«Россия в концлагере», № 21. Надежда Константиновна.

Свирьлаговцы и Видеман спорили о персонале. Если цинготный крестьянин никуда не был годен, ни ББК, ни Свирьлаг не хотели взваливать его на свои пайковые плечи, то интеллигент, даже и цинготный, ещё мог быть использован. Поэтому Свирьлаг пытался получить сколько возможно интеллигенции, и поэтому ББК норовил не дать ни души. В торге между двумя рабовладельцами мы могли изворачиваться.

После урчевского зверинца ликвидкомовский секретариат казался лагерным раем. В значительной степени это зависело от Надежды Константиновны, от её милой женской суматошливости и покровительственности, от её шутливых препирательств с Юрочкой, которого она взяла на буксир, заставила причёсываться и даже ногти чистить. Надежде Константиновне он повиновался беспрекословно.

Н. К. была нервной и не всегда выдержанной женщиной, но всем, кому она могла помочь, она помогала. Н. К. иногда шла на очень серьёзный риск. Это была ещё молодая, лет 32–33 женщина, милая, привлекательная и сексапильная. Не будем зря швырять в неё булыжниками. Как и многие женщины в этом мире, она рассматривала свою сексапильность, как капитал, который должен быть вложен в наиболее рентабельное предприятие. Какое предприятие в советской России более рентабельно, чем брак с высокопоставленным коммунистом?

В долгие вечера, когда мы дежурили при свете керосиновой коптилки, она урывками рассказала кое-что из своей путаной и жестокой жизни. Она была из культурной семьи, она хорошо знала иностранные языки так, как их знают по гувернанткам, а не по самоучителям. Потом — одинокая девушка в жестокой борьбе за советскую жизнь. Потом брак с высокопоставленным коммунистом, директором завода. Директор завода попал в троцкистско-вредительскую историю и был отправлен на тот свет. Н. К. осталась одна с малышом года в полтора. Старые сотоварищи бывшего директора предпочли её не узнавать. Снова пишущая машинка, голод, на этот раз вдвоём, месяцами нарастающая жуть перед каждой чисткой. Словом, очень плохо.

Н. К. решила в следующий раз такого неверного шага не делать. Следующий раз сексапильность была вложена в максимально солидное предприятие — в старого большевика, ученика самого Ленина, подпольщика, политкаторжанина, учёного лесовода и члена коллегии Наркомзема Андрея Ивановича Запевского. Был промежуток отдыха, второй ребёнок, и потом Андрей Иванович поехал в концлагерь сроком на 10 лет. А. И. заработал право на совместное проживание с семьёй, которое давалось немногим избранным лагерникам. Он жил с семьёй в частной избе, а не в бараке. Остальные условия лагерной жизни — паёк, работа и переброски, оставались прежними.

Н. К. в третий раз вила гнёздышко, на этот раз в лагере. Она довольно быстро устроилась. На фоне кувшинных рыл советского актива она, вольнонаёмная, была как работница сокровищем.

Муж её, Андрей Иванович, был невысоким худощавым человеком лет пятидесяти со спокойными умными глазами, в которых на остаток его жизни осела жестокая, едкая, незабываемая горечь. У старого подпольщика и каторжанина доводов для горечи было более, чем достаточно, но один из них действовал на мое воображение особенно гнетуще — волосатая лапа Видемана, с собственническим чувством положенная на плечо Н. К.

Любик возвращался из школы. Н. К. горько жаловалась на его беспризорность. Сама она сутками не выходила из ликвидкома, и Любик болтался, Бог знает, где и ел, Бог знает, что.

Лагерь для Любика был всем миром. Разваливающиеся избы, голодающие карельские ребятишки, вшивая и голодная рвань заключённых, бараки, вохр, стрельба — весь мир, известный Любику. Может быть, по вечерам он слышал сказки о мире без заключённых, без колючей проволоки, без оборванных толп, ведомых вохровскими конвоирами на БАМ. Впрочем, было ли у Н. К. время для сказок?

Мы вошли в огромную комнату карельской избы. Комната была так же нелепа и пуста, как и наша. Но какие-то открытки, тряпочки, бумажки, салфеточки придавали ей тот жилой вид, который мужским рукам, видимо, не под силу.

— Не уходите, И. Л., я вас супом угощу.

Н. К., как вольнонаёмная работница лагеря на службе ГПУ, получала чекистский паек — не первой и не второй категории, но всё же чекистский. Поэтому она кормила свою семью и жила, не голодая. Она начала хлопотать у огромной русской печки. Я помог ей нарубить дров. Хлопоча и суетясь, Н. К. всё время оживлённо болтала, и я не без зависти отмечал тот запас жизненной энергии, цепкости и бодрости, которых так много русских женщин проносит сквозь кровавый кабак революции. Прошлое у Надежды Константиновны было невесёлое, в настоящем каторга, а в будущем?

Финал этого семейного уюта наступил скорее, чем я ожидал. Поздно вечером в комнату секретариата вошла Н. К. В руках у неё была какая-то бумажка. Н. К. для чего-то уставилась в телефонный аппарат, потом в расписание поездов, потом протянула мне эту бумажку. В бумажке стояло:

«Запевского Андрея Ивановича немедленно под конвоем доставить в Повенецкое отделение ББК».

Что я мог сказать?

Н.К. смотрела на меня в упор, и в лице её была судорожная мимика женщины, которая собирает последние силы, чтобы остановиться на пороге истерики. Сил не хватило. Н. К. рухнула на стул, уткнула голову в колени и зарыдала глухими, тяжёлыми рыданиями. Что я мог ей сказать? Я вспомнил владетельную лапу Видемана. Зачем Видеману этот лесовод из старой гвардии? Записочка в Медгору, и тов. Запевский вылетает чёрт знает, куда, и Видеман остаётся полным хозяином. Н. К. он никуда не пустит в порядке чекистской дисциплины. Андрей Иванович будет гнить на Лесной Речке в порядке лагерной дисциплины. Видеман кому-то из корешков намекнёт на то, что этого лесовода никуда выпускать не следует, и корешок в чаянии ответной услуги от Видемана постарается Андрея Ивановича «сгноить на корню».

Я на мгновение пытался представить себе психологию и переживания Андрея Ивановича. Вот мы с Юрой тоже в лагере. Но у нас всё просто: мы просто в плену у обезьян. А Андрей Иванович?

Юра подбежал к Н. К. и стал её утешать неуклюже, нелепо, неумело, но таинственным образом это утешение подействовало. Она схватила Юрину руку, как бы в этой руке юноши-каторжника ища поддержки и продолжала рыдать, но не так уж безнадёжно, хотя какая надежда оставалась ей?

Я сидел и молчал. Я ничего не мог сказать и ничем не мог утешить, ибо впереди ни ей, ни Андрею Ивановичу никакого утешения не было. В этой комнатушке была бита последняя карта революционных иллюзий Андрея Ивановича и семейных — Надежды Константиновны.

В июне того же года я встретился с Андреем Ивановичем. Он постарался меня не узнать, но я всё же подошёл к нему и спросил о здоровье Надежды Константиновны. Андрей Иванович посмотрел на меня глазами, в которых уже ничего не было, кроме пустоты и горечи, потом сказал:

— Приказала, как говорится, долго жить.

Больше ни о чём не спрашивал.

И. Л. Солоневич