«Народная монархия» №2.5. Русский сфинкс.

Усилиями отечественной и иностранной литературы перед взорами отечественного и иностранного читателя возник образ русского сфинкса, который то ли любит страдания, то ли не любит страданий, то ли претендует на право на бесчестье, то ли считает воинскую честь выше, чем где бы то ни было в мире: «таинственная славянская душа», ничего не разобрать. И только в немногих книгах, написанных деловыми людьми, вдруг оказывается, что никакой таинственности нет.

Самые умные книги о русской революции написаны несколькими русскими деловыми людьми: бароном Врангелем — отцом Главнокомандующего Белой Армией, инженером Фединым, работником донецкого угольного бассейна и другими литературно неопытными людьми. Они написаны скучно, но они говорят дело и не говорят вздора. Врангель, крупный помещик и предприниматель, рисует быт дореволюционной России и даёт общую картину и общий диагноз лучше, чем все мемуары и манифесты, исторические труды и философические упражнения. Корни революции он видит в полном гниении правящего слоя России — к которому принадлежал он сам, и глубинные корни русской неурядицы он видит в крепостном праве, которое искалечило всё:

«Я родился в кругу знатных, в кругу вершителей судеб народа, я близко знал и крепостных… И на всех крепостной режим наложил свою печать, извратил их душу… Довольных между ними было мало, неискалеченных — никого».

Вся русская история последних двухсот лет искалечена крепостным правом. Крепостное право — основная причина революции. Но не от того, что оно «вызывало возмущение масс», а от того, что оно вырыло «пропасть между интеллигенцией и народом». «Крепостной режим развратил русское общество» — пишет барон Врангель. Революцию устроило именно это развращённое общество. Не угнетённые массы пролетариата и крестьянства организовали великий погром русского народа, а развращённые верхи дворянства и интеллигенции.

Граф Уваров, министр Николая Первого, говорил нашему историку Погодину: «Наши революционеры произойдут не из низшего сословия, они будут в красных и голубых лентах». Так они и произошли.

Если вы откинете в сторону Гегеля и Достоевского, Розенберга и Ленина, то окажется, что за русским сфинксом не скрывается никакой загадки. Русская история — самая трагическая история мира, но и самая простая. Так же проста и загадочная психология «таинственной славянской души».

Крепостной режим искалечил Россию. Расцвет русской литературы совпадает с апогеем крепостного права: Пушкин и Гоголь принадлежат крепостному праву, Тургенев, Достоевский и Толстой начали писать в пору его апогея. Чехов и Бунин свидетельствовали о гибели общественного быта, построенного на крепостных спинах. Чехов чахоточно плакал над срубленным «Вишнёвым садом», а Бунин насквозь пропитан ненавистью к мужику, который скупал дворянские вишнёвые сады и разорявшиеся дворянские гнёзда. Русская литература великолепно отражала барское безделье. Русский же мужик был и остался деловым человеком.

Русский мужик — деловой и трезвый человек: по душевному потреблению алкоголя дореволюционная Россия стояла на одиннадцатом месте в мире. Так что если «веселие Руси есть пити», то другие народы веселились гораздо больше. Мартин Лютер писал, что немецкий народ есть народ пьяниц, что его истинным богом должен быть бурдюк с вином. Дело русского крестьянина — дело маленькое, иногда нищее, но это дело. Оно требует знания людей и вещей, коров и климата, оно требует самостоятельных решений и оно не допускает применения философии. Любая отсебятина — и корова подохла, урожай погиб, и мужик голодает. Это Бердяевы могут менять вехи, убеждения, богов и издателей, мужик этого не может. Бердяевская ошибка в предвидении не означает ничего. Мужицкая ошибка в предвидении означает голод. Поэтому мужик вынужден быть умнее Бердяевых. Поэтому капитан промышленности вынужден быть умнее философов. Деловые люди вынуждены быть честнее философов, историков и социологов: они сталкиваются с реальными вещами и отношениями — как сталкиваются с ними и представители точных наук, и каждая ошибка состоит из потерь или разорения. Можно выпустить на литературный рынок любую теорию — анархическую или порнографическую, утопическую или вовсе сумасшедшую. Но нельзя выпустить на рынок автомобиль, который окажется неудачей: фирма будет разорена. Русская публицистика могла сколько угодно врать о голоде среди дореволюционного русского пролетариата, но тот купец, который на основании этой статистики строил бы свои торговые планы, разорился бы. Советская статистика может врать сколько угодно о зажиточной жизни советского пролетария, но если будущий мировой торговый банк строил бы на этой статистике свои торговые расчёты — он понёс бы большие убытки.

Литература — всегда «кривое зеркало жизни», и иной она быть не может. Где нет конфликта — нет и литературы. Но жизнь конфликтом не исчерпывается. Деловой мир знает хорошо: между продавцом и покупателем всегда возникает конфликт о цене. Но он всегда разрешается сотрудничеством, ибо без продавца нет покупателя и без покупателя нет продавца. Только в литературе, только на бумаге можно ставить толстовскую альтернативу «всё или ничего». Только на бумаге можно строить и социализм — на практике получаются каторжные работы.

М-р Буллит пишет: «Русский народ является исключительно сильным народом с физической, умственной и эмоциональной точки зрения». То же говорю и я. То же говорят и голые факты русской истории: слабый народ не мог построить великой империи. Но со страниц великой русской литературы на вас смотрят лики бездельников. По такому же литературному принципу было построено и гуманитарное образование в России.

Русские университеты давали познания в области гражданского права, химии, физики и медицины. На этой базе выросли: Кони, Менделеев, Капица и Павлов. Но эти русские учёные давали точные знания. В области «общего образования» неточные учёные «давали мировоззрение». С кафедр истории русской государственности, русской литературы, русского права и русской философии нам преподавались вещи, о которых я не могу сказать — был ли это обман или самообман, самовнушение или внушение. Мы, молодые «интеллигенты» страны, входили в нашу взрослую жизнь, вооружёнными самыми нелепыми представлениями о русской реальности.

Русская социально-философская медицина ошиблась во всём: в анамнезе, в диагнозе и в прогнозе. Последнее — бесспорно. Но если ошибка в прогнозе бесспорна, то логически ясно, что и диагноз был глуп. Однако вся вековая деятельность русских социально-философских наук накопила чудовищные залежи цитат — и своих, и краденых. Эти залежи прибыльно разрабатываются десятками тысяч учёных мира. Что ж? Выкинуть их всех вон? Расписаться перед человечеством, что всё это «богословская схоластика» и больше ничего? Закрыть все библиотеки и свои текущие счета?

Всё это невозможно. Поэтому общественное мнение мира продолжает блуждать среди цитатных зарослей научно-философского чертополоха, а общепринятые формулировки сводятся к полудюжине заезженных шаблонов об отсталой царской России, о «тюрьме народов», о неграмотной стране и о таинственной славянской душе, без которой так трудно было бы обойтись голливудским режиссёрам.

ТАИНСТВЕННАЯ ДУША

Таинственная славянская душа оказывается вместилищем загадок, противоречий, нелепостей и даже сумасшедшинки. Для иностранцев такая точка зрения неизбежна. Всякий зауряд-философ, пишущий о России, прежде всего кидается к великой русской литературе. Из великой русской литературы высовываются чахоточные «безвольные интеллигенты». Американские корреспонденты с фронта Второй мировой войны писали о красноармейцах, которые с куском чёрствого хлеба в зубах и с соломой под шинелями переплывали полузамёрзший Одер и из последних сил воевали с последними остатками когда-то непобедимых армий.

Для всякого разумного человека ясно: каратаевское непротивление злу, чеховское безволие и достоевская любовь к страданию — со этой эпопеей несовместимы. В начале Второй мировой войны немцы писали об энергии таких динамических рас, как немцы и японцы, и о государственной пассивности русского народа. Если это так, то как вы объясните то, что пассивные русские люди — по тайге и тундрам — прошли десять тысяч вёрст от Москвы до Камчатки и Сахалина, а динамическая японская раса не переправилась через 50 вёрст Лаперузова пролива? Почему семьсот лет германской колонизационной работы в Прибалтике дали один сплошной нуль? Как это «самый пассивный» народ в Европе обзавёлся 21 миллионом кв. км, а динамические немцы так и остались на своих 450.000? Так что: или непротивление злу насилием, или 21 миллион квадратных километров. Или любовь к страданию — или народная война против Наполеона, поляков, шведов, татаров и прочих. Или «анархизм русской души» — или империя на одну шестую часть земной суши. Русская литературная психология абсолютно несовместима с основными фактами русской истории. И точно также несовместима и «история русской общественной мысли». Кто-то врёт: или история, или мысль. В Германии перед войной я свирепо спорил с германскими экспертами по русским делам. Я делал всё, что мог. И меня били, как хотели — цитатами, статистикой, литературой и философией. Очередной профессор в конце спора иронически развёл руками и сказал:

— Мы, следовательно, стоим перед дилеммой: или поверить всей русской литературе — художественной и политической, или поверить герру Золоневичу. Позвольте нам всё-таки предположить, что вся русская литература не наполнена одним только вздором.

М-р Буллит, деловой человек, посмотрел на Россию невооружённым глазом — глазом здравого смысла без всяких цитат. И он увидел вещи такими, какие они есть — может быть, с ошибкой на 30 градусов, но не на все 180. Такие люди были и в Германии, я знаю их десятки: купцы, инженеры, ремесленники, бывшие военнопленные Первой мировой войны и колонисты, бежавшие от революции. Они не были учёными людьми. Запас их цитат был ещё меньше, чем мой. Их дискуссионные таланты и возможности были ещё более ограничены, чем мои. Но они знали вещи, которых не знал ни профессор Шиман, ни профессор Милюков, ни писатель Горький, ни философ Розенберг. Они, как и м-р Буллит, жили без цитат. Они ничего не знали о философии. И они видели простые и очевидные вещи для всякого нормального мозга, не изуродованного никакой философией.

Горькие создавали миф о России и миф о революции. Может быть, именно ИХ, а не Гитлера и Сталина следует обвинять в том, что произошло с Россией и с революцией, а также с Германией и с Европой в результате столетнего мифотворчества?

а) Русский народ не является народом степей — это народ лесов. Его государственность родилась и выросла в лесах. Степь для него до конца 18-го века была страхом и ужасом: в степи властвовали кочевые орды, и из степи шли на Русь величайшие нашествия её истории.

б) Норманны и немцы не имеют никакого отношения к стройке русской государственности. Эта государственность выросла в Москве 13-16 веков, которая была отрезана от Западной Европы. Нельзя считать «норманнским влиянием» то обстоятельство, что московские князья пятьсот лет назад имели легендарного предка, вышедшего якобы из варяг.

в) В северных лесах и болотах, у Ерьзи, Чуди и прочих русский народ осел не потому, что не нашлось места хуже, а потому что степные нашествия обратили южную часть страны в пустыню. Горький не мог не знать, что первая попытка основания государственности была сделана в Киеве и что от самого цветущего города в тогдашней Европе — в 13-м веке остались одни развалины, и весь юг был опустошён дотла.

г) В русской психологии никакого анархизма нет. Ни одно массовое движение, ни один «бунт» не подымались против государственности. Самые страшные народные восстания — Разина и Пугачёва — шли под знаменем легитимной монархии. Сталин с пренебрежением констатировал: «Разин и Пугачёв были царистами». Все партии Смутного Времени искали самозванцев, чтобы придать государственную легальность своим притязаниям. Ни одна партия этих лет не обошлась без самозванца, ибо ни одна не нашла бы в массе никакой поддержки.

д) Толстовское отношение к науке ничего общего с психологией русского народа не имеет, как и его «непротивление злу». Что типичнее для русского народа: граф Лев Толстой, который стоит на вершине культуры человечества и эту культуру осудил, или мужик Михайло Ломоносов, который с тремя копейками в кармане мальчишкой пришёл в Москву из северных лесов — чтобы стать потом председателем первой русской Академии Наук? Да, был Толстой. Но ведь был и Ломоносов. Был воображаемый Каратаев, но был и реальный Суворов. Был пушкинский Онегин — «забав и роскоши дитя» — и были крепостные мужики Гучковы. Были эпилептики Достоевского, но ведь были Иваны, в феврале 1945 года вплавь форсировавшие Одер. Что типичнее для американского народа: Эдгар По и Уолт Уитмэн — или Эддисон и Форд? Что типичнее для русского народа: Пушкин и Толстой или Ломоносов и Суворов? Русская интеллигенция до сих пор празднует день рождения Пушкина, как день рождения русской культуры, потому что Пушкин был литературным явлением. Но не празднует дня рождения Ломоносова, который реально основал современную русскую культуру, но который не был литературным явлением, хотя именно он написал первую русскую грамматику, по которой впоследствии учились Пушкины и Толстые. Но Ломоносов забыт, ибо его цитировать нельзя. Суворов забыт, ибо не оставил ни одного печатного труда. Гучковы забыты, ибо они вообще были неграмотными. Но страну строили они — не Пушкины и не Толстые — точно так же, как Америку строили Эддисоны и Форды, а не По и Уитмэны. Как Англию строили авантюристы и изобретатели, купцы и промышленники, а не Шекспир и Байрон.

Если в русской и в германской философии имеется что-то, кроме сплошного вздора, то мы, все остальные люди, должны отправиться в сумасшедший дом и просить вылечить нас от галлюцинаций реальной действительности. О Ломоносове, Суворове, Менделееве, о степи и лесах, о монголах и их истреблении, о народных бунтах и их лозунгах Горький не знать не мог. Как не мог Ключевский не знать о декабристских планах истребления Династии или Покровский о борьбе Николая Первого с крепостным правом, или все они вместе взятые — об основных фактах русской истории.

ЧТО ЕСТЬ ДОМИНАНТА

С точки зрения этого здравого смысла можно установить, что а) люди не равны и б) народы не равны. Никто, даже сторонники прогрессивных интернационалов, не утверждают, что Ньютон равен ботокуду или что средний англичанин равен бушмену, что карликовые племена Южной Африки равны американской, французской или немецкой нации. Марксистская фразеология утверждает о «культурной отсталости» африканских народов, которая появилась, де, в результате неблагоприятной исторической обстановки. Если, значит, для этих народов создать благоприятную историческую обстановку, то даже и на ботокудской почве произрастут Платоны и Ньютоны. Это — революционный вздор.

Ньютон и ботокуд занимают крайние позиции человечества. Остальные нации, народы и племена расположились посередине. Каждая из них имеет национальную доминанту: некую сумму наследственных данных, определяющую типическую реакцию данной нации на окружающую её действительность. Эта действительность никак не влияет на общий склад национального характера: в одних и тех же исторических и географических условиях разные народы действуют по-разному. Индейцы и негры САСШ, несмотря на общность географии, климата и политического устройства, по-разному реагировали на окружающий их северо-американский быт: индейцы не приноровились и вымирают, негры приноровились и размножаются быстрее белого населения страны.

Для иллюстрации одной из «национальных доминант» я приведу анекдотический, но реальный случай:

Осенью 1929 или 1930 года на московских улицах появились цыгане непривычного вида. На них, как обыкновенно, были красные штаны, зелёные кафтаны и чёрные бороды, но, кроме того, они были вооружены новыми портфелями и авторучками, и разъезжали не на рваных телегах, а на советских авто. Никто ничего не понимал.

Потом выяснилось: это были члены Центрального Совета Цыганского Национального Меньшинства — организации, которой советская власть поручила одомашнивание их кочевых соплеменников. Резиденцией Совета оказалось огромное пустовавшее здание крупнейшего ресторана в России — «Яра».

По репортерской привычке я зашёл в «Яр». Стучали молотки, и сновали цыгане. Шла великая социалистическая стройка. Ремонтировались кабинеты, ставились столы, развешивались портреты, основывался культурно-организационный центр советского цыганства. Потом этот центр населился машинистками, бухгалтерами, завами, и даже мне предложили развивать спорт среди «угнетённой цыганской национальности».

Наконец, Центральный Совет пустили в ход. Всё было, как и во всякой советской лавочке: все делали вид, что что-то делают — делать же было нечего. Машинистки и бухгалтеры были русские, ответственные работники были цыгане, а надо всем этим околачивались политические комиссары ВКП(б). Я написал длинный и идиотский проект развития спорта среди трудящихся цыганских масс, и ответственные работники одобрили его, не читая: грамотных из них не было ни одного. Юные цыганки и цыгане шмыгали по коридорам и вели таинственные беседы на непонятном языке. Это было самое странное советское заведение, какое я видел на территориях СССР.

Весною я очутился в окрестностях Центрального Совета и решил проведать буфет. Перед входом стоял милицейский пост: «Вы куда?» Я объяснил. «Ваши документы!» Я показал. «А теперь — катитесь дальше». Я спросил: «Так в чём же дело?» и получил ответ: «Это вас не касается». Я не настаивал.

Оказалось, при первых лучах весеннего солнца Центральный Совет Цыганского Национального Меньшинства в одну ночь распродал весь свой дворец и скрылся в неизвестном направлении. Были сорваны портреты со стен и кожа с кресел, спёрты буфетные часы и брошены сочинения Маркса-Ленина-Сталина и культурно-просветительная литература, распроданы пишущие машинки и арифмометры. Личный и ответственный состав бесследно исчез: растворился в каком-то таборе и пошел кочевать, воровать и гадать по всем республикам СССР. Автомобилями и портфелями никто не соблазнился. Даже ОГПУ махнуло рукой: где их теперь поймаешь? Да и какой смысл?

РУССКАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ

Народы не меняются. А, если меняются, то только после основательного смешения рас, то есть рождения уже иного народа — как это случилось с Грецией или Италией.

Основные черты русского государственного строительства можно обнаружить уже в Киевской Руси. Если мы станем формулировать основные черты русской национальной доминанты, то мы столкнёмся с двумя обстоятельствами.

Первое. В истории России есть ясные, общеизвестные и бесспорные черты и факты, которые игнорируют историки.

Второе. Разногласия русских и иностранных историков объясняются не их научными взглядами, а их политическими целями: наука — служанка политики. И если маркиз де Кюстин выпустил о России похабную книгу, то Шишко, Щеголев и Покровский писали о России не более лестно, чем де Кюстин. Де Кюстин боялся России и хотел мобилизовать против неё Европу. Покровский и прочие хотели переделать Россию и внушали своим читателям представление о том, что настоящая Россия никуда не годится — иначе зачем же было бы её переделывать? Правые историки считали, что всё обстояло совершенно благополучно — поэтому не только переделывать, но и улучшать ничего нельзя: жизнь должна застыть, Россию нужно заморозить, законсервировать. Эта точка зрения отвечала интересам поместного слоя, которые ярко и откровенно выразил Левин в «Войне и Мире», Победоносцев в «Московском Сборнике», Катков в «Московских Ведомостях» и выражают крайне правые издания в эмиграции.

Сейчас стыдно читать выпады Каткова против суда присяжных. Сейчас неудобно читать золотые сказки о старой России, которые блещут только полной неправдоподобностью. Правые напирают на «славу русского оружия», на внешнеполитические достижения России и старательно обходят её внутренние социальные противоречия. Левые в «славе русского оружия» видят не защиту страны и народа, а голый империализм. Реальные социальные противоречия левые раздували и раздувают, как могут. Революция произошла, но при революции «социальные противоречия» оказались неизмеримо острее и хуже, чем они были при царском строе. А национальное чувство оказалось сильнее, чем ожидали правые и левые вместе взятые.

«Запад», обещая России всякие материальные блага, остаётся слепым к национальному инстинкту народа. История русского народа ещё не написана. Есть «богословская схоластика» и «философская схоластика». Обе подогнаны под заранее данную цель и базируются на сознательном искажении исторических фактов.

И.Л. Солоневич