Невоенная интерлюдия

Вырезка из главы 21 книги «Фюрер, каким его не знал никто. Воспоминания лучшего друга Гитлера» Августа Кубичека.

В начале апреля 1908 года я получил письмо. «В чём дело, Густл?» – с сочувствием спросил Адольф. Я просто ответил: «Прочти». Я и сейчас вижу, как он изменился в лице, как его глаза приобрели тот необыкновенный блеск, который возвещал о взрыве гнева.

«Ни в коем случае не регистрируйся, Густл. Ты будешь дураком, если пойдёшь туда. Самое лучшее – порвать эту дурацкую бумажку!» Я вскочил и выхватил у него из рук мою призывную повестку, пока он не разорвал её на клочки.

Адольф предложил, чтобы я предстал в Линце перед медицинской комиссией согласно инструкции. Если меня признают годным к военной службе, я должен тайно уехать в Германию. Я ни в коем случае не должен служить в австро-венгерской армии. Умирающая империя Габсбургов не заслуживала ни одного солдата. Адольф ожидал повестку не раньше следующего года, но он уже решил не служить в австрийской армии.

Как студент Консерватории, я обязан служить только один год, но как сын предпринимателя, мог записаться в резерв. Там я пройду восьминедельную подготовку, а позднее – ещё три раза по четыре недели. Даже службу в резерве Адольфа считал большой уступкой империи Габсбургов.

Я сообщил Адольфу в письме, что привезу с собой альт, чтобы заработать немного денег. В Вене я заразился конъюнктивитом и предупредил Адольфа, чтобы он не удивлялся, если я приеду в очках. У меня сохранилось ответное письмо:

«Дорогой Густл,

Благодарю за письмо, и я рад, что твой дорогой отец приедет с тобой в Вену. Если вы не возражаете, я встречу вас на вокзале. Ты пишешь, что у вас чудесная погода, и это почти расстраивает меня, так как, если бы здесь не шёл дождь, у нас тоже была бы чудесная погода. Я рад, что ты привезёшь альт. Я куплю на две кроны ваты и на двадцать крейцеров клея – для своих ушей, естественно. То, что ты плохо видишь, глубоко меня волнует: ты будешь больше фальшивить, чем обычно. Потом ты ослепнешь, а я постепенно сойду с ума. О боже!

Но пока я желаю тебе и твоим достопочтенным родителям счастливой Пасхи и передаю им и тебе свои сердечные поздравления.

Твой друг,

Адольф Гитлер».

Письмо отправлено 20 апреля, в день рождения Адольфа. Наверное, он не осознавал, что это день его рождения. Он вежлив о моём отце, но потом прорывается его сарказм и он даёт волю мрачному юмору.

Меня признали годным к военной службе, и я подал заявление о приёме в резерв. Когда я вернулся в Вену – без ужасных очков, – Адольф тепло встретил меня. Разумеется, он вовсю подсмеивался над «резервистом». «Не могу представить, как из тебя сделают солдата», – сказал он. Этого и я себе не представлял. Дома Адольф нарисовал мою голову в треуголке с пером наверху. «Это ты, Густл, ты похож на бывалого солдата ещё до становления новобранцем».

Я уговорил Адольфа совершить экскурсии в окрестности Вены. Адольф тоже жаждал выбраться на воздух. Он любил сельскую местность, леса и синие цепи гор вдали, но у него не было денег на «дополнительные расходы». Я пригласил его быть моим гостем в таких экскурсиях. В подтверждение своих слов я купил еды для нас обоих. Что было гораздо сложнее – если мы хотели гулять целый день, ему нужно было рано встать. Он предпочитал что угодно, только не это.

Расталкивать его утром было рискованным предприятием: он становился совершенно невыносим. «Почему ты будишь меня так рано?» – кричал он. Когда я говорил, что уже давно день на дворе, он не верил. «На небе ни облачка, солнце ярко светит», – объявлял я, но Адольф уже опять крепко спал.

Если я вытаскивал его из постели и заставлял двигаться, приходилось считать первые часы потерянными, потому что после «раннего» пробуждения он долгое время был молчалив и угрюм и отвечал на вопросы неохотным ворчаньем. Только когда мы оказывались в сельской местности с сочной зеленью, он наконец выходил из дурного настроения. Тогда он был счастлив и благодарил меня за настойчивость при поднятии его с постели.

Нашей первой целью стала Херманнскогель (высшая точка Вены, 540 м.). На её вершине мы пообещали выезжать из города чаще. В следующее воскресенье мы снова отправились в Венский лес. В тот день мы долго путешествовали. Адольфа очаровали эти края. Он тосковал по дому, по местам его детства, хотя там не осталось ни души, которая любила бы его.

Я взял выходной для поездки в Вахау. Нам нужно было успеть на ранний поезд до Мелька, и только когда Адольф увидел чудесный монастырь, он примирился с ранним подъёмом. Потом ему там так понравилось, что я едва увёл его оттуда. Он не ходил с группой и экскурсоводом, а везде искал тайные ходы и ступени, которые могли вести в подвалы. Он исследовал, как они построены в скале. Верилось, что эта мощная громада выросла из камня. Потом мы провели много времени в библиотеке, а затем поплыли на пароходе мимо неземной красоты Вахау в майском цвету.

Адольф стал другим человеком на Дунае, своей любимой реке. Вена не так тесно застроена у Дуная, как Линц, где можно стоять на мосту и ждать изящную блондинку из Урфара. Он тосковал по Дунаю почти так же, как по Стефании. Мимо нас проплывали замки, деревушки, виноградники на склонах холмов. Казалось, мы не движемся вперёд, а неподвижно стоим и замечательный ландшафт проплывает мимо нас. Это подействовало на нас, как волшебство. Адольф стоял на носу парохода, поглощённый пейзажем. Он не проронил ни слова, и мы плыли вдоль обширных лесов, которые обрамляют реку по обоим берегам. Кто знает, о чём он думал?

Словно этой волшебной поездке требовался противовес, следующее путешествие мы совершили вниз по Дунаю до Фишаменда. Я разочаровался. Действительно ли это та же река, которая доставила нам столько радости, наш милый, знакомый Дунай? Пристани, склады, нефтеперерабатывающие заводы и жалкие рыбацкие хижины, трущобы и даже стоянки цыганских таборов. Куда мы попали? Это был «другой» Дунай, который не вписывался в картину наших родных краёв, а был частью чужого, восточного мира. Мы отправились домой; Адольф был очень задумчив, а я разочарован.

Наиболее отчётливо я запомнил нашу экскурсию в горы в начале лета. Железная дорога вела к Земмерингу на высоту 980 метров. Адольфа завораживал рисунок железнодорожных путей на обрывистых скалах. Ему хотелось пройти этот отрезок пешком, чтобы всё осмотреть.

Мы сошли с поезда. Как же чист здесь воздух после пыли и дыма! Какое голубое небо! Луга блестели зелёным, над ними поднимались леса, а ещё выше виднелись снежные вершины гор. Обратный поезд отходил вечером: весь день был наш. Адольф быстро нашёл цель поездки. Какая гора самая высокая? Нам сказали, Ракс. Значит, взойдём на Ракс. Ни Адольф, ни я не знали ничего об альпинизме. Самыми высокими «горами», которые мы покорили в жизни, были пологие холмы Мюльфиртеля. Альпы мы видели лишь в отдалении, но сейчас находились под впечатлением от мысли, что взойдём на гору Альп высотой более двух тысяч метров.

Как всегда воля Адольфа компенсировала всё, чего ему не хватало. У нас не было пищи, рюкзака, а одежда была городская. Наша обувь была слишком лёгкой, с тонкими подошвами без шипов. На нас были брюки и пиджаки и ни лоскутка тёплой одежды – но светило солнце, а мы были молоды, так что вперёд!

Наше приключение по пути вниз затмило восхождение наверх. Мы карабкались вверх нескольких часов, прежде чем достигли плато на вершине горы. Возможно, это был и не Ракс. Я никогда не восхождил на горные вершины и чувствовал странную свободы, как будто я больше не принадлежу земле, а уже близок к небу. Адольф стоял на плато и молчал. Перед нами открылась далёкая и широкая панорама. Там и сям то возвышалась церковка, то возникала деревушка. Какими незначительными выглядели творения рук человеческих! Это был замечательный момент, может быть, самый прекрасный, который я пережил вместе с моим другом. В восторге мы забыли об усталости. Где-то в карманах нашли кусок сухого хлеба, и нам этого хватило. Наслаждаясь этим днём, мы едва замечали погоду. Разве только что не сияло солнце? А теперь внезапно появились тучи и стало пасмурно. Это произошло так быстро, как будто сменились декорации. Поднялся ветер и выстелил перед нами туман. Глухо и жутко громыхала гроза, прокатывался гром.

Мы замерзали в наших жалких костюмах. Наши тонкие брюки развевал ветер, когда мы торопливо спускались в долину. Тропа была каменистой, а наши ботинки не годились для прогулок по горам. Несмотря на нашу спешку, гроза настигла нас. Первые капли дождя брызнули на лес, и дождь разошёлся по-настоящему. Да какой! Потоки воды лились на нас из туч, которые висели над макушками деревьев. Мы бежали так быстро, насколько хватало сил. Безнадёжно было защищаться от дождя. Вскоре на нас не осталось ни одной сухой нитки, а наши ботинки наполнились водой. Вокруг не было ни дома, ни убежища. Адольфа не смущал ни гром, ни молнии, ни дождь. Он пребывал в отличном настроении и становился тем добродушнее, чем сильнее лил дождь.

Мы скакали по каменистой тропе, и в стороне я заметил небольшую хижину. Бессмысленно было бежать под дождём, и уже темнело, так что я предложил Адольфу заночевать в этой маленькой хижине. Он сразу же согласился – он не хотел, чтобы приключение заканчивалось.

Я обыскал деревянную лачугу. Внизу лежала груда сухого сена, чтобы в нём поспать. Адольф снял ботинки, пиджак и брюки и выжимал одежду. «Ты тоже ужасно голоден?» – спросил он. Он почувствовал себя лучше, когда я ответил утвердительно. Разделённые страдания – страдания лишь наполовину. Это относилось и к голоду тоже. В верхней части хижины я нашёл несколько кусков грубого холста. Мне было жаль Адольфа, который стучал зубами от холода. Он был восприимчив к холоду и легко мог подхватить воспаление лёгких, и я взял один кусок холста, растянул его на сене и завернул Адольфа в этот холст.

Он лёг на холст, а я плотно обернул его вокруг Адольфа. Затем я накрыл его второй холстиной сверху. Потом я развесил нашу одежду, завернулся в холст и лёг. Чтобы не замёрзнуть ночью от холода, я положил поверх Адольфа охапку сена, а вторую натянул на себя.

Мы не знали, который час, так как у нас не было часов. Мы знали лишь, что снаружи совершенно темно от дождя, который громыхал по крыше хижины. Вдали лаяла собака, так что мы были недалеко от человеческого жилья, и эта мысль утешала меня. Но Адольф остался равнодушен к этой мысли. В наших обстоятельствах люди для него были лишними. Он получал огромное удовольствие от приключения, и конец ему особенно нравился. Мы согрелись, и нам было бы почти уютно, если бы нас не терзал голод. Я подумал о родителях, а потом заснул.

Когда я проснулся, через щели между досками уже пробивался дневной свет. Я встал. Наша одежда почти высохла. Я по сей день помню, как сложно было разбудить Адольфа. Наконец он проснулся, освободил ноги от холста и пошёл к двери, посмотреть погоду.

Это была последняя большая совместная экскурсия. Эти прогулки и приключения были прекрасными и желанными перерывами в нашем мрачном, лишённом солнца существовании на Штумпергассе.