Политическое пробуждение

Вырезка из главы 23 книги «Фюрер, каким его не знал никто. Воспоминания лучшего друга Гитлера» Августа Кубичека.

Портрет моего друга был бы неполным без упоминания его интереса к политике. В Линце он интересовался искусством сильнее, но в Вене, центре политической жизни империи Габсбургов, политика поглощала другие интересы. Любая проблема приводила его в область политики.

Люди настолько интересовали его, что он подгонял свои профессиональные планы к политическим соображениям. Ведь если он хотел построить всё, что заготовил и разработал: новый Линц с внушительными постройками, мостом через Дунай, зданием мэрии, и Вену, трущобы которой заменены жилыми районами, – то рука преобразователя должна покончить с невыносимыми политическими условиями и открыть возможности для творческой работы с размахом.

Трудные проблемы становились лёгкими, когда переносились в политическую плоскость. С той же последовательностью, с которой он исследовал все явления до самого дна, Адольф обнаружил точку политических событий – парламент.

Адольф объяснял мне, что происходит: «Человек, который сидит с беспомощным видом и звонит в колокольчик – председатель палаты. Уважаемые люди на возвышении – министры; перед ними находятся стенографисты — единственные здесь люди, которые занимаются делом. Мне больше нравятся они, хотя эти трудяги не играют большой роли. На скамьях напротив должны сидеть депутаты от территорий и провинций, но большинство из них прогуливаются в фойе».

Мой друг описывал порядок заседаний. Один член парламента положил предложение «под сукно» и выступал в поддержку этого. Почти всех депутатов не интересовало это предложение, и они покинули зал заседаний, но вскоре председатель призвал начать прения, и всё пошло поживее. Адольф знал парламентскую процедуру. Всё случилось так, как он предсказал.

Депутаты заполнили зал, кричали и перебивали друг друга. Председатель зазвонил в звонок. Депутаты подняли крышки пюпитров и хлопали ими. Кто-то засвистел, и воздух заполнился оскорблениями на немецком, чешском, итальянском и бог знает ещё на каких языках. Адольф вскочил, сжав кулаки, а его лицо горело от волнения.

Парламент привлекал моего друга всё больше. Один чешский депутат оттягивал принятие закона. Адольф объяснил, что его речь предназначалась лишь для того, чтобы заполнить время и не дать другому депутату высказаться. Не имело значения, что говорил этот чех, он мог повторять уже сказанное, но ни в коем случае не останавливаться. Мы не понимали ни слова по-чешски, и я был расстроен такой пустой тратой времени.

Никогда меня Адольф так не озадачивал, как в тот момент. Он был необыкновенно умным и здравомыслящим человеком, а я не понимал, как он сидит в напряжении и слушает каждое слово речи, которую не понимал.

Он нуждался в партнёре для обсуждения своих впечатлений и с нетерпением ждал моего прихода. Едва я открывал дверь, как он начинал: «Где ты был всё это время? – И прежде чем я успевал поужинать, спрашивал: – Когда ты ложишься спать?»

Этот вопрос имел особенное значение. Так как наша комната была маленькой, Адольф мог ходить взад-вперёд, только когда я сидел за роялем или ложился спать. Так что он расчищал место для выступления.

Как только я забирался в постель, он шагал взад-вперёд и рассуждал. По взволнованному тону его голоса я понимал, как сильно его тревожат мысли. Он нуждался в отдушине, чтобы выдерживать огромное напряжение.

И вот я лежал в постели, а Адольф выговаривал мне, будто я решал вопрос о существовании немецкого народа, а не бедный студент-музыкант. Что его так сильно и глубоко волновало? Всегда одно и то же: его безраздельная преданность всему немецкому. С истинной страстью он оставался верным людям одной с ним крови, и ничто на земле он не ставил выше любви к немецкому. В монархии на Дунае всё немецкое жестоко воевало за свою национальную идентичность.

Адольф с надрывом описывал страдания немецкого народа, его судьбу и опасное будущее. Он был близок к слезам, но после этих жестоких слов вернулся к оптимистичным мыслям. Он снова строил «государство всех немцев», которое отправляло «гостевые народы» – другие народы австро-венгерской империи – туда, откуда они пришли.

В другой раз он ярко описывал студенческие общежития в «идеальном государстве». Светлые спальни, общие комнаты для учёбы, музыки и рисования, питательная пища, бесплатные билеты на концерты, оперы и выставки, а также бесплатный проезд до учебных заведений.

Однажды вечером он привёл цитату о том, что братья Райт поставили на самолёт пушку и экспериментировали со стрельбой с воздуха. Как ярый пацифист Адольф был возмущён. Новые изобретения немедленно ставят на службу войне. Кто хочет войны? – спросил он. Разумеется, не «маленький человек», далеко не он. Войны устраивают правители, которыми руководит их военная промышленность. Когда эти господа зарабатывают колоссальные суммы денег вдали от огня, «маленький человек» рискует жизнью, не зная ради чего.

Главным образом он думал о «маленьком человеке», о «бедных обманутых народных массах». Однажды мы видели демонстрацию рабочих. Мужчины шли с транспарантом с надписью «Голод». Для моего друга не было более вдохновляющего призыва, потому что он сам часто страдал от голода. Он стоял и жадно впитывал эту картину. Что бы он ни чувствовал к этим людям, он оставался в стороне и смотрел объективно и хладнокровно, как будто только изучал методы демонстрации. Несмотря на солидарность с «маленьким человеком», ему бы и в голову не пришло участвовать в манифестации, которая была протестом против повышения цены на пиво.

Людей становилось всё больше. Они несли красные флаги в оборванной одежде и с голодными лицами. Голова процессии попыталась штурмовать парламент. Полицейские разогнали демонстрантов. Это зрелище потрясло Адольфа до глубины души. Да, он был на стороне голодных и бедных людей, но также против организаторов таких демонстраций. Кто держит в руках все нити, стоит за дважды обманутыми массами людей и управляет ими? Никого из них не было на месте действия, потому что они действовали незаметно, они не рисковали жизнью. Кто эти вожди несчастных демонстрантов? Это не люди, которые испытали бедность «маленького человека», а амбициозные политики, жаждущие власти, которые использовали нищету людей в корыстных целях.

После таких случаев один вопрос мучил его, хотя он не выражал его вслух: а где его место? Его не привлекала ни одна из существующих партий или движений.

Он часто повторял фразу: «немецкая Вена», но Адольф произносил её с горьким подтекстом. Была ли на самом деле Вена, в которую стекались чехи, венгры, хорваты, поляки, итальянцы, словаки и галицийские евреи, всё ещё немецким городом? Мой друг видел в Вене символ борьбы немцев в империи Габсбургов. Он ненавидел разноязыкий говор на улицах Вены, это «воплощённое кровосмешение». Он ненавидел это государство, которое разрушило немецкий способ мышления, и столпы, которые подпирали это государство: правящий дом, знать, капиталистов и евреев.

Государство Габсбургов должно пасть и чем скорее, тем лучше, так как каждый миг его существования стоит немцам чести, собственности и жизни. В кровопролитной борьбе его народов он видел симптомы его грядущего падения. Он приходил в парламент, чтобы почувствовать пульс пациента, скорую смерть которого ожидали все. Он с нетерпением ждал этого часа, так как только крах империи Габсбургов открывал дорогу планам, о которых он мечтал в часы своего одиночества.

Однажды в комнату ворвался взволнованный Адольф. Он пришёл из полицейского участка: произошёл инцидент, связанный, разумеется, с евреем. «Лоточник» стоял перед универмагом «Гернгросс». «Лоточник» обозначало восточных евреев, в длинных кафтанах и сапогах, которые продавали шнурки, пуговицы, подтяжки и другие товары на улице. Лоточники стояли на низшей ступени карьеры евреев, которые занимали ведущие посты в экономической жизни Австрии. Лоточникам запрещалось просить подаяние, но этот человек протягивал руку к прохожим и уже собрал немного денег. Полицейский попросил его предъявить документы. Он сказал, что живёт только мелкой торговлей и не занимается попрошайничеством. Полицейский отвёл его в участок и попросил очевидцев выступить свидетелями. Несмотря на нелюбовь к публичности, Адольф представился свидетелем и собственными глазами увидел, что у лоточника в кафтане лежали три тысячи крон – убедительное доказательство эксплуатации Вены приезжим евреем.

В Вене Адольф перенял философию жизни, которая впредь руководила им. Он черпал из неё впечатления и переживания на улицах, расширял и углублял её чтением. Я слышал её первую версию, ещё неустойчивую и незрелую.

Тогда я не принимал эти вещи всерьёз, потому что мой друг не играл роли в общественной жизни и ни с кем не виделся, кроме меня, следовательно, его планы и политические проекты были воздушными замками. Я никогда бы не подумал, что позднее он их осуществит.