«Россия в концлагере», № 36. Хлебников.

Падение моё с динамовских высот началось по вопросу о футбольных командах. Но кто же это мог знать? Я обошёл соседние лагпункты и подобрал две сильные футбольные команды, с запасными 28 людьми. Так как было очевидно, что при 12-ти часовом рабочем дне и лагерном питании они тренироваться не могли, то их надлежало перевести в места более злачные и спокойные, зачислить в ВОХР. Гольман сказал мне составить списки игроков, указать их социальное положение, сроки, статьи приговора, и он отдаст приказ о переводе их в ВОХР.

Я составил списки и с полной ясностью понял, что никуда я с этими списками сунуться не могу, и что моя футбольная деятельность повисла в воздухе. Из 28 человек трое сидели за бандитизм, двое по контрреволюционным статьям, а остальные 23 имели в своём формуляре суровое 58–8 — террор. И десятилетние сроки заключения.

5–6 террористов ещё могли бы проскочить под прикрытием остальных, но 23 террориста превращали мои футбольные команды в какие-то террористические организации внутри лагеря. Даже если Гольман не подумает, что этих людей я подобрал сознательно, ни он, ни Радецкий не переведут в ВОХР этакий террористический букетик. Что же мне делать?

Я решил посоветоваться с Медоваром, но не нашёл его. Пошёл домой в барак. У барака сидели Юра и его приятель Хлебников (фамилия вымышлена). Хлебникова Юра подцепил из бараков второго лагпункта, прельщённый его разносторонними дарованиями. Дарования у Хлебникова были действительно разносторонние, местами гениальные. Он торчал здесь в числе двух десятков студентов Вхутемаса, имевших в своём формуляре ту же статью 58–8 и тот же срок 10 лет.

Я сообщил о положении дел со списками. Хлебников сказал: «За такие списочки вас по головке не погладят». Что не погладят, я это знал и без Хлебникова. Юра сказал: «Нужно подыскать других».

— Безнадёжное дело, — сказал Хлебников.
— Почему безнадёжное?
— Очень просто. Хорошие спортсмены у нас почти исключительно студенты. А за что может сидеть в лагере советский студент? Воровать ему негде и нечего. Если сажать за агитацию, тогда нужно вузы закрыть; не так просто. Все за террор сидят.
— Не утверждаете же вы, что советские студенты только бомбы кидают?
— Нет. Не все и сидят. Проанализируйте. Террором занимается преимущественно молодёжь. Из молодёжи самая сознательная часть — студенты. Из студентов в террор идёт самая энергичная часть, то есть спортсмены. Единственный подбор, ничего не поделаешь. Вот и сидят те, кто уцелел.

Я был раздражён и списком и перспективами и уверенным академическим тоном Хлебникова.
— Валяют мальчишки дурака, а потом отсиживают по десять лет.
— А вы уверены в том, что эти мальчишки только валяют дурака?

Уверенности у меня не было. Я знал, что террор идёт преимущественно в деревне, что постреливают и в городах, но по фигурам второстепенным. Об этом в газетах не публикуется, и об этом ходят по Москве только тёмные и таинственные шепоты.

— А вы тоже кидали бомбы?
— Я не кидал. Я был на десятых ролях, потому и сижу здесь, а не на том свете. По нашему Вхутемасовскому делу расстреляли пятьдесят два человека.

Я уставился в Хлебникова не без некоторого интереса.
— И это был не роман, а организация?
— Организация. Вхутемас работал над оформлением декораций в первом МХАТ. Был проект бросить со сцены бомбу в сталинскую ложу. Не успели.
— И бомба была?
— Была.
— И 52 человека собирались её бросать?
— Ну, И. Л., уж вам-то нужно бы знать, что расстреливают не только тех, кто собирался кидать бомбу, но и тех, кто подвернётся под руку ГПУ. Попалась лаборатория, изготовлявшая бомбу и ребята не из нашего вуза, химики. Но уверяю вас, что вот такие ребята этого дурака свалят к чёртовой матери. Своей смертью Сталин не умрёт, уж тут будьте спокойны.

В голосе Хлебникова не было никакой ненависти. Он говорил тоном врача, указывающего на необходимость тяжёлой, но неизбежной операции.

— А почему тебя не расстреляли? — спросил Юра.
— А тут многое было. И главное, что папаша у меня больно партийный.
— Ах, так это ваш отец возглавляет… — я назвал видное московское заведение.
— Он самый. Почти у всех, кто уцелел по этому делу, партийные папаши. Папаши, конечно, забегали. Вероятно, говорили то же самое, что вы сейчас — валяют де мальчишки дурака.
— Значит, вы студент вполне пролетарский?
— Абсолютно. И даже комсомолец. Я знаю, вы спросите, почему я занимался таким не предусмотренным физкультурой видом спорта, как метание бомб?
— Именно.
— Да вот именно потому, что я пролетарский. Сталин обманул не вас, а меня. Вы ему никогда не верили, а я верил. Сталин эксплуатировал не ваш, а мой энтузиазм. И ещё, вы вот не верите в это… как сказано у Сельвинского, «В святую банальность о счастьи мира».
— Пока что не верю.
— Вот, видите. А я верю. Следовательно, вам наплевать на то, что эту банальность Сталин дискредитирует на веки и века. А мне не наплевать. Если Сталин процарствует ещё лет десять, то есть если мы его не ухлопаем, то дело будет стоять так, что вы его повесите.
— Кто это мы?
— Старый режим. Помещики, фабриканты…
— Я не помещик и не фабрикант.
— Ну, это не важно. Люди старого мира. Те, кто в святую банальность не верят. А если Сталин процарствует ещё лет десять — кончено. Тогда будет такое положение, что приходи и владей, кто попало.
— А вы не думаете, что такое положение уже создаётся и сейчас?
— Ну, вот. Тем хуже. Но я не думаю. Ещё не создалось. Понимаете мою мысль: если до этого дойдёт, если вы повесите Сталина, тогда всякий сможет мне сказать: ну что, сделали революцию? Взяли власть в свои мозолистые руки? Довели Россию до точки? А теперь пошли вон! Молчать и не разговаривать! И разговаривать будет не о чем. Вот, какая история. Мы не хотим, чтобы над страной, которую мы строим, торчал какой-то готтентотский царёк. Понятно?
— Понятно, хотя и несколько путано.
— Почему путано?
— Ухлопав Сталина, что вы будете делать дальше? И почему именно будете делать вы, а не кто-нибудь другой?
— Другого никого нет. Есть трудящиеся массы, и хозяевами будут они.
— А кто этими хозяевами будет управлять?
— Никто не будет управлять. Не будет управления. Будет техническое руководство.
— Так сказать, утопия технократического порядка. — сыронизировал я.
— Да, технократическая, но не утопия. Техническая неизбежность. Дворянства у нас нет. Возьмите любой завод и выкиньте к чёрту партийную головку. Кто останется? Останутся рабочий и инженер. Партийная головка никому не даёт ни житья, ни возможности работать. А инженер с рабочим сговорятся всегда. Нужно вышибить партийную головку всю. Вот мы её и вышибем.

Тон у Хлебникова был очень уверенный.

— Мы, Николай Вторый, самодержец… — начал было я.
— Можете смеяться. Смеётся последний. Последними будем смеяться мы. Мы её вышибем, но помещиков не пустим. Хотят работать директорами совхозов, те, которые это дело знают — пожалуйста, деньги на бочку, власть в руки, действуйте. Если Рябушинский…
— Откуда вы знаете Рябушинского?
— Знаю. Это он пророчествовал о костлявой руке голода, которая схватит нас за горло и заставит придти к нему с поклоном — придите, дескать, володейте…
— Знаешь, Коля, — сказал Юра, — из всех пророчеств о революции это единственное, которое выполняется на все сто процентов.
— Революция ещё не кончилась, так что о ста процентах нечего и говорить. Так если он захочет, пусть работает директором треста. Будет хорошо работать — будем платить сотни тысяч. В золоте.
— А откуда у вас сотни тысяч будут?
— Будут. Если все будут работать, и никто не будет мешать, будут сотни миллиардов. Вам, И. Л., отдадим всю физкультуру. Действуйте.
— Вы очень злоупотребляете местоимением «мы». Кто это «мы»?
— Мы те, кто работает, и те, кто тренируется. Скажем, спортивные организации выбирают вас, и И. Л. действует. И выбирают не на четыре года, как в буржуазных странах, а на двадцать лет, чтобы не было чехарды. А отвечать вы будете только по суду.

В голосе Хлебникова не было ни экстаза, ни энтузиазма, ни религиозного подъёма. Слова он вбивал, как плотник гвозди, уверенно и спокойно. И даже не жестикулировал при этом. От его крепких плеч веяло силой.

Программа технократии для меня не была новостью, она весьма популярна среди части советской интеллигенции, но там она обсуждается только абстрактно: «Вот ежели бы…» У Хлебникова «ежели бы» не было никаких.

— Так вот, нам нужно ухлопать Сталина, пока он не довёл вещей до окончательного развала. Его и ухлопают.

Я боком посмотрел на Хлебникова. В 32 года жизнь кажется очень простой. Вероятно, такой же простой кажется и техника террора. Думаю, что техника провокации ГПУ стоит несколько выше. И ухлопать Сталина — не так просто. К этим соображениям Хлебников отнёсся равнодушно.

— Да, техника не высока. Вот потому и не ухлопали ещё. Но, верьте мне, над этой техникой работают не совсем пустые головы.
— А как же с папашами? — спросил Юра.
— Да вот так же и с папашами. Мой-то ещё сравнительно безвредный. Но если станет на дороге, придётся ухлопать и его. Удовольствие среднее, а ничего не поделаешь.

Юра посмотрел на Хлебникова укоризненно и недоумённо. Техника и психология ухлопывания собственного папаши в его голове не умещалась.

И. Л. Солоневич