Отношение Адольфа к женщинам

Вырезка из главы 22 книги «Фюрер, каким его не знал никто. Воспоминания лучшего друга Гитлера» Августа Кубичека.

Когда мы прохаживались по фойе во время антрактов оперы, девушки и женщины обращали на нас большое внимание. Я задавался вопросом, кем из нас так неприкрыто интересуются, и втайне думал, что мной. Но пристальные наблюдения показали, что явное предпочтение отдавали моему другу. Адольф так сильно нравился дамам, несмотря на скромную одежду и сдержанное поведение, что время от времени они оборачивались, чтобы посмотреть на него, что считалось в высшей степени неприличным.

Меня удивляло это, потому что Адольф никак не провоцировал такое поведение: напротив, он едва замечал призывные взгляды дам. Мой друг находил благосклонность у противоположного пола, хотя никогда не пользовался ей. Неужели он не понимал недвусмысленных предложений или не хотел понимать их? Адольф слишком проницательный и критический наблюдатель, чтобы не видеть происходящего вокруг, особенно если это касалось его. Тогда почему он не пользовался случаем?

Некомфортная, скучная жизнь, которую он сам называл «собачьей жизнью», стала бы намного ярче благодаря дружбе с привлекательной, интеллигентной девушкой! Разве Вена не славилась красивыми женщинами? Что же тогда удерживало его от того, чтобы поступать как другие молодые люди? Он никогда не рассматривал эту возможность.

Однажды в Опере, когда мы возвращались на свои стоячие места, к нам подошёл служитель в ливрее, дёрнул Адольфа за рукав и вручил ему записку. Адольф не удивился, взял записку и вёл себя так, будто это происходит каждый день. Он поблагодарил служителя и прочитал её. Я думал, это большая тайна или начало романтической истории, но Адольф всего лишь презрительно сказал: «Ещё одна» – и передал записку мне. Затем он насмешливо спросил меня, может быть, я захочу прийти на предложенное свидание. «Это твоё дело, не моё», – ответил я.

Всякий раз, когда дело касалось противоположного пола, это было «его дело, не моё» независимо от класса женщины. Даже на улицах предпочитали моего друга. Когда вечером мы шли домой из Оперы или Бург-театра, к нам, несмотря на наш бедный вид, время от времени подходила проститутка и приглашала пойти к ней домой, но и здесь приглашали только Адольфа.

Я спрашивал себя, что привлекает девушек в Адольфе. Он крепкий молодой человек с правильными чертами лица, но не такой, о котором говорят «красавец мужчина». Я часто видел красивых мужчин на сцене и знал, что женщины имеют в виду под этими словами. Может быть, их привлекали его необычно яркие глаза или суровое выражение аскетического лица? Или его явное равнодушие к противоположному полу звало их испытать его стойкость. Что бы это ни было, женщины чувствовали нечто исключительное в моём друге.

Предчувствие упадка, которое витало тогда в империи Габсбургов, создало в Вене пустую, праздную атмосферу, в которой неглубокая мораль прикрывалась венским шармом. Непристойный эротизм пьес Артура Шнитцлера задавал тон обществу. Известная в те времена поговорка «Австрию разрушают её женщины» казалась справедливой в отношении венского общества. И в этой хрупкой атмосфере, постоянный эротический подтекст которой проникал в сознание, жил мой друг в возложенном на себя аскетизме. Он относился к девушкам и женщинам с живой, критической симпатией, при этом исключал что-либо личное и рассуждал о вопросах, которые другие молодые люди превращали в свой опыт. Во время наших вечерних разговоров он говорил так холодно, словно сам был далёк от таких вещей.

С осени 1904 по лето 1908 года я жил с Адольфом бок о бок. Наша дружба была такой близкой, что я заметил бы, если бы он действительно познакомился с девушкой. Помимо его мечты-любви к Стефании ничего не случилось. С уверенностью говорю: ни в Линце, ни в Вене Адольф не встречался с девушкой, которая отдалась бы ему.

Я опираюсь на мелкие детали и глубокие, острые обсуждения, которые Адольф устраивал по вопросам отношений между полами. Из предыдущего опыта я знал, что между проповедями и поступками Адольфа нет никакой разницы. Его общественным и нравственным поведением руководили не желания и чувства, а знания и рассудительность. Он демонстрировал величайший самоконтроль. Он не выносил поверхностности определённых венских кругов, и я не помню случая, когда он распустил бы себя в отношении противоположного пола. В физическом и сексуальном плане Адольф был абсолютно нормальным человеком. Всё необычное в нём находилось в других областях бытия.

Он описывал в ярких красках необходимость ранних браков, которые одни способны обеспечить будущее народа; он предлагал меры по увеличению количества детей в семье – меры, которые позднее ввели в практику; он объяснял связь между здоровыми условиями жизни и здоровой семейной жизнью и описывал, как в «идеальном государстве» решат проблемы любви, сексуальных отношений, брака, семьи и детей.

Мой друг придерживался строгих взглядов относительно отношений между мужчинами и женщинами, и я часто спрашивал себя: как Адольф стал одержимым этими строгими моральными правилами? Его понятия о любви и браке отличались от взглядов его отца, и его мать не влияла на него. Влияние и не требовалось, так как она видела, что Адольф правильно себя вёл по отношению к девушкам. Я объясняю его строгие взгляды – которые я разделял до определённой степени, – его страстным увлечением общественными и политическими проблемами. Его представления о морали основывались не на опыте, а на абстрактных, логических умозаключениях. В Вене, этой сточной канаве порока, где даже проституцию художественно восхваляли, взгляды Адольфа были исключением.

Он с большим чувством говорил о ранних браках, которые должно поощрять государство, о помощи работающим девушкам в получении приданого посредством ссуды и о помощи молодым многодетным семьям в приобретении дома с садом.

Многое из рассказов Адольфа концентрировалось во фразе die Flamme des Lebens – «пламя жизни». Всякий раз, когда поднимались вопросы любви, брака или отношений между полами, возникала эта магическая формула. Сохранить «пламя жизни» чистым и незапятнанным — самая важная задача «идеального государства». «Пламя жизни» символизировало святую любовь, которая пробуждается между мужчиной и женщиной, которые сохранили непорочные тело и душу и достойны союза, который даст нации здоровых детей.

Такие выразительные фразы, которые повторялись снова и снова, странно действовали на меня. Когда я слышал их в первый раз, они казались мне жалкими, и я внутренне улыбался над напыщенными формулировками, которые контрастировали с нашим ничтожным существованием. Но слова оставались в моей памяти. Я не мог избавиться от этой фразы. И тогда я оказался в ситуации, которая связана с этой темой, – я познакомился с девушкой, когда шёл один вечером. Симпатичная девушка, немного ветреная, потому что она, не скрываясь, обернулась, чтобы посмотреть на меня. Она заинтересовалась именно мной. Вероятно, она была очень ветреной, потому что зазывно помахала мне, и тогда передо мной внезапно появились слова «пламя жизни» – один легкомысленный час, и это святое пламя погаснет навсегда! – и хотя меня раздражало это морализаторство, в такие моменты оно срабатывало.

Постепенно развилась компактная система. Так как всё происходящее интересовало Адольфа, каждое новое явление времени изучалось им для понимания, как оно впишется в его политическую философию.

В «идеальном государстве» не было «сточной канавы порока». Этими словами Адольф называл проституцию, которая была распространена в Вене. Это типичное явление характеризовало всеобщий упадок морали, и мы наталкивались на него как на центральных улицах, так и в пригородных трущобах. Это вызывало у Адольфа страшный гнев. За распространение проституции он винил и тех, кто ею занимался, и тех, кто отвечал за общественные и экономические условия. Проституцию он называл «памятником позору нашего времени». Он искал решение, которое сделало бы любую разновидность «продажной любви» невозможной.

Один вечер я запомнил навсегда. Мы смотрели постановку Ведекинда «Весеннее пробуждение» и остались на последнее действие. Потом мы отправились через Рингштрассе домой и свернули на Зибенштернгассе. Адольф взял меня за руку и неожиданно сказал: «Послушай, Густл, мы должны хоть раз увидеть сточную канаву порока». И он уже свернул на небольшую, тёмную Шпиттельберггассе.

Мы шли мимо низких одноэтажных домов. Окна освещались так, чтобы прохожий мог смотреть непосредственно в комнату. Там сидели девушки: немногие были поразительно молоды, остальные преждевременно состарились и увяли. Они сидели небрежно полуодетые, накладывали макияж, расчёсывали волосы или разглядывали себя в зеркале, ни на секунду не теряя из виду идущих мимо мужчин. Время от времени мужчина останавливался, наклонялся к окну, чтобы взглянуть на девушку; происходил торопливый разговор шёпотом. Как знак состоявшейся сделки, свет гас. Меня поразило, что по затемнённому окну можно понять, как идут дела. Было принято не стоять перед тёмными окнами.

Мы не стояли даже перед освещёнными окнами, а направились на другой конец улицы. Там Адольф развернулся, и мы ещё раз прошли вдоль «сточной канавы порока». Я считал, что одного раза достаточно, но Адольф уже тащил меня к освещённым окнам. Наверное, девушки заметили «что-то необычное» в Адольфе, или поняли, что имеют дело с нравственно сдержанными мужчинами, которые иногда приезжают из сельской местности в этот порочный город. Они удвоили свои усилия. Одна девушка сняла с себя сорочку, когда мы проходили мимо её окна, а другая возилась с чулками и показывала обнажённые ноги. Я радовался, когда испытание закончилось, но ничего не сказал, а Адольфа рассердили уловки проституток.

Дома Адольф беспристрастно читал лекцию о полученных впечатлениях, как будто это был вопрос о борьбе с туберкулёзом или о кремации. Я поразился тому, что он говорил об этом без душевного волнения. Теперь он узнал обычаи на рынке «продажной любви» и достиг цели своего посещения. Истоки проблемы лежали в том, что мужчина чувствует необходимость в сексуальном удовлетворении, тогда как девушки думают только о заработке. На этот заработок они, возможно, содержат человека, которого любят, если эти девушки способны любить. На практике «пламя жизни» в этих бедных созданиях давно погасло.

Однажды вечером к нам обратился хорошо одетый, на вид преуспевающий мужчина и спросил нас, кто мы. Когда мы сказали ему, что студенты, он пригласил нас поужинать в гостиницу. Он позволил нам заказать всё, что мы пожелаем, и единственный раз Адольф наелся фруктовых пирожных и выпечки до отвала. Этот человек рассказал, что он предприниматель и не имеет дела с женщинами, потому что они заводят отношения только ради денег. Меня заинтересовало в его словах то, что ему нравилась камерная музыка. Мы его поблагодарили и пошли домой. Там Адольф спросил меня, понравился ли мне этот человек. «Очень понравился, – ответил я. – Очень образованный человек с выраженными художественными склонностями». – «А ещё что?» – продолжал Адольф с загадочным выражением лица. «Да что же ещё может быть?» – спросил я с удивлением. «Так как ты явно не понимаешь, Густл, о чём идёт речь, посмотри на его визитную карточку!»

– «Какую карточку?» Этот человек незаметно всунул Адольфу в руку карточку, на которой нацарапал приглашение навестить его в гостинице. «Он гомосексуалист», – сухо объяснил Адольф. Я поразился. Я даже слова такого не слышал и ещё меньше знал, что оно означает. И Адольф объяснил мне этот феномен. Естественно, он думал и над этой проблемой. Так как это было ненормальным, он хотел, чтобы с этим безжалостно боролись, а сам он избегал любых контактов с такими людьми. Визитная карточка знаменитого промышленника исчезла в нашей печке.

Мне казалось естественным, что Адольф с неприязнью отворачивается от сексуальных отклонений большого города, что он воздерживается от мастурбации, которой часто занимаются юноши, и что во всех сексуальных вопросах он следует строгим правилам, которые установил для себя и для будущего государства. Тогда почему же он не заводил друзей и не находил новый стимул в серьёзной и интеллигентной компании? Почему он оставался одиноким волком, который избегает контактов с людьми, хотя он интересовался всеми человеческими делами? С его явными талантами он легко бы завоевал место в общественных кругах Вены, которые стояли в стороне от всеобщего упадка, у которых он получил бы новые знания, и которые изменили б его одинокую жизнь. В Вене больше приличных людей, чем людей иного рода, хотя они менее заметны. Так что у него не было причин избегать людей по нравственным причинам.

Его удерживало не высокомерие. Скорее бедность заставляла его жить по принципу «сам по себе». У него было слишком высокое мнение о себе для поверхностного флирта или физических отношений с девушкой. Он никогда не позволял мне ввязываться в такие дела. Любой шаг в этом направлении означал бы конец нашей дружбы, так как Адольф с отвращением рассматривал такие связи.

Хотя я знал, как Адольф настроен против мероприятий, я кое-что организовал для него. Случай казался мне слишком хорошим, чтобы его упускать.

Иногда любители музыки искали студентов в Консерватории, которые участвовали бы в домашних музыкальных вечерах. Это приносило деньги – мы получали пять крон и ужин, – и добавляло немного шика в мою скромную студенческую жизнь. Я пользовался популярностью как хороший альтист и познакомился с семьёй состоятельного промышленника. Эти люди глубоко ценили искусство, настоящие интеллектуалы, которые процветали в Вене и обогащали художественную жизнь города. Я упомянул своего друга и получил приглашение привести его в следующий раз с собой. Это и было моей целью.

Адольф сопровождал меня и получил большое удовольствие. Особенно сильно его впечатлила библиотека, по которой он оценил этих людей. По дороге домой он сказал, что поладил бы с этими людьми, но, так как он не музыкант, не мог присоединиться к беседе. Он ходил со мной на музыкальные вечера и в один-два других дома, где расстраивался только из-за своего недостаточно приличного платья.

В этом порочном городе мой друг окружил себя стеной непоколебимых принципов, которые дали ему внутреннюю свободу, несмотря на все опасности вокруг него. Он часто говорил, что боялся инфекции. Он имел в виду опасность оказаться беспомощным в существующих условиях и в конце концов быть втянутым в водоворот разврата. Неудивительно, что его никто не понимал, его принимали за чудака, а немногие называли его самонадеянным и высокомерным.

Он шёл своей дорогой, нетронутый происходящим вокруг него, а также нетронутый настоящей, большой, всепоглощающей любовью. Он оставался одиночкой и в строгом монашеском аскетизме хранил священное «пламя жизни».