«Россия в концлагере», № 46. История Бориса.

Ночью перед побегом меня будили «только» два раза — к самоубийце и тяжело больному. Рано утром привели маленького воришку, мальчика лет 14, который пытался бежать в сторону Ленинграда и был пойман собаками-ищейками. Тело и кожа висели клочьями. Ну, что ж. Может, завтра и меня приведут в таком виде.

К побегу всё было готово, из лагеря я должен был выйти налегке. Запасы для похода я хранил в аптечке спортивного стадиона в пакетах с надписями «Venena» (яд) с черепом и костями. Запасы я собирал несколько месяцев, урывая от скудного пайка, требуя для «медицинского анализа» продукты складов и столовых. Для 2–3 недель тяжёлого пути у меня было килограмма четыре макарон, кило три сахару, кусок сала и несколько сушёных рыб.

Первая задача

Прежде всего нужно было выйти из лагеря без подозрений. Как доктор, я мог покидать лагерь на несколько часов, но для успешности побега нужно было, чтобы меня не начали искать в этот вечер. Случай помог этому.
— Вам телеграмма, доктор, — сказал санитар, когда я шёл в амбулаторию.

«Начальнику Санитарной Части, д-ру Солоневичу. Предлагается явиться к 17 часам сегодня на стадион «Динамо». Начальник административного отдела Скороскоков».

На душе просветлело, ибо это совпадало с моими планами. В 4 часа с санитарной сумкой я направлялся к пропускным воротам лагеря.
— Вам куда, доктор? — лениво спросил комендант.

Увидав знакомое лицо, я облегчённо вздохнул, этот не придерётся. Не раз я выручал его ароматическими средствами из аптеки. Этот из благодарности не задержит и не донесёт сразу, что я не прибыл вовремя. А для меня каждая задержка и каждый лишний час — вопрос жизни и смерти.

— Да вызывают в «Динамо», а потом на операцию.
— А на «Динамо»-то что сегодня?
— Да наши с Петрозаводском играют.
— Ладно, проходите. А когда обратно?
— Да верно только утром. Я через северные ворота пройду, там к лазарету ближе. Больные ждут.
— Ладно, идите, — и сонное лицо коменданта опустилось к газете.

Выйдя из лагеря, я облегчённо перевёл дух. Первая задача выполнена. Второй задачей было — уйти в леса, а третьей — уйти из СССР.

Последний советский футбольный матч

На стадионе «Динамо» предматчевая лихорадка. Два ряда скамей вокруг площадки с громким названием «Стадион» уже полны зрителями. В коридоре я столкнулся с капитаном команды, начальником адмотдела местного ГПУ.

— Доктор, идите-ка сюда. Только тихонько, чтобы петрозаводцы не услыхали. Тут наш игрок один в дымину пьян. Нельзя ли сделать, чтобы он очухался?
— Нет, товарищ Скороскоков. Ничего тут не выйдет. Можно, чтобы он очухался, но играть он не сможет. Лучше уж и не трогать.
— Вот, сукин сын! И этак подвести всю команду! Посажу я его на недельку под арест. Будет знать. Чёрт побери. Лучший защитник.

Через несколько минут Скороскоков поманил меня в кабинет.
— Слушайте, доктор, ребята предлагают, чтобы вы сегодня за нас сыграли.
— Я? За «Динамо»?
— Ну да. Игрок вы подходящий. Есть ребята, которые вас ещё по Москве и по Питеру помнят. Вы тогда в сборной флота играли. Так как, сыграете? А?
— Да я ведь заключённый.
— Ни хрена. Ребята наши не выдадут, а петрозаводцы не знают. Вид у вас знатный. Выручайте, доктор. Не будьте сволочью.

Волна задора взмыла в моей душе. Погибать, так с музыкой. Сыграть перед побегом, перед ставкой на смерть или победу?
— Ладно, давайте форму!
— Вот это дело! Компанейский вы парень. Сразу видно — свой в доску.

Каково было ему узнать на следующий день, что «свой парень» удрал из лагеря сразу же после футбольного матча.

Матч

Никто из «артистов пера» кроме, кажется, Конан Дойля, не играл хорошо в футбол. Не зря говорит народная мудрость: «У отца было три сына — двое умных, а третий футболист».

Минут за пять до конца матча счёт был 2:2. Вот, недалеко от ворот противника наш нападающий удачно послал мяч «на вырыв», и худощавая фигура метнулась к воротам. Но наперерез ему уже бросаются два защитника. Свалка, и наш игрок лежит на земле, грубо сбитый с ног. Свисток. Пенальти.

У мяча кучкой собрались наши игроки. Я отхожу к своим воротам. Через всё поле наш капитан кричит :
— Эй, товарищ Солоневич, кати сюда! А ну-ка, доктор. Ударь-ка ты! Наши ребята так нервничают, что я боюсь. А вы у нас дядя хладнокровный. Людей резать привыкли, так тут вам пустяки.

И бывают же такие положения. Через несколько часов я буду «в бегах», а теперь я решаю судьбу мачта между чекистами, которые завтра будут ловить меня, а потом, может быть, и расстреливать. Чудеса жизни.

Не торопясь, я устанавливаю мяч и медленно отхожу для разбега. По старому опыту я знаю, что в такие минуты игра на нервах — первое дело. Поэтому я насмешливо улыбаюсь в лицо вратарю и не спеша засучиваю рукава майки.

Несколько секунд я всматриваюсь в его глаза, определяю, в какой угол ворот бить и плавно разбегаюсь. Свисток, и ощущение небытия прекращается. Гол!.. Ещё несколько секунд игры и конец. 3:2.

Задача номер два

Чтобы уйти в карельские леса, нужно было перебраться через большую и полноводную реку Свирь. А весь город, река, паром и переправы были окружены сторожевыми постами. Мало беглецов прорывались даже через эту первую цепь охраны. Для переправы я прибег к целой инсценировке.

В белом медицинском халате, с украшенными красными крестами сумками я торопливо сбежал к берегу. У воды несколько баб стирали бельё, рыбаки чинили сети, а двое ребятишек с лодочки удили рыбу. Регулярно обходящего берег красноармейского патруля не было видно.

— Товарищи, — сказал я рыбакам. — Дайте лодку поскорее! На другом берегу человек умирает. Лошадь ему грудь копытом пробила. Каждая минута дорога.
— Ах ты, Господи, несчастье-то какое! Что ж его сюда не привезли?
— Да трогаться с места нельзя. На дороге помереть может. Грудная клетка сломана. Нужно на месте операцию делать. У меня с собой инструменты и перевязки. Может, Бог даст, ещё успею.
— Да, да. Верно. Эй, ребята! Греби сюда. Доктора отвезите на ту сторону!

Вот и северный берег. Я наградил ребят и направился к домикам с воображаемым пациентом. Зайдя за холм, я скользнул в кусты. Там я прилёг и ждал темноты. Немедленной погони не должно быть. А к утру я уже буду в глубине карельских лесов и болот. Ищи иголку в стоге сена!

На мне плащ, сапоги, рюкзак. Есть немного продуктов и котелок. Компаса нет, но есть компасная стрелка, зашитая в рукаве. Карты нет, но у начальника лагеря я присмотрелся к висевшей на стене карте. Идти сперва 100 километров на север, потом ещё 100 на северо-запад и потом свернуть на запад; пока, если Бог даст, не перейду границу между волей и тюрьмой.

Если не будет роковых случайностей, успех моего похода зависит от моей воли, сил и опытности. Мосты к отступлению уже сожжены. Я уже в бегах. Сзади меня уже ждала пуля, а впереди, если повезёт, свобода. В торжественном молчании я снял шапку и перекрестился. С Богом!

Среди лесов и болот

Впереди был трудный поход, километров 250 по прямой линии. А какая может быть «прямая линия», когда на пути болота, считающиеся непроходимыми, заглохшие леса, где озёра переплелись с реками, где каждый клочок удобной земли заселён, когда местное население обязано ловить меня, когда мне нельзя пользоваться дорогами и тропинками из-за опасности встреч, когда у меня нет карты, и путь я знаю ориентировочно, когда посты чекистов с собаками могут ждать за любым кустом.

При свете луны (полнолуние тоже учли при выборе дня побега), я прошёл несколько километров и вышел на обширное болото. Идти по нему было трудно: ноги вязли до колен в мокрой траве и мхе. Кочки не давали упора, и не раз я кувыркался в холодную воду болота. Скоро глаза научились по цвету узнавать прочные кочки, и только изредка спотыкаясь, я успешно шёл вперёд.

Я прошёл более половины болота, когда почва изменилась. Зелёный ковёр стал колебаться. Болото превращалось в трясину. Щупая палкой наиболее твёрдые места с тёмной травой, я двигался вперёд, как вдруг моя левая нога прорвала растительную плёнку болота и ушла в трясину выше колена. Я пошатнулся и — о, ужас! — другая нога тоже стала уходить в глубину болота. Под ногами перестала ощущаться твёрдая почва. Их схватил невидимый капкан, и зловещая сила потянула меня вглубь медленно и неумолимо.

Я сразу понял трагичность своего положения. Звать на помощь было бесполезно, да и помощь не успела бы. Не так страшно, как безмерно обидно стало при мысли о такой смерти.

Не успела моя правая нога уйти в болото до средины бедра, как я рванулся вперёд, распластал руки и лёг всем туловищем на поверхность болота. Отстегнув один крючок рюкзака, я через голову сбросил вперёд лишнюю тяжесть. Распределив вес тела на большую поверхность, я облегчил давление на ноги и через полминуты засасывание прекратилось. Медленно и постепенно я выручал ноги из капкана. Минут через десять, показавшихся мне столетием, я распластал ноги и руки в стороны.

К концу дня я пришёл к печальному выводу: путь на север преграждали непроходимые болота. Теперь я понял, почему охрана лагеря не боялась побегов на север: болота ловили беглецов не хуже солдат. Выбора не было. Мне приходилось двигаться на запад, рискуя выйти к Олонцу или к берегу Ладожского озера.

Когда-нибудь, я не без удовольствия расскажу паре дюжин своих внучат о всех подробностях, приключениях и ощущениях этих 12-ти дней, которые, как в сказке, перенесли меня в иной мир, мир свободы и человечности.

Дрожа от холода после ночи на болоте, я собираю сучки и хворост для плота. Обходить озеро долго и рискованно. Оно длинное; и на обоих концах видны домики. Идти без карты в обход — может, попасть в ещё более худшую переделку.

Три связки хворосту уже на воде. Раздевшись и завернув своё имущество в один тюк, я спускаюсь в воду озера. Толкая вперёд свой плотик, я не спеша плыву за ним, меняя руки и оберегая от толчков. Для меня каждая неудача может быть роковой. Если расползётся мой плотик, и вещи утонут, куда пойду я без одежды и пищи? Вот, наконец, стена камыша. Ноги находят илистый грунт, и я выхожу на берег.

Странный ритмичный шум. Стук мотора. Всё ближе. Притаившись за елью я наблюдаю, как по озеру проходит сторожевой катер с пулемётом на носу. Часом раньше он застал бы меня на средине озера. Тут моя фантазия отказывается рисовать невесёлые картины того, что было бы дальше.

«От людей уйдут, от собак не уйдут», — уверенно говорили солдаты лагерной охраны. Действительно, для беглецов самой страшной угрозой были громадные ищейки, дрессированные для поимки заключённых. Собака, почуявшая след в лесу, спускалась с цепи и догоняла человека. Если он останавливался, то ждал прихода патруля. Если он убегал, собака рвала его и не давала уйти.

Встречи с собаками я боялся больше всего, ибо у меня не было огнестрельного оружия, а отмахиваться палкой от громадного зверя — не выход. Я достал из дезинфекционной камеры бутылку хлорпикрина, испаряющего удушливый газ, надеясь, что он обезопасит меня от погони патруля с собакой.

Как-то мне пришлось пересечь просеку в лесу с тропинкой. Через полчаса я услышал сзади себя собачий лай. Эти звуки, как мороз, пробежали у меня по коже. Погоня! Обогнать собаку — безнадёжно. Я добежал до прогалины и залил свои следы доброй порцией ядовитой жидкости.

Потом побежал дальше, сделал крюк и подошёл к поляне сбоку, метрах в 300. Сзади меня была небольшая речка на всякий случай, последняя надежда; текучая вода замывает всякий след.

Притаившись за кустом, я минут через 20 увидал, как из лесу выбежала большая сторожевая собака и направилась по моему следу прямо к кустам. Сердце у меня замерло. Неужели хлорпикрин не действует? Тогда я беспомощен перед любой собакой, почуявшей мой след. А в приграничной полосе на каждой просеке налажены постоянные обходы солдат с собаками.

Собака бежит прямо к кустам. Вот она ткнулась носом во что-то и вдруг, как бы отброшенная пружиной, отскакивает назад. По её движениям видно, что она ошеломлена этим запахом. Из кустов выходит солдат и с удивлением смотрит, как собака трёт морду о траву и мечется во все стороны. Попытки заставить её идти вперёд тщетны. И красноармеец, поставив веху, уходит назад. Несмотря на опасность положения я в восторге. Хлорпикрин действует! Собачья угроза перестаёт висеть над моей головой.

Я застрял. Впереди — озёра, связанные протоками и болотами. С обеих сторон деревни. Обойти трудно и опасно: крестьянский народ на полях. А путь на север лежит через озёра.

Значит, опять вплавь. Я выхожу из леса на луг, чтобы высмотреть место переправы на утро. Подхожу к берегу и… о, ужас! Вижу, как из кустов на меня удивлённо и испуганно смотрит человеческое лицо. Попался, мелькает у меня в голове. Конец.

В пограничной местности каждый житель обязан немедленно донести на ближайший пост ГПУ о всяком незнакомом человеке. Сейчас же облава, погоня и — аминь. Я мгновенно соображаю, что в таком положении бежать — худший выход. Поэтому я нахожу силы приветливо улыбнуться и сказать:

— Здорово, товарищ.

Испуг на лице человека сменяется недоверием и настороженностью, но я ободряюсь всё больше, человек один и в крестьянском костюме. На крайний случай придётся ему полежать связанным и с заткнутым ртом пару дней.

— Не знаете ли, далеко ещё до деревни Видлино?
— Не. Не знаю, — отвечает сорокалетний крестьянин, босой человек в рваной одежде. — А вы кто такой будете?
— Я-то? — спокойно отвечал я. — А я землемер с Олонца. В вашей деревне землеустроительная комиссия была уже?
— Не. Не знаю, — мрачно и недоверчиво отвечает крестьянин.
— Ах, чёрт возьми. Неужели ещё не пришли, — сержусь я. — А то я от них отбился, думал, что они здесь. Осматривал погоревший лес, да заблудился.

Я знаю, как тяжело крестьянству при новых порядках, когда их силой заставили коллективизировать своё хозяйство. Знаю, что вопрос о земле и хозяйстве для крестьянина самый жгучий и назревший. Поэтому я отвлекаю его подозрения в том, что я беглец, и спрашиваю:

— Разве вам в деревне ещё не объявили насчёт передела земли?
— Какого передела? — оживляется крестьянин. — Неужели в колхозы остальных загонять будут?
— Да нет. Землю по-старому, по-справедливому распределять будут. Вот у меня тут и инструменты с собой, — указываю я на свою сумку.

Разговор принимает нужное мне направление. Подогрев крестьянина фантастическими сообщениями об улучшении деревенской жизни, я говорю с досадой:
— Вот, вот. Дело нужное и спешное. Там меня ждут, а я вот через эту дурацкую реку перебраться не могу.
— Так вам в Ипполитово, значит? А у меня тут лодка. Я вас перевезу.

Вот это удача. Во время переезда крестьянин, захлёбываясь от волнения и путаясь в словах, рассказывает о голодной жизни в деревне, о гнёте, несправедливости и терроре. Я утешаю его своими фантазиями, и к берегу мы подъезжаем почти друзьями. Он берёт у меня обещание остановиться у него в хате и на прощанье крепко пожимает мне руку. Скрывшись в лесу, я облегчённо вздыхаю. Могло бы быть много хуже.

Я иду уже на запад. По моим расчётам граница не далее 20–30 км. Перехожу широкую болотистую поляну. Ещё светло. И вдруг крик: «Эй, стой!»

Этот крик не остановил меня, а разрядом рванул к лесу. 30 метров. Успею ли?Ещё крик, и гулкий выстрел прорезывает тишину. По старому опыту стрелка я мгновенно определяю, что стреляет военная винтовка не ближе, чем в 200 метрах. Ладно. Бог не выдаст — чекист не съест. Ходу!

Лес уже близко. Над головой щёлкнула по стволам пуля. Я нырнул в сумрак деревьев, бегом одолел ещё полкилометра; окропил следы хлорпикрином и быстро пошёл дальше.

Разумеется, за мной пошлют погоню. Хуже всего, что ночь застала меня в диком лесу, по которому в темноте идти невозможно. А до утра сторожевые посты времени терять не будут. Очевидно, приказание об облаве передали во все деревни между мной и границей.

Последние десятки километров. Перед границей пошли крупные хвойные леса, загромождённые буреломом — это делало путь очень трудным. Беда пришла неожиданно. Я ударился боком о ствол сосны. Из кармана раздался хруст раздавленного стекла.

Молнией мелькнула мысль — бутылка хлорпикрина. Боже мой! Меня обливает жидкость, быть около которой можно только в противогазе. Через несколько секунд ядовитый газ охватит меня. Два-три вздоха, обморок, через минуту-две — смерть. И это когда я в плаще, связанном снаряжением.

Я отчаянным вдохом захватил в лёгкие запас воздуха, отстегнул и отбросил назад спинную сумку, отрывая пуговицы, сорвал с себя плащ и рванулся вперёд. Не понимаю, как я не сломал себе ног в прыжках через бурелом. Помню, как в полуобмороке я бросился на землю метрах в тридцати, задыхаясь и хватая воздух открытым ртом. Быстрота бегства да плотность плаща, не позволившая жидкости смочить платье, спасли меня.

Отдышавшись, я выбрал длинную жердь и осторожно подкрался к своим вещам, заходя со стороны ветра. Увидев плащ, я опять задержал воздух, подбежал к нему и жердью забросил на ствол поваленного дерева и убежал. Через пять минут я таким же способом перевернул его так, чтобы хлорпикрин вылился из кармана, потом выудил сумку и провёл целую ночь без плаща.

Граница

Почти весь следующий день я не рискнул одеть плащ и тащил его за собой на верёвке. Только к вечеру, проветрив его на ветру и солнышке, я надел его. Теперь этот плащ, едва не ставший для меня саваном, со мной. И когда пережитое кажется сном, я разворачиваю его и осматриваю пятно от ядовитой жидкости и вглядываюсь в слова штампа «Свирьлаг ОГПУ».

Не знаю, когда я перешёл границу. Просек я пересёк много. На каждой из них таились опасности, и я не вглядывался в пограничные столбы. Но я замечал новые признаки. Вот, через болото осушительные канавы, которых раньше не было. Но эти канавы могли прокопать на «образцовом совхозе ОГПУ».

Вот на тропинке отрывок газеты. Язык незнакомый. Финский? Но может быть, это советская газета на карельском языке. Вот, вдали небольшое стадо овец. Можно ли уверенно сказать, что это финское хозяйство потому, что в Карелии я нигде не видал ни одной овцы?

Или вот, старая коробка от папирос с финской маркой. Но разве не мог пройти здесь советский пограничник, куря контрабандные папиросы? Словом, я не знал точно, где нахожусь, и решил идти вперёд до тех пор, пока есть силы и продовольствие и пока я не получу бесспорных сведений, что я уже в Финляндии.

Помню, последнюю ночь в лесу я провёл без сна, настолько были напряжены нервы. Близился момент, которого я так страстно ждал столько лет!

К вечеру следующего дня я наткнулся на финского пограничника. Момент, когда я ясно увидел нерусскую военную форму, был для меня одним из счастливейших в жизни.

Я радостно бросился вперёд, забыв, что мой вид не внушает доверия: рослый парень с измученным, бородатым лицом в набухшем плаще, обвешанный сумками, с толстенной палкой в руке. Пограничник не понял моего дружелюбия и ощетинился винтовкой. Маленький и щуплый, он всё пытался заставить меня поднять руки вверх. Славный парень! Он, вероятно, до сих пор не понимает, почему я не послушался его и весело смеялся, глядя на его винтовку. Наконец, он стал стрелять вверх, и через полчаса я уже шёл, окружённый солдатами и крестьянами в финскую деревню. Боже мой, как легко было на душе!

Я не верил в то, что Финляндия меня выдаст по требованию советской власти. Я ведь не бандит, не убийца и не вор. Я политический эмигрант, ищущий покровительства в стране со свободой и правом. Но я ожидал недоверия, тюрем, допросов, этапов — всего, к чему я привык в СССР. И я верил, что это неизбежные, но последние испытания в моей жизни.

В маленькой чистенькой деревушке меня отвели в баню, где я с громадным наслаждением разгрузился, вымылся и ждал очередных событий. Того, что со мной произошло, я никак не ожидал.

В раздевалку бани вошёл благодушный финн, потрепал меня по плечу, весело улыбнулся и пригласил жестом за собой. «В тюрьму переводят. Но почему без вещей?» — мелькнуло у меня в голове. На веранде уютного домика начальника охраны уже стоял накрытый стол, и мои голодные глаза сразу заметили, как много вкусного на этом столе. А последние дни я шёл уже на половинном пайке беглеца. Я отвернулся и вздохнул.

К моему удивлению меня провели к этому столу и любезно пригласили сесть. Хозяйка дома, говорившая по-русски, угощала меня невиданно вкусными вещами. За столом сидело несколько мужчин, дам и детей. Все улыбались мне, пожимали руку, говорили непонятные уму, но понятные сердцу ласковые слова, и никто не намекнул ни интонацией, ни движением, что я арестант, неизвестный подозрительный беглец, может быть, преступник. Это хорошее человеческое отношение, это внимание, тепло и ласка потрясли меня. Какой контраст с тем, к чему я привык в СССР, где homo homini lupus est.

Здесь я — человек вне закона, нарушивший неприкосновенность чужой границы, подозрительный незнакомец с опухшим, исцарапанным лицом, в рваном платье — а нахожусь не в тюрьме под охраной штыков, а в доме начальника охраны, среди его семьи. Я для них прежде всего — человек.

Потрясённый этими мыслями и растроганный атмосферой внимания и ласки, я почувствовал всем сердцем, что я действительно попал в иной мир, не только географически и политически отличающийся от советского, но и духовно противоположный — мир человечности и покоя. Хорошо, что хозяева не заметили влажность моих глаз за очками. Как бы я объяснил им это чувство растроганного сердца, отогревающегося от ожесточения в этой атмосфере ласки?

За весёлой беседой, охотно отвечая на все вопросы хозяев, я скоро перестал чувствовать себя загнанным зверем, беглецом и преступником и впервые за много лет почувствовал себя человеком среди людей.

Какие чудесно радостные понятия — человечность и свобода, и как беспросветна и горька жизнь тех, чей путь перестало освещать сияние этих великих маяков человечества.

…К концу вечера после вкусного обеда милая хозяйка настойчиво предлагала мне уже пятую чашку кофе. Заметив, что я стесняюсь, она неожиданно тихо и ласково спросила.

— Пейте, голубчик. Ведь вы, вероятно, давно уже не пили кофе с булочками?

— Четырнадцать лет. — ответил я.

Б. Л. Солоневич