Утраченная дружба
Вырезка из главы 24 книги «Фюрер, каким его не знал никто. Воспоминания лучшего друга Гитлера» Августа Кубичека.
Семестр заканчивался, и я предвкушал поездку домой. У Адольфа не было дома, и он не знал, куда поедет. Мы обсуждали, как провести ближайшие месяцы. Фрау Цакрис спросила о наших планах.
«Что бы ни случилось, мы останемся вместе», – немедленно заявил я. Я останусь с Адольфом, и мы будем снимать комнату у фрау Цакрис, с которой хорошо ладили. После окончания семестра я поеду в Линц и останусь там до осени, когда и пройду восьминедельную подготовку в армейском резерве. Я вернусь в Вену ко второй половине ноября. Я пообещал регулярно присылать свою долю квартплаты, чтобы она держала для нас комнату.
Как альтист, я постараюсь получить ангажемент в Венском симфоническом оркестре. Это настолько поправит моё материальное положение, что я смогу помогать и Адольфу. Адольф не ответил на моё предложение, не сказал о планах на будущее и не дал указаний насчёт Стефании. Он пообещал часто писать и держать в курсе интересных событий в Вене.
Расставание было тяжёлым для нас обоих. Хотя ладить с Адольфом не всегда легко, наша дружба всегда побеждала личные противоречия. Мы знали друг друга уже четыре года и привыкли к особенностям друг друга. Художественные впечатления Линца и радость чудесных экскурсий усилились благодаря совместному времени в Вене. В этом городе Адольф был для меня частицей дома; он разделил со мной самые приятные воспоминания отрочества и знал меня лучше кого-либо другого. Его я благодарил за то, что учусь в Консерватории.
Благодарность и дружба прочно связали меня с ним. Я был более чем готов мириться в будущем с любыми его личными качествами — следствием импульсивного темперамента. Взрослея, я лучше понимал и ценил Адольфа как друга: несмотря на тесное жильё и несходство интересов, мы ладили в Вене лучше, чем в Линце. Ради него я готов пойти не только в парламент и синагогу, но даже на Шпиттельбеггассе и бог знает куда ещё; я уже предвкушал, как мы вместе проведём следующий год.
Адольф в сотый раз уверял меня, как он не хочет оставаться один. Я представлял, как тоскливо ему будет одному в комнате, в которой мы жили вместе. Если бы я уже не сообщил дату приезда родителям, я бы остался в Вене ещё на пару недель, несмотря мучительную тоску по дому.
Он проводил меня на вокзал; я погрузил багаж и присоединился к нему на платформе. Адольф терпеть не мог сентиментальность. Чем больше его что-то волновало, тем спокойнее он становился. И вот теперь он просто взял обе мои руки и крепко сжал их. Затем он повернулся, направился к выходу и ни разу не обернулся. Я чувствовал себя несчастным. Я сел в поезд и был рад, что он тут же тронулся и не дал мне передумать.
Я сильно скучал по Адольфу. Так как в Вене ещё оставались дела, я попросил Адольфа заняться ими. Адольф добросовестно выполнил их, что подтверждает открытка от 15 июля 1908 года:
«Дорогой Густл,
Прими мою искреннюю благодарность за письмо и открытку. Я много работаю, иногда до двух-трёх часов ночи. Здесь сейчас не очень тепло, иногда идёт дождь. Посылаю тебе твои газеты и книжку. Сердечный привет тебе и твоим достопочтенным родителям.
Адольф Гитлер».
19 июля 1908 года пришла ещё одна открытка от Адольфа. Текст гласил:
«Дорогой друг,
Прими мою горячую благодарность за твою доброту. Сейчас мне не нужно присылать масло и сыр. Но я от всей души благодарю тебя за доброе намерение. Сегодня вечером я смотрю «Лоэнгрина». Сердечный привет тебе и твоим достопочтенным родителям.
Адольф Гитлер».
Я рассказал матери о нужде и голоде моего друга. Не говоря мне ни слова, летом 1908 года она послала Адольфу несколько посылок с продуктами. Он просил больше не присылать продукты, т.к. скоро уезжал в Вальдфиртель.
Я задавался вопросом, что он делал один в нашей комнате, и часто думал о нём. Может быть, он снова планирует большое строительство. Он давно решил перестроить Хофбург.
Я ошибался, Адольф беспокоился не о Вене, а о Линце. Так он утолял горечь, которую породила потеря родительского дома и отъезд из родного города. Линц, где он получил жестокие удары судьбы, теперь узнал, как сильно его любил Адольф.
21 июля 1908 года пришло редкое письмо от Адольфа, так как для экономии он писал открытки.
«Дорогой друг,
Возможно, ты удивлялся, почему я так долго не писал. Ответ простой. Я не знал, что тебе «преподнести» и что тебе будет интересно. Я всё ещё в Вене, в моей отшельнической жизни всё хорошо. Мне не хватает только одного. Фрау Цакрис всегда стучала утром в мою дверь, и я вставал и принимался за работу, а теперь я полагаюсь только на себя. Случилось ли что-нибудь новое в Линце? Прошу тебя о двух одолжениях. Не купишь ли ты мне «Путеводитель по городу на Дунае Линцу». Он стоит шестьдесят геллеров, которые я прилагаю. Пожалуйста, пришли мне его немедленно, я возмещу расходы. И когда ты поедешь на пароходе, достань мне путеводитель этого года. Его стоимость я верну. Больше нет новостей, кроме той, что сегодня утром я поймал целую армию клопов, которые вскоре плавали в моей крови.
Редко летом бывали такие холодные дни, как в этот раз. У тебя ведь то же самое, верно? А теперь с наилучшими пожеланиями тебе и твоим достопочтенным родителям повторяю ещё раз свои просьбы и остаюсь твоим другом,
Адольф Гитлер».
Адольфа так сильно интересовали новые планы перестройки Линца, что из своих скудных средств он выделил шестьдесят геллеров, чтобы я купил путеводитель по городу.
То, каким щепетильным был Адольф, несмотря на отчаянную бедность, видно по тому, что он вложил деньги на покупку путеводителя, и по замечанию, что он возместит и небольшую сумму путеводителя.
Да, и клопы! Это злая ирония судьбы. Я был практически невосприимчив, тогда как Адольф страдал от них. Когда я спал, он охотился на них и утром показывал нанизанных на булавку клопов. Ещё один их отряд заплатил по максимуму.
Некоторое время от него не было вестей, но потом пришло очаровательное письмо 17 августа 1908 года. Вероятно, самое откровенное письмо от него:
«Добрый друг,
Сначала я прошу прощения за то, что не писал так долго. Я не знал, что тебе рассказать. Я долго собирал немного новостей. Сердечно благодарю тебя за письмо. Я только выкарабкался из острого приступа бронхита. У нас прекрасная погода: дождь льёт и льёт. После палящего зноя это поистине благословение небес. В субботу или воскресенье я уезжаю. Последнее время я много пишу. Ты читал решение городского совета в отношении театра? Они намерены ещё раз починить эту старую развалину. Они понимают в строительстве театра так же, как бегемот – в игре на скрипке. Если бы мой учебник по архитектуре не выглядел таким потрёпанным, я бы послал его им.
На этом я заканчиваю. С тёплыми пожеланиями тебе и твоим достопочтенным родителям остаюсь твоим другом,
Адольф Гитлер».
Необычное начало «добрый друг» показывает, что он находился в эмоциональном состоянии. Он резко обвиняет мелкобуржуазных ретроградов, которые уничтожают его любимый проект, который занимал его мысли не один год. Он действительно совершил поездку, так как 20 августа он прислал из Вальдфиртеля открытку с изображением замка Вайтра. Ему не очень понравилось у родственников, и скоро приходит открытка из Вены с поздравлением с днём ангела.
Всё шло по плану: фрау Цакрис съездила в Моравию, а Адольф в Вальдфиртель. Жизнь на Штумпергассе текла по обычному руслу, а я явился в казармы 2-го пехотного полка. Эти восемь недель – пробел в моей жизни, но они закончились, и 20 ноября 1908 года я сообщил Адольфу о приезде в Вену.
Я написал, что прибуду утренним поездом, и приехал в три часа дня. Я думал, что он будет ждать меня на обычном месте у барьера билетного контроля. Тогда он помог бы мне донести тяжёлый чемодан, в котором было кое-что и для него от моей матери. Неужели я его не заметил? Я снова пошёл назад, но его не было у барьера. Я пошёл в зал ожидания. Напрасно я озирался вокруг: Адольфа там не было. Наверное, он заболел. В последнем письме он писал о бронхите. Я оставил чемодан в камере хранения и, обеспокоенный, поспешил на Штумпергассе. Фрау Цакрис была рада видеть меня, но сказала, что комната занята. «А мой друг Адольф?» – с удивлением спросил я. На меня уставились широко раскрытые глаза. «А вы разве не знаете, что господин Гитлер съехал с квартиры?»
Нет, я этого не знал.
«Куда он переехал?» – спросил я. «Господин Гитлер этого не сказал». – «Но он оставил для меня сообщение, письмо или записку. Как иначе я с ним свяжусь?» Хозяйка квартиры покачала головой: «Нет, господин Гитлер ничего не оставил». – «Даже привет не передал?» – «Он ничего не сказал».
Я спросил, вносилась ли плата за комнату. Да, Адольф своевременно платил свою долю. Она сожалела, что потеряла нас как жильцов, но ничего не поделаешь, и она дала мне ночлег на эту ночь. Следующим утром я нашёл небольшую, светлую комнату на Глазауэрхоф и взял напрокат пианино.
Я очень скучал по Адольфу, хотя был убеждён, что однажды он появится в моей комнате. Чтобы облегчить ему задачу, я оставил мой новый адрес у фрау Цакрис. Теперь Адольф мог связаться со мной тремя способами: через фрау Цакрис, через Консерваторию и через моих родителей. Он выбрал бы один из них, если бы хотел связаться со мной. Искать его через полицию я не подумал. Проходили дни, неделя за неделей – Адольф не приходил. Что с ним случилось? Может быть, что-то вызвало отчуждение между нами и заставило его покинуть меня?
Мысленно я перебирал последние совместные недели. Конечно, мы расходились во мнениях, иногда ссорились, но с Адольфом это было обычное дело. Сколько бы я ни размышлял, я не видел ни малейшей причины для этого молчания. Он сам много раз говорил, что осенью мы опять поселимся вместе. Он ни разу не намекал на расставание, даже в минуты гнева. За четыре года наша дружба стала такой близкой, что считалась сама собой разумеющейся, и таким же было наше намерение жить вместе и в будущем.
Когда я размышлял над последними совместными неделями, я, наоборот, констатировал, что наши отношения были лучше, чем когда-либо, ближе и более значимы. Чудесные впечатления в Опере, Бург-театре и во время подъёма на Ракс стали кульминацией нашей дружбы. Что заставило Адольфа покинуть меня без единого слова или знака?
Чем больше я ломал над этим голову, тем больше понимал, как много для меня значил Адольф. Я чувствовал себя одиноким и брошенным. Я постоянно помнил о нашей дружбе и не обращался к другим за дружеским общением. Моя учёба от этого выиграла, но жизнь казалась мне обыкновенной и скучной. Утешало то, что я слушал прекрасную музыку на концертах и в Опере, но угнетало отсутствие человека, с кем можно было бы слушать её вместе. На каждом концерте и каждой опере я надеялся увидеть Адольфа. Может быть, он будет стоять у выхода, поджидая меня, и я снова услышу его знакомый голос: «Ну, живей, Густл». Но все мои надежды оказались напрасными, и я понял: он не хотел возвращаться ко мне. Он ушёл неслучайно, это не было результатом мимолетного настроения или ряда неудач. Если бы он хотел найти меня, он сделал бы это.
Меня терзало то, что он разрушил эту дружбу, которая так много для меня значила, без намёка на встречи в будущем. В Линце я повидался с фрау Раубаль, чтобы взять у неё его адрес. Я спросил её, где теперь Адольф живёт в Вене. Она ответила, что не знает, Адольф ей больше не писал. И здесь меня ждала неудача.
Закончился год, а я не получал вестей от Адольфа и ни разу не увидел его. Только благодаря архивариусу из Линца, который изучал жизнь Адольфа Гитлера, я узнал – сорок лет спустя, – что мой друг переехал с Штумпергассе, потому что арендная плата была для него слишком велика, и нашел дешёвое жильё в «мужском общежитии». Адольф исчез в туманных недрах столицы. Тогда для него начались годы нищеты, о которых он говорит мало и о которых нет надёжных свидетелей, но одно несомненно – на самом трудном этапе его жизни у него больше не было друга. Теперь я понимаю его поведение в то время. Он не хотел иметь друга, потому что стыдился собственной бедности. Он шёл своей дорогой в одиночку и в одиночку переносил всё, что уготовила ему судьба. Это была дорога в пустыню. После нашего расставания я на своём опыте понял, что человек никогда так не одинок, как в толпе людей в большом городе.
Наша замечательная юношеская дружба пришла к концу, который был каким угодно, только не прекрасным, но со временем я примирился с этим. Внезапный конец нашей дружбы значил больше, чем если бы она закончилась из-за безразличия друг к другу или если бы она перестала для него что-то значить. Такой конец мне было бы тяжелее перенести, чем это вынужденное прощание, которое на самом деле совсем не было прощанием.