«Россия в концлагере», № 32. По шпалам.

Методические указания для тов. Медовара занимали немного времени. Книги я писать не собирался, аванс получил сто рублей — единственное, что я остался должен советской власти. Впрочем и советская власть мне кое-что должна. Как-нибудь сосчитаемся.

Я должен был подобрать футбольную команду для «вставки пера Ленинграду». Для подбора я решил осмотреть ближайшие лагерные пункты. Административный отдел заготовил мне командировочное удостоверение для проезда на пятый лагпункт; 16 вёрст к югу по железной дороге и 10 вёрст к западу в тайгу. На командировке стоял штамп:

«Следует в сопровождении конвоя».

— По такой командировке, — сказал я, — никуда я не поеду.
— Ваше дело, — огрызнулся начальник. — Не поедете, вас посадят, не меня.

Я пошёл к Медовару и сообщил ему об этом штампе; по такой командировке ехать — значит подрывать динамовский авторитет.

— Так я же вам говорил, там сидят сплошные идиоты. Я сейчас позвоню Радецкому.

В тот же вечер мне эту командировку принесли в барак. О конвое в ней не было уже ни слова.

На проезд по железной дороге я получил 4 р. 74 коп., но пошёл пешком: экономия, тренировка и разведка местности. Рюкзак я набил основательно, для пробы, как подорожные патрули отнесутся к такому рюкзаку и как они будут его ощупывать. Однако, посты, охранявшие выходы из медгорского отделения, у меня даже и документов не спросили. Не знаю, почему.

Я вышел на железную дорогу, влез на придорожный камень, разостлал на нём свою кожанку, снял рубашку, подставил свою одряхлевшую кожу под весеннее солнышко, закурил самокрутку и предался блаженству.

По полотну дороги шагали трое мужиков, один лет под 50, двое других лет по 20–25. Они были невыразимо рваны. На ногах у двоих были лапти, у третьего рваные сапоги. Их багаж состоял из микроскопических узелков, вероятно, с хлебом. На беглецов из лагеря они не были похожи. Подходя, мужики поздоровались со мной. Я ответил. Потом старший остановился и спросил:

— Спичек нетути, хозяин?

Спички были. Я вытащил коробку. Мужик перелез через канаву ко мне. Вид у него был конфузливый.

— А может быть и махорочка-то найдётся? Я об спичках только так, чтобы посмотреть, каков человек есть.

Нашлась и махорочка. Мужик бережно свернул козью ножку. Парни робко топтались около, умильно поглядывая на махорку. Я предложил и им. Они спешкой подхватили мой кисет и бережно, не просыпая ни крошки, стали сворачивать папиросы. Уселись, закурили.

— Дён пять уже не куривши, — сказал старший. — Тянет, не дай, Господи!
— А вы откуда? Заключённые?
— Нет, по вольному найму работали, на лесных работах. Да нету никакой возможности. Еле живы вырвались.
— Заработать собирались, — саркастически сказал один из парней. — Вот и заработали, — он протянул свою ногу в рваном лапте. — Вот и весь заработок.

Мужик виновато поёжился.

— Да кто ж его знал.
— Вот то-то и оно, — сказал парень. — Не знаешь — не мути.
— Што ты всё коришь? — сказал мужик. — Приехали люди служащие, государственные, говорили толком, за кубометр погрузки — руль с полтиной. А как сюда приехали, хороша погрузка. За полверсты баланы таскать да ещё и по болоту. А хлеба-то полтора фунта и шабаш и боле ничего, каши и той нету. Потаскаешь тут.
— Значит, завербовали вас.
— Да уж так завербовали, что дальше некуда.
— Одёжу собирались справить, — ядовито сказал парень. — Вот тебе и одёжа.

Мужик сделал вид, что не слышал этого замечания.

— Через правление колхоза. Тут не поговоришь. Приказ вышел дать от колхоза сорок человек. Кто на торфы подался, кто куда. И договор подписывали. Вот тебе и договор. Теперь дал бы Бог домой добраться.
— А дома-то что? — спросил второй парень.
— Ну, дома-то оно способнее, — сказал мужик. — Дома-то оно, не пропадёшь.
— Пропадёшь в лучшем виде, — сказал ядовитый парень. — Дома для тебя пироги пекут. Приехал, дескать, Фёдор Иванович, заработок, дескать привёз.
— Да и трудодней нету, — грустно заметил парень в сапогах. — И с трудоднями есть нечего, а без трудодней прямо ложись и помирай.
— А откуда вы?
— Да мы смоленские. А вы кто будете? Из начальства здешнего?
— Нет, не из начальства. Заключённый в лагере.

— Ах ты, Господи! А вот люди сказывают, что в лагере теперь лучше, как на воле. Хлеб дают. Кашу дают. А на воле? — продолжал мужик. — Вот тебе и воля. Сманили в тайгу, есть не дают, одёжи нету, жить негде, комары поедом едят, а домой не пускают, документа не дают. Мы уж Христом Богом молили, отпустите, видите сами — помрём мы тут. Отощавши мы ещё, сил нету, а баланы самые лёгкие — пудов пять. Да ещё по болоту. Всё одно, говорю, помрём. Ну, пожалели, дали документ. Вот так и идём, где хлеба просим, где что. Верстов с пятьдесят на чугунке проехали. Нам бы до Питера добраться.

— А в Питере что? — спросил ядовитый парень. — Накормят тебя в Питере, как же.

— В Питере накормят, — сказал я. — Я ещё не видал примера, чтобы недоедающий горожанин отказал в куске хлеба голодающему мужику. Год назад, до паспортизации, столицы были запружены нищенствующими малороссийскими мужиками. Давали и им.

— Ну, что ж. Придётся христарадничать. — Покорно сказал мужик.

Трое вольных граждан СССР поднялись на ноги. Старший умильно посмотрел на меня. — А, может, хлебца лишнего, нету?

Я сообразил, что до лагпункта я дойду и не евши, а там уж накормят. Я развязал рюкзак, достал хлеб. Вместе с хлебом лежал завёрнутый кусок сала, граммов на сто. При виде сала у мужика дыханье спёрло. «Сало! Вишь ты, Господи Боже!» Я отдал мужикам и сало. Кусочек с аптекарской точностью поделили на три части.

— Вот это, значит, закусим, — восторженно сказал мужик. — Эх ты, на што уж эсесерия, а и тут добрые люди не перевелись.

И. Л. Солоневич