«Россия в концлагере», № 33. Немного о физкультуре.
Начальник пятого лагпункта т. Васильчук был весьма необычным для советской администрации. Петербургский рабочий, бывший коммунист, он получил три года за участие в каком-то партийном уклоне и шесть лет уже просидел. Дальнейшие года ему добавлялись автоматически. Одну бумажку он получил при мне. В бумажке было написано просто и прозаически:
«На основании постановления ПП ГПУ от такого-то числа, за номером таким-то предлагается объявить под расписку з-к Васильчуку А. А., что срок его заключения продлён до…»
И точка. Васильчук получил уже чётвертую годовую отсрочку. Он флегматически подмахнул свою подпись под этой бумажкой и сказал:
— Вот, это попасть сюда просто. А выбраться, это ещё придётся подождать.
Бывших коммунистов, высланных сюда не за воровство, не за убийство, не за изнасилование, а за неповиновение сталинской власти, не выпускают, по-видимому, никогда. Васильчук же не собирался каяться.
— Буду я сидеть здесь до скончания, — говорил он. — Сволочь пусть кается, а мы пока посидим. Ей Богу, чем на хлебозаготовки езжать, лучше уж здесь сидеть. А физкультурой буду заниматься обязательно, иначе сгниёшь тут ко всем чертям.
Моя физкультурная специальность была встречена на пятом лагпункте с такими же симпатиями и упованиями, с какими она встречалась на заводах, в вузах и во многих других местах.
В России есть ряд положительных явлений, которые власть засчитывает в список своих достижений. Сюда войдёт и укрепление семьи, и более здоровая сексуальная жизнь молодёжи, и парашютистки, и тяга к учёбе, и физкультура. Интерес к физкультуре огромный, в старой России не виданный. Этот интерес, как и семья, и парашютистки, и многое другое, возник не в результате усилий власти, а как реакция на прочие её достижения. Рабочие, надорванные непосильным трудом, студенты, изъеденные туберкулёзом, служащие, очумелые от вечных перебросок и перестроек — всё это недоедающее, истрёпанное, охваченное тем, что зовётся советской изношенностью, с жадностью тянется ко всему, что может поддерживать их растрачиваемые силы.
Я приведу один пример, который внесёт некоторую ясность в диалектику советских достижений.
В декабре 1928 года я обследовал лыжные станции Москвы. Рядовые служащие по выходным с семи-восьми часов утра приезжают на лыжные станции и становятся в очередь за лыжами. Стоят и два и три и четыре часа, иногда получают лыжи, иногда не получают. Лыж не хватает, потому что власть на деньги рабочих и служащих строит стадионы для втирания очков и не строит лыжных станций и фабрик для масс. Она не строит их до сих пор, но каждому иностранцу власть показывает великолепный стадион «Динамо» и говорит: вот наши достижения. Стадион «Динамо» обошёлся в 12 миллионов рублей, и это при условии использования почти бесплатного труда заключённых. А лыжных станций под Москвой только две. Одна военного ведомства, другая союза служащих, построенная мною в результате жестокой борьбы и существенного риска. Стадион занят публикой три раза в год, а остальные 360 дней пуст абсолютно. Лыжные станции работают ежедневно и с работой не справляются. Гимнастического зала в Москве нет почти ни одного.
Живая потребность масс в физкультуре, вызванная не усилиями власти, а условиями жизни, остаётся удовлетворённой по моим подсчётам на 10–12 процентов.
Тяга к учёбе рождается и развивается параллельно. Тяга к учёбе родилась, как реакция против советских условий жизни, она охватывает десятки миллионов и остаётся не удовлетворённой: школ нет, учебников нет, программ нет, преподавателей нет. Школьные здания в Москве заняты в три смены и уже к средине второй смены в классах нечем дышать, и ребята уже не соображают ничего. Но стадионы строятся, а школ нет. Строятся канцелярии, интуристские гостиницы, дома советов и союзов. Но в Москве за семь лет было построено 4-5 новых школьных зданий. И уже под Москвой, в Салтыковке с 10–12 тысячами жителей и с двумя школами власть не поддерживает существующих школьных зданий.
Объяснять всё это глупостью советского режима было бы наивно. Советский режим организован не для нужд страны, а для мировой революции. Нужды страны ему безразличны. Я не представляю себе, чтобы с другой точки зрения можно было логически объяснить историю с лыжными станциями, со школами, эпопею с коллективизацией и трагедию с лагерями. Но если вы примете эту точку зрения, то советский быт получает логическое и исчерпывающее объяснение.
Пятый лагпункт в силу сцепления обстоятельств был сыт. И когда я пришёл сюда для организации физкультуры, полуторатысячная масса лагерного населения за один выходной день построила гимнастический городок и выровняла три площадки для волейбола. В карельских условиях это была существенная работа. Приходилось выворачивать камни по 5–10 тонн и таскать носилками песок для засыпки образовавшихся ям. Но эту работу сделали быстро и дружно. Когда я проводил занятия по лёгкой атлетике, 6 человек без тренировки и стиля толкнули ядро за 11 метров. Крестьянин средних лет в сапогах и арестантском платье прыгнул в длину 5,70 и толкнул ядро на 11,80. Это и есть та чернозёмная сила, которая русским дореволюционным спортом не была затронута совершенно, но которая при некоторой тренировке не оставила бы ни одной стране ни одного мирового рекорда. Я уверен в том, что в этом чернозёме не только физическая сила. Отсюда шли Мамонтовы, Морозовы, Рябушинские, Репины. Если сейчас физическая сила подорвана зверски, то интеллектуальная сила этого чернозёма, закалённая полутора десятилетиями чудовищного напряжения и опыта, планами и разочарованиями, советской агитацией и советской реальностью, построит такую будущую Россию, о какой нам сейчас трудно и мечтать. Но это в том случае, если физических сил хватит.
И. Л. Солоневич