие двойные двери. Шауб проводил меня внутрь и доложил: «Мой фюрер! Пришёл господин Кубичек». После этого он удалился и закрыл за собой двери. Я остался наедине с рейхсканцлером.

Это была радостная встреча после долгой разлуки двух друзей. Ничто в нём не говорило о колоссальной ответственности, которую он нёс на своих плечах. Здесь он был просто гостем фрау Вагнер, и можно было почувствовать удивительную атмосферу Байройта. Он взял мою правую руку в обе свои и поприветствовал меня. Его приветствие в таком священном месте так глубоко тронуло меня, что у меня не было слов, и я был рад, когда он сказал: «Давайте присядем».

После обсуждения моих впечатлений от Байройта я несколько успокоился, и мы заговорили о давних временах. Мы перенеслись на спектакли Вагнера в Вене и Линце, и он рассказал мне о планах сделать произведения Рихарда Вагнера доступными широким слоям населения Германии. Я знал об этих планах с давних пор; они занимали его мысли почти тридцать пять лет, но теперь они уже не были мечтами. Он сказал, что шесть тысяч человек, которые никогда не имели возможности приехать на фестиваль в Байройте, сделали это в этом году благодаря отличной организации приёма гостей. Я заметил, что и я оказался среди их числа. Он со смехом ответил, и я помню его точные слова: «Теперь, Кубичек, вы мой свидетель здесь в Байройте, ведь вы были единственным, когда я, бедный и неизвестный, впервые озвучил эти планы. Я помню, вы спросили, как эти планы можно осуществить. Теперь вы видите, как». Затем он объяснил, что он сделал для Байройта и что предлагает на будущее, как будто был обязан отчитаться передо мной.

В кармане у меня лежала пачка почтовых открыток с его портретом. В Линце и Эфердинге многие отдали бы всё на свете, чтобы иметь открытку с личным автографом Гитлера. Я немного колебался, прежде чем озвучить свою банальную просьбу. Подписав половину открыток, он внезапно поднял на меня глаза и сказал с улыбкой: «Видно, что вы клерк, Кубичек. Чего я не могу понять – как вы с этим миритесь. На вашем месте я бы давно уже удрал. Почему вы не пришли ко мне раньше?»

– «После того как вы написали мне 4 августа 1933 года, что хотите оживить наши общие воспоминания, когда ваша самая тяжёлая борьба останется позади, я решил подождать этого времени. Во всяком случае, до 1938 года мне потребовался бы паспорт, чтобы приехать в Германию. Мне его не выдали бы, как только узнали бы цель моего визита».

Гитлер от души посмеялся: «Да, как политик вы всегда были ребёнком». Рейхсканцлер сложил открытки в стопочку, вручил их мне и поднялся. Я подумал, что визит закончен, но он сказал: «Пойдёмте» – и, открыв дверь в сад, пригласил меня следовать за ним по каменным ступенькам. Аккуратные дорожки привели нас к высоким, выкованным вручную железным воротам, которые он открыл. За ними раскинулся цветник. Лиственные деревья образовали огромную арку, под которой всё было в полумраке. Несколько шагов по гравийной дорожке, и мы стояли перед могилой Рихарда Вагнера.

Гитлер взял мою руку в свои. Я чувствовал, как он взволнован. Плющ вился по гранитным плитам, скрывая останки маэстро и его супруги. Здесь царило безмолвие; никто не тревожил их священный покой. Затем Гитлер сказал: «Я счастлив, что мы встретились в этом месте, которое всегда было самым священным для нас обоих».

Мы вернулись на виллу «Ванфрид». Виланд, сын фрау Вагнер и внук великого маэстро, ждал нас у входа в сад со связкой ключей. Он отпер личные комнаты, и Гитлер провёл для меня экскурсию по ним. Я был представлен фрау Вагнер, и, когда разговор коснулся нашего юношеского восторга перед музыкой Вагнера, я напомнил Гитлеру о памятном спектакле «Риенци» в Линце в 1905 году. Он рассказал обо всём, включая необычный ночной эпизод, и закончил рассказ незабываемыми словами: «В этот час всё началось!»

Так как Оберзальцберг был не очень удачным местом для наших встреч, Гитлер распорядился, чтобы меня всегда приглашали в Байройт, когда он сам там будет. «Я хотел бы, чтобы вы всегда были рядом со мной», – сказал он, а затем помахал мне рукой от садовых ворот, когда я уходил.

8 июля я получил билеты на первый цикл сезона вагнеровской музыки 1940 года. В отличие от 1939 года исполнялись только «Летучий голландец» и «Кольцо». Фрау Вагнер пригласила меня в свою ложу, где она сообщила мне, что Гитлер может приехать на спектакль «Гибель богов». Позже она подтвердила, что он прилетит из полевого штаба и возвратится после окончания спектакля. «Он сразу же спросил меня, приехали ли вы, господин Кубичек. Он хотел бы увидеться с вами в антракте», – сказала она.

23 июля 1940 года во время второго акта к нам зашёл её второй сын Вольфганг Вагнер и попросил меня следовать за ним. Личный адъютант Гитлера доложил о моем приходе, появился Гитлер в военной форме и поприветствовал меня как обычно, протянув обе руки. Он был загорелым и выглядел здоровым. Он был ещё больше рад видеть меня, чем раньше. «Сейчас это единственный спектакль, на котором я могу присутствовать, – сказал он. – Ничего не поделаешь, война. – И, понизив голос, он проворчал: – Эта война отбросит нас на много лет назад в нашей программе строительства. Это трагедия. Я становился канцлером Германии не для того, чтобы воевать войны». Меня удивило то, что он говорил в таком тоне после больших военных успехов в Польше и Франции.

«Эта война крадёт у меня мои лучшие годы, – продолжал он. – Знаете, Кубичек, как много я запланировал сделать, что я ещё хочу построить. Но я хотел бы дожить, чтобы увидеть это, понимаете меня? Вам лучше всех известно, сколько планов я принёс с собой из своей юности. Пока я осуществил лишь несколько. Многое ещё предстоит сделать, но кто будет делать это? Время не стоит на месте. Мы стареем, Кубичек. Ещё несколько лет, и будет слишком поздно делать то, что осталось сделать».

Этот необычный взволнованный голос, который я знал с юности, дрожащий от нетерпения, теперь описывал великие проекты на будущее: расширение сети автомобильных дорог, модернизацию торговых водных путей и сети железных дорог и многое другое. Я едва успевал за его словами. У меня снова появилось впечатление, что он хочет подтвердить свои намерения человеку, который видел рождение его юношеских идей. Я был незначительным государственным служащим, но для него я остался единственным человеком с юношеских дней. Возможно, ему нравилось выкладывать идеи простому соотечественнику, даже не члену партии, нежели военным и политикам своего окружения.

Когда я вернул разговор к нашим общим воспоминаниям, он ухватился за одно замечание и продолжил: «Бедные студенты, вот кем мы были. И боже мой, мы голодали. С ломтем хлеба в кармане мы отправлялись в горы. Но теперь всё изменилось. Пару лет назад молодые люди плавали на борту наших кораблей до Мадейры. Смотрите, вон там доктор Лей с молодой женой. Он создал эту организацию». Теперь он говорил о планах развития культуры. Толпа народа перед концертным залом вызывала его, чтобы он появился перед ней, но он уже закусил удила и не мог остановиться. Как во время монологов в тёмной комнате фрау Цакрис, он знал, что по вопросам искусства я буду всем сердцем с ним.

«Война подвергает меня испытанию, но это не надолго, я надеюсь, – сказал он. – Потом я вернусь к строительству и созданию того, что ещё осталось создать. И тогда я пришлю за вами, Кубичек, и вы всегда будете рядом со мной».

На улице заиграл военный оркестр, сигнализируя о том, что спектакль вот-вот продолжится. Я поблагодарил рейхсканцлера за его доброту и пожелал ему удачи и успехов в будущем. Он проводил меня до дверей, а потом стоял и смотрел, как я ухожу.

По окончании «Гибели богов» я шёл по аллее и увидел, что Адольф-Гитлер-штрассе оцеплена полицией. Я стоял, чтобы посмотреть, как будет отъезжать рейхсканцлер. Через несколько минут появился его кортеж. Гитлер стоял во весь рост в машине, принимая овации толпы людей. Того, что случилось потом, я никогда не забыл. Конвой автомобилей ехал на низкой скорости и почти поровнялся со мной. Я стоял у оцепления и салютовал рукой. В тот момент Гитлер узнал меня и дал знак водителю. Кавалькада остановилась, и машина Гитлера подъехала к моей стороне улицы. Он улыбнулся, протянул ко мне руку и сказал: «До свидания». Когда его машина вернулась в строй, он обернулся и помахал рукой. Внезапно я стал центром шумного внимания. Едва ли кто-нибудь знал, кто я такой или почему я удостоился такого внимания со стороны вождя немецкого народа.

23 июля 1940 года я в последний раз видел Адольфа Гитлера. Война приобретала всё больший размах и набирала силу. Ей не было видно конца. Работа занимала всё моё время; моих сыновей призвали в армию. В 1942 году я вступил в национал-социалистическую партию. Моё начальство сочло это правильным и своевременным шагом во время борьбы за национальное выживание.

«Неужели фюрер никогда не задавал вам вопрос о членстве в партии?» – спросил меня однажды бургомистр. Этот вопрос никогда не возникал.

Война отбрасывала длинную тень. Пришло время, и ей настал конец. Война была проиграна. В оцепенении я слушал в страшные майские дни 1945 года радиосообщения о том, что пала рейхсканцелярия, и о том, что закончилась война в Европе. Мне на ум пришла заключительная сцена в «Риенци», в которой народный трибун умирает в пылающем Капитолии.

…и народ меня покидает,
Который я возвысил, чтобы он был достойным своего имени;
Все друзья покидают меня,
Которые создали для меня мою удачу.

Хотя я был аполитичным человеком, я остался непоколебим в том, что никакая сила на земле не заставит меня отрицать мою дружбу с Адольфом Гитлером. Первейшей заботой были памятные вещи. Что бы ни случилось, эти предметы должны быть сохранены для потомков. Я завернул письма, открытки и рисунки в целлофан, поместил их в кожаный футляр и замуровал в кирпичную кладку в подвале моего дома. После того как был заново положен строительный раствор, от тайника не осталось и следа. Это было своевременно, потому что на следующий день пришли американцы. Шестнадцать месяцев я провёл в лагере Глазенбах для интернированных лиц. Американцы обыскали мой дом, но ушли с пустыми руками. Они также дважды допрашивали меня в Эфердинге и в Гмундене, во время допроса я не делал секрета из своей дружбы с Адольфом Гитлером. Эти допросы шли примерно так:

— Вы друг Адольфа Гитлера?
— Да.
— С каких пор?
— С 1904 года.
— Что вы имеете ввиду? В то время он был никем.
— Тем не менее я был его другом.
— Как вы могли быть его другом, когда он ещё был никем?

Далее американский офицер спрашивал:

— Итак, вы друг Адольфа Гитлера. Что вы получили от этого?
— Ничего.
— Но вы признались, что вы были его другом. Он давал вам деньги?
— Нет.
— Или еду?
— Тоже нет.
— Машину, дом?
— И это нет.
— Он знакомил вас с красивыми женщинами?
— Нет.
— Вы виделись с ним снова?
— Да.
— Вы виделись часто?
— Иногда.
— Как у вас получилось увидеть его?
— Я просто шёл к нему.
— Итак, вы были с ним. Правда? Достаточно близко?
— Да, достаточно близко.
— Наедине?
— Наедине.
— Без охраны?
— Без охраны.
— Так вы могли его убить?
— Да, я мог.
— И почему вы не убили его?
— Потому что он был моим другом.