«Народная монархия» №2.4. Доминанты народов.

Настоящая реальность таинственной русской души — её доминанта — заключается в государственном инстинкте русского народа.

ДОМИНАНТА

Характер русского народа, как и характер отдельного человека, дан от рождения. Судьба отдельного человека определяется его характером, но в ней играет роль и случайность.

Жизнь народа развивается по закону больших чисел. Десятки и сотни миллионов людей, поколение за поколением, тысячу лет сменяют друг друга. И в этой массе, в этой смене, сглаживаются случайности отдельных человеческих усилий. Вырисовывается определяющая линия национального характера, которую я назову доминантой.

В характере отдельного человека черты этой доминанты будут заметны мало или даже вовсе незаметны. Живя в России, мы привыкли считать обычный способ действия русского народа — его доминанту — чем-то само собою разумеющимся. Русская эмиграция за границей с прискорбием убедилась, что русские порядки и стиль жизни, которые казались само собою разумеющимся для России — оказались вовсе не само собою разумеющимся для западной Европы. Русская эмиграция смогла посмотреть на Россию со стороны — сравнить то, что было у нас, с тем, что оказалось в западной Европе — в западной Европе всё, определяющее национальную жизнь, оказалось значительно хуже.

История народа объясняется его характером, и именно в истории виден народный характер. Всё второстепенное и случайное сглаживается и уравновешивается. Типы литературы и мечты поэзии, отсебятина философов и враньё демагогов подвергаются многовековой практической проверке. Отлетает шелуха и остаётся зерно — такое, каким создал его Господь Бог. Остаётся доминанта народного характера.

Эта доминанта в исторической жизни народа реализуется инстинктивно. И для каждого народа она является само собою разумеющейся. Поляк и немец, еврей и цыган будут утверждать, что каждый из них действует нормально и разумно: их доминанты само собою разумеются — для каждого из них. Мне пришлось разговаривать с поляками в Варшаве в январе 1940 года: в несчастьях Польши были виноваты все: немцы и москали, англичане и евреи. Одни они, поляки, всегда действовали честно и разумно — так, как само собою разумеется действовать полагалось. А результат? — В результате виноваты все остальные.

Я не утверждаю, что русский народ всегда действовал разумно — если бы это было так, то большевистской революции у нас не было бы. Не было бы и крепостного права. Не было бы и татарского ига: всё это расплата за наши собственные глупости и слабости. Но уже один факт, что евразийская империя создана нами, а не поляками, доказывает, что глупостей мы делали меньше их. Что наша доминанта оказалась разумнее, устойчивее и успешнее. Сравним нашу доминанту с доминантой Польши — нашей ближайшей родственницы, соседки и конкурентки.

Обе страны — славянские. Географические условия двух стран приблизительно одинаковы — польские несколько лучше. Климатические условия — почти одинаковы. Обе страны поставили перед собою одинаковую цель: создать восточно-европейскую империю «от моря до моря», как формулировали это поляки, и «окнами на пять земных морей», как формулировал это Волошин. Такого сходства исходного этнографического материала, географии и конечной цели трудно найти. А, вот, результаты получились совершенно разные.

Чтобы понять неизбежность и психологическую обусловленность этих результатов — сравним русскую и польскую доминанты.

1) В России вся нация всегда строит и поддерживает единую верховную царскую власть. Крестьянство — массой, духовенство — идеологией, купечество — мошной и служилое (т.е. до-петровское) дворянство — военной организацией. Каждый по-своему непрерывно и упорно строил русскую царскую власть.

В Польше шляхетство и духовенство — при нейтралитете и пассивности остальных слоёв населения, всячески урезывали королевскую власть и оставили от неё пустую оболочку. «Проклятого самодержавия» Польша так и не создала — едва ли Польша благословляет сейчас это историческое достижение. В России народ любил царя и доверял ему: термин «батюшка-царь» появился не зря и советский «отец народов» — только неудачное литературное воровство. Польша рассматривала своих королей, как врождённых и неисправимых жуликов, которые — только не догляди — стащат всё золото шляхетских и ксендзовских вольностей. В России даже мятежные движения шли под знамёнами вымышленных, но всё-таки царей. В Польше все мятежи шли в форме «конфедераций» — антимонархических организаций польской шляхты.

2) Русский народ всегда проявлял исключительную политическую активность, и в моменты серьёзных угроз независимости страны подымался, как один человек. В Польше основная масса населения — крестьянство — всегда оставалась политически пассивной — польские мятежи 1831 и 1863 годов, направленные против чужеземных русских завоевателей, никакого отклика и поддержки в польском крестьянстве не нашли. К разделам Польши польское крестьянство оставалось совершенно равнодушным, и польский сейм («немой» гродненский сейм 1793 года) единогласно голосовал за второй раздел… при условии сохранения его шляхетских вольностей. Мининых в Польше не нашлось — ибо для Мининых в Польше не было никакой почвы.

3) Россия, географией своей лишённая выхода к морям — всю свою историю стремилась до них дорваться. Польша проявила к этому вопросу полное и трудно объяснимое равнодушие. Морское побережье Польша без борьбы уступила немцам, которых польские короли пригласили в Пруссию для помощи в христианизации язычников-литовцев. В 1242 году Александр Невский громит немецких рыцарей на льду Чудского озера, а за шесть лет до этого князь Конрад Мазовецкий приглашает тех же рыцарей в Польшу, отдаёт им Кульскую и Прусскую землю для того, «чтобы ввести там хорошие обычаи и законы для упрочнения веры и установления благополучного мира между жителями». Польша не заботится о море, о торговле, о промышленности, всё это сдается в аренду немцам — и именно они строят и Штеттин (польское Щитно), и Данциг (польский Гданск), и Кёнигсберг (польский Кролевец), автоматически отрезая Польшу от моря и от всего, что с морем связано.

4) Свое внимание Польша устремила на восток — и в этом направлении её доминанта демонстрирует незавидную настойчивость. В первый раз поляки заняли Киев в 1018 году — в Киев ворвался князь Болеслав Храбрый и с трудом ушёл оттуда живьём. Столетия подряд такие же попытки повторяли Сапеги и Вишневецкие. Почти девятьсот лет после Болеслава такую же попытку и с такими же результатами повторил Иосиф Пилсудский. Было ли это идиотизмом во времена Болеслава? — Трудно сказать. Но во времена Пилсудского это было идиотизмом очевидным: Польша не имела никакой возможности нажиться за счёт России или за счёт Германии. Но в 1943 году польское правительство, уже сидевшее в эмиграции, снова повторило традиционное требование — Польша от моря до моря — т.е. от Риги до Одессы.

Польша потерпела поражение — во времена Болеслава, во времена Вишневецкого и во времена Пилсудского. Болеслав обошёлся сравнительно дёшево — была уничтожена польская армия. Вишневецкие обошлись дороже: они истощили Польшу и подготовили почву для разделов. После страшных поражений против запорожских казаков в 1640-е годы и присоединения Гетманщины к Москве — Польша уже никогда не поднималась до настоящей самостоятельности; полвека спустя Пётр делал там, что хотел. Пилсудский предал Деникина и спас советскую власть — создал самую важную внешне-политическую предпосылку войны 1939 года…

5) Польша забросила море и тянулась на восток в поисках крепостных душ для шляхты и католических душ — для ксендзов. В Киеве, Риге и Вильне — Польша тысячу лет вела одну и ту же политику: подавление и закрепощение всего не-шляхетского и не-католического. Польша лет пятьсот вела политику самоубийства и, как показала история, вела её успешно. Очевидно, что Вишневецкий в семнадцатом веке и Пилсудский в двадцатом — выражали доминанту своей страны. Им всем, от Болеслава до Пилсудского, казалось, что они действуют логично, разумно и патриотично — иначе бы они действовали по-другому. Но иначе не действовал никто: доминанта.

Откуда она взялась? Ближайшее объяснение лежит в католичестве. Но почему именно в Польше удержалось католичество, разгромленное и в северной Германии, и в Скандинавии и остановленное на пороге России? На этот вопрос ответа у меня нет. К трагической судьбе Польши и католичество приложило свою страшную руку: при Пилсудском, как и при Вишневецких: все иноверцы и диссиденты, особенно православные, казнями и пытками загонялись в лоно католической Церкви, сжигались православные храмы (за два года перед Второй мировой войной их было сожжено около восьмисот) и в восточных окраинах возникала лютая ненависть против насильников над нацией, экономикой и религией.

«Домашний старый спор», о котором писал Пушкин, сейчас решён окончательно. Русское море не иссякло. Польша, при минимальной затрате умственных способностей, оказалась расплющенной. Если Россия сумела справиться с первосортной Европой, то третьесортное захолустье Польши никакой угрозы для нас больше не представляет. Эта несчастная страна с трагической и окровавленной судьбой, по Энгельсу, «никогда, ничего кроме воинственных глупостей не делала». Польше одно время было достаточно отказаться от шляхетско-ксендзовской политики на Украине, и «Польша от моря до моря» была бы обеспечена. При её тогдашнем техническом превосходстве — это было бы достаточной базой для стройки империи. Но от Болеслава до Мосьциского страна вела одну и ту же политику упорно, настойчиво, фанатично и самоубийственно — безо оглядки на элементарный здравый смысл… Польская поговорка не без гордости утверждает, что Польша стоит беспорядком: Polska nierządem stoi.

Русская народная словесность снабжает существительное «поляк» эпитетом «безмозглый». Немецкая пословица говорит о «польском хозяйстве» — это битьё посуды на ярмарках за недорогую плату. Посуда перебита, кажется, вся, до последнего черепка.

Но похороненный под кучею окровавленных обломков, откуда-то из Англии, жалобно, но упорно стонет загробный голос эмигрантского правительства Польши: «Польша от моря до моря», то есть Польша с Литвой, Латвией и Украиной. В Варшаве в январе 1940 года — когда в городе не было топлива и хлеба, местами не было и воды — когда безумные рестораны столицы были переполнены польским «цветом общества», пропивавшим последнее своё достояние — цвет Польши всё-таки жил мечтой о политической, культурной и религиозной миссии Польши на варварском русском востоке. Вы скажете — сумасшествие! Я скажу — истерика! Но Польша будет считать эти планы разумными, исполнимыми и само собою разумеющимися.

Это — польская доминанта. Это — внутреннее «я» страны, от которого страна отказаться не может — как не могут немцы отказаться от своей воли к власти.

ДОМИНАНТА ГЕРМАНИИ

Моё поколение было воспитано на классической русской литературе, великой и очень вредной литературе. Под её влиянием мы вошли в жизнь с исковерканными представлениями о реальности. Представление о германской реальности для нас воплощалось в толстовском Карле Ивановиче, трогательно-беспомощном и сентиментальном, или в генерале Пфуле, столь же беспомощно самоуверенном, и в аккуратном до смешного немецком булочнике, колбаснике, чиновнике — которые пришли в широкую русскую землю честно есть свой хлеб.

В большинстве случаев они ели его честно… Кое-что другое писал Достоевский в «Бесах», но Достоевский был писателем Васильевского острова — в его времена Васильевский остров населяла всякая немецкая мелкота. Но всё это касалось нашего внутреннего немца, и о немце германском мы имели самое нелепое представление: народ поэтов и мечтателей, родина философии, этакие комические Фрицы и Морицы, о которых мы читали ещё у Буша. О настоящем немецком духе наша литература нам не сказала ничего. Говорили славянофилы, но их не читал никто. Надрывно предупреждал Герцен («С другого берега») — но и он был вне большой литературы.

Наше довоенное среднее представление о немцах отражало нашу собственную внутреннюю разладицу. Германофильскими у нас были обе борющиеся стороны — и революция, и реакция. Для революции Германия была родиной Гегеля и Маркса, для реакции — родиной унтер-офицера. Революция пыталась организовать свой идейный капитал на базе немецкой философии, реакция — свой земельный капитал на базе немецких управляющих. И обе стороны проворонили немца таким, каким он является в его исторической реальности.

Современная Германия лежит в самом центре Европы, в мягком умеренном климате, не знающем ни морозов, как на нашем севере, ни засух, как на нашем юге, ни наводнений, как на Миссисипи или Жёлтой реке. Плодородная почва с большими запасами каменного угля, железа, меди и прочего — почти всего, кроме нефти, которая до мировых войн роли не играла. Её территория прорезывается незамерзающими реками, впадающими в незамерзающие моря, где у Германии есть первоклассные гавани: Данциг, Любек, Гамбург, Бремен, Кёльн. Германия имеет все преимущества континентальной страны и все преимущества морской. Германия не знала татарских нашествий — а наполеоновские не несли с собой ни резни, ни рабства.

Несколько больше тысячелетия назад вся западная Европа была сплошной Германией. После разгрома Римской Империи германские племена расселились по всей тогдашней редко населённой Европе и создали серию недолговечных германских государств. И не только в Европе, но и в Африке. Лонгобардское, вандальское, бургундское, франкское и прочие королевства, герцогства, княжества и т.д. охватывали всю Европу, и её правящий слой был германским слоем.

Германские полчища разгромили Римскую Империю и уселись на её развалинах. Для русских Римская Империя давно стала пустым звуком — и это напрасно. С момента падения Рима и до сегодняшнего дня — культурная Европа не сумела создать ничего, даже отдалённо похожего на римский культурный мир.

Разумеется, наши отдельные «культурные достижения», вроде бомбардировочной авиации, стоят неизмеримо выше римских достижений. Однако, несомненно, что общий уровень порядка, сытости и безопасности в современной Европе также неизмеримо ниже римского. В римские времена вы могли проехать без оружия из Англии до берегов Красного моря. По всему этому пространству были проложены великолепные шоссе, остатками которых просвещённая Европа пользуется до сих пор, а они не ремонтировались полторы тысячи лет. В городах были канализация, водопроводы и ночное освещение. Древний Рим потреблял на голову населения в семь раз больше воды, чем довоенный Берлин, а современный Рим снабжается водой из трёх древнеримских акведуков — остальные восемь заброшены по излишеству… В Италии было введено всеобщее обязательное обучение, а римская система раздачи хлеба была своеобразным социальным страхованием.

Разгром Римской Империи был началом германских государственных порядков, которые мы расхлёбываем до сих пор. Эти порядки можно назвать феодализмом. Великая Империя была разодрана на сотни и тысячи мелких феодальных владений, которые сейчас же вступили между собою в кровавую братоубийственную резню. Внутригерманские войны кончились только после Бисмарка.

Славянские племена, осевшие по Волхову, Двине, Припяти и Днепру — на поверхности мировой истории появляются сразу, как законченная государственная организация. «Империя Олега» существует и до сего времени — и все попытки её раздроблений кончились крахом. Её сверстница — империя Карла Великого — лопнула на другой день после его смерти, если она вообще существовала при его жизни — и все попытки её восстановления кончились таким же провалом, как и попытки раздробления России.

Наши историки объясняли возникновение нашей Империи примером Византии. Не представляю, как он мог бы действовать на суздальских смердов, поддерживавших Боголюбского. Византия была далеко, и об её Империи суздальский смерд и понятия не имел. Германский же «варвар» уселся на развалинах римских храмов и дворцов, библиотек и терм, водопроводов и цирков. Он маршировал по римским шоссе и пил воду из римских акведуков.

Пример Рима лежал под носом. Так почему же на германца этот пример не подействовал никак? Для того, чтобы перенять римский пример и римскую культуру, достаточно было нагнуться и поднять с земли остатки великого и недавнего прошлого. Однако, германцы даже этого не сделали. Империя была разорвана в клочки, а её культура забыта. Остатки римской культуры пришли обратно в Италию фантастическим путём: через Александрию, арабов и мавританскую культуру. Но это было почти через 1000 лет после завоевания Италии германцами. Тысячу лет сидели люди на развалинах империи и культуры и даже не поинтересовались ни тем, ни другим. И после этого наши доблестные историки говорят о византийском примере, создавшем Империю Российскую…

Но идея Римской Империи была в Европе жива. Империя Карла Великого не существовала никогда: была только неудачная попытка. Потом возникла пресловутая Священная Римская Империя Германской Нации, о которой кто-то из немцев — кажется Гёте — сказал, что она не была ни священной, ни римской, ни германской и вовсе не была империей. Это был кровавый феодальный кабак, напоминающий современный нам «новый европейский порядок». Термин был, но «порядка» не было никакого. В тех же географических, климатических, торговых и прочих условиях и на той же территории, на которой веками существовала великая и организованная государственность — воссоздать эту государственность оказалось невозможным. Судьбами послеримской Европы руководил совсем другой этнографический элемент с совсем другой психологической доминантой.

Священная Римская Империя стоила массу крови. Вдобавок к обычным феодальным войнам, прибавились войны между императорами и папами, между гвельфами и гибеллинами, германские князьки и корольки таскались в Италию только для того, чтобы возложить на тевтонские свои головы призрачную корону призрачной империи. Карл IV получил эту корону от папы под условием ни одного дня не оставаться в Риме и, получив корону, убрался восвояси. Императоры побирались по богатым городам Германии, закладывали свои короны ростовщикам, разорили и Германию, и Италию — и только в 1806 году австрийский император Франц II отказался, наконец, от этого призрачного титула: в соседстве с Наполеоном этот титул удержать было бы трудновато.

Германские племена разрушили величайшую в мире государственную организацию и за полторы тысячи лет не создали ничего, годного ей в подмётки. Очередным ударом они разбили восточную наследницу этой Империи — Византию. В 1211 году европейские рыцари заняли Константинополь, разграбили его дотла, и наиболее удачливые из победителей растащили территорию Империи по своим феодам — точно так же, как лет шестьсот тому назад их предки растащили римскую. Впоследствии из этого страшного разгрома кое-что удалось спасти — но силы Византии были подорваны под корень, и бороться с турками она уже не смогла. До Иерусалима дошли только неудачники: люди по-удачливее по дороге перехватили себе более жирные куски, чем палестинская пустыня. Наиболее занятная история случилась с «крестовым походом детей» — самым идиотским предприятием мировой истории. Остатки десятков тысяч детворы, которые не перемерли по дороге и которых некуда было девать — крестоносцы, с папского благословения, продали в рабство в мусульманский Египет. В учебниках истории нам об этом не рассказали, а один этот штришок объясняет крестовые походы лучше, чем все идеологические вывески над ними.

На другом конце тогдашнего цивилизованного мира — и в тот же отрезок времени — под поэтическим лозунгом христианизации Прибалтики, шёл такой же грабёж, как и в «Священной Империи», в Риме и в Византии «Гроба Господня».

Пример Прибалтики интересен потому, что он близок нам. И ещё потому, что государственный эксперимент был проделан на совершенно иной почве, чем в Риме, Европе и Византии. В Прибалтике почва была девственной, не отягощённой воспоминаниями и тормозами прошлого. Здесь немцы нашли племена почти каменного века, и здесь колонизационные возможности и способности немцев могли бы расправиться во всю ширь. Расправились. Что получилось?

Тевтонский орден в Прибалтике имел чудовищные возможности. За ним была вся техника, поддержка католицизма, за ним стояло средневековое рыцарство и дворянство. Его военная организация, вынесенная из феодальных войн и крестовых походов, безмерно превосходила военные возможности ближайших конкурентов. Суверенное владычество немцев над покорённой Прибалтикой длилось около пятисот лет, со дня основания Риги (1201) до завоевания Прибалтики Петром. Но и после Петра, до Александра III, прибалтийские бароны оставались административными и экономическими властителями страны: Россия в её внутренние дела почти не вмешивалась. От семисотлетней колонизационной работы не осталось ничего: всё было сметено поражением в Первой мировой войне, ликвидацией немецкого землевладения, переселением балтийских немцев heim ins Reich и Второй мировой войной. В результате семисотлетней работы ненависть к немецкому имени была сильнее даже страха перед большевизмом.

Одновременно с немецкой колонизацией Балтики шла русская колонизация финских земель в районе Москвы. Русский пахарь, зверолов, бортник и прочие продвигались всё дальше на север, оседали рядом с туземными финскими племенами — с Мерью, Чудью, Весью — мирно уживались с ними, сливались и — из отрезанных от всего мира болот волжско-окского междуречья стали строить Империю — и построили. Немцы в Прибалтике начали свою стройку с беспощадного угнетения местных племён. И вместо соседей и помощников, немцы получили внутреннего врага, который семьсот лет спустя — в эпоху независимости балтийских племён — ликвидировал «немецкое влияние» под корень. За семьсот лет немцы не смогли ни ассимилировать эти племена, ни даже установить с ними приемлемых отношений — точно так же, как они не сумели сделать этого ни в Италии, ни в Галлии, ни в Византии, ни в Палестине, ни в России — нигде.

На раскалённой почве народной ненависти завоеватели поделились на те же феоды, на какие были поделены и Европа, и Византия, и даже Палестина. Страна была утыкана замками, в которых каждый барон отсиживался не только от побеждённых, но и от других баронов, соседей, друзей и даже родственников. Правящий немецкий слой был разделён между четырьмя основными силами: орденом, который считал себя вассалом священного римского императора, епископом, который подчинялся Ватикану, купечеством, которое было связано с Ганзой, и рядовым дворянством, которое сидело на крестьянской шее. Эти четыре силы вели между собою пятисотлетнюю кровавую борьбу. И в трудные минуты этой борьбы звали на помощь иностранцев: кто шведов, кто датчан, поляков, а кто и русских.

Кровь внутренней феодальной войны смешивалась с кровью иностранных интервенций, страна становилась театром военных действий не только между отдельными баронами, орденом, епископом и прочими — но и между иностранными армиями.

Дело кончилось гибелью ордена и присоединением Прибалтики к России. Даже немецкие историки признают, что нормальная жизнь этой окраины началась только с момента включения её в состав Российской Империи.

История Тевтонского ордена — только уменьшенная история Германии. В ней схематически и наглядно отразились те психологические (а не экономические) предпосылки, которые создают социальный строй феодализма. Здесь, на нетронутой культурой почве Прибалтики, эти психологические предпосылки действовали по всей своей вольной-воле — и привели к гибели одну из колонизационных затей Германии. Экономических предпосылок не было никаких: рядом с орденом вела свою колонизационную работу и Россия. Русские колонизаторы, засельщики и землепроходцы феодов не организовывали и замков не строили и в Сибири, и на Кавказе, и в Прибалтике, и в Финляндии, и даже в Польше, с которой мы имели особые счёты. И, вот, построили Империю. К сожалению, даже мы считаем эту стройку само собою разумеющейся, ничего особенного, взяли и растеклись. Немцы, как видите — тоже растеклись, но другими методами и с другими результатами.

Именно наши методы и наши результаты отличают нас от других наций — о чём наши историки, к сожалению, не подумали сами и не рассказали нам.

И.Л. Солоневич