«Народная монархия» №3.4. Начало Москвы, татарское нашествие.

НАЧАЛО МОСКВЫ

В эпоху упадка Киева попыток создания славянской государственности было сделано семь — я не считаю южных славян. Это Киев, Галич, Чехия, Польша, Вильна, Новгород, Москва. О причинах упадка Киева я уже говорил.

Галич съели изнутри боярские феодалы, которые в борьбе с галицкими князьями даже приглашали венгерских и польских интервентов. Ярослав Осмомысл, который «подпер горы Угорские своими железными полками, затворил Дунаю ворота, стрелял султана турецкого», уже не был самодержцем — бояре сожгли его жену и подняли восстание против его сына Владимира. Князь галицкий, Роман, поставил вопрос, который у нас решал Грозный: «пчёл не передавить — мёду не есть». Сыновья Игоря пытались перебить бояр, но сами были повешены боярами. В результате «победы феодализма» галицко-русское княжество перестало существовать.

Такой же процесс, только более продолжительный, пережила и Польша — её судьбу мы знаем. Литовско-русское государство с преобладанием русских элементов вначале было почти свободно от феодальных отношений. Его предала его аристократия, которая предпочла польские вольности русской дисциплине. Своеобразный торговый феодализм развился в Новгороде — и новгородские низы предали Новгород и перешли на сторону Москвы (битва при реке Шелони).

Из всех попыток удалась только московская. Было бы глупо говорить о торговых или производственных преимуществах Москвы, по сравнению с Киевом, Галичем, Варшавой, Вильной и Новгородом. Говорить о внешней безопасности Москвы — ещё глупее. Московскую Русь основали эмигранты из Руси Киевской, то есть люди, которым «феодальные отношения» опротивели раньше и острее других — мы вправе предположить «естественный отбор» людей антифеодального настроения у Москвы. Эти люди и их потомки поддержали Андрея Боголюбского и трёх Иванов — Калиту, Ивана Третьего и Ивана Грозного, и они создали общественный фон, на котором аристократия не смогла добиться реализации своих баронских прав и привилегий. Русские люди, которые оставили Киевщину, почти немедленно начали снова собирать землю русскую, и в этом народные низы неизменно шли рука об руку с великими князьями.

История называет Андрея Боголюбского первым «самовластцем» северной Руси. Государственные способности Андрея Боголюбского выразились прежде всего в том, что он поставил свою ставку туда, куда нужно: на низовую массу. Потому он оставил Суздаль и Ростов и перенёс свою резиденцию во Владимир, где не было аристократии, где жили «смерды и холопы, каменосечцы, древоделы и орачи». До этого, в 1073 году, эти смерды, древоделы и орачи поднимали восстания против боярской аристократии — следовательно, Андрей Боголюбский действовал совсем не случайно.

Марксистская точка зрения этого поступка объяснить не может: родоначальник русского царизма, «самовластец» и самодержец сразу переносит свою резиденцию в самое «революционно-демократическое гнездо» — во Владимир. «Первый из феодалов» отбрасывает всякую «классовую солидарность» и становится во главе «пролетариата», во главе народных низов, чтобы сломить классовое господство своего же класса. Грозный так же перенёс свою резиденцию в Александровскую слободу, а Николая I спас на Сенатской площади «мужик в гвардейском мундире». Всего это революционно-марксистская точка зрения не может объяснить, но именно это создало Империю Российскую.

Опираясь на низы — владимирские, новгородские, рязанские и киевские — Боголюбский получил возможность обращаться с собратьями своими «не как с братьями, а как с подручниками» и разговаривать с ними в таких выражениях: «а не ходишь в моей воле, так ступай, Роман, вон из Киева, Давид — из Вышгорода, Мстислав — из Белгорода» — и князья уходили вон.

Из захудалого Владимира Боголюбский правил и Новгородом и Киевом, то есть территорией равной десятку современных ему западноевропейских феодальных государств. Боголюбский правил всей Русью и на пятьсот лет опередил французское «централизованное государство» потому и только потому, что во Владимире, в Новгороде и в Киеве он нашёл внутренние точки опоры: массу, противостоящую боярству.

На сторону национального единства становились прежде всего русские низы — «мизинные люди». Мизинные люди не собирались истреблять ни бояр, ни воевод; они хотели того, что марксизм считает невозможным: общенациональной надклассовой власти, которая каждому классу указала бы его место и его тягло. Мизинные люди такую власть и создали, без них ни Боголюбский, ни Калита, ни Иваны Третий и Грозный не смогли бы бороться одновременно и с удельными князьями и с ордой, не говоря уже о шведах и поляках. Для того, чтобы создать из Москвы центр империи — нужны были серьёзные опорные точки.

Академик Шмурло, перечисляя «причины усиления Москвы», говорит о «географическом положении Москвы» и о «личных свойствах и политике великих князей». О влиянии «массы», народа не сказано ни слова. Только мельком говорит наш академик о том, что земщина «стала цепляться за Москву не раньше, чем выяснились выгоды от перехода на её сторону». Но тогда, почему же, задолго до реализации выгод, Боголюбский перенёс свою ставку на мизинный и плебейский Владимир?

Сомнительна и попытка вывести успехи центральной власти из личных наследственных качеств её носителей. Боголюбский сыновей не имел. Первые московские князья Даниил и Юрий были связаны с первым «единовластием» северной России отдалёнными родственными связями — а их политика продолжала политику Боголюбского. Иван Калита с сыновьями, Дмитрий Донской, оба Василия и три Ивана — все они вели приблизительно одну и ту же политику: исключительный случай столь длительной передачи наследственных свойств. Проще объяснить это общественной обстановкой, которая вызвала у средне разумных и культурных людей средне разумную и культурную реакцию. Общественная и психологическая обстановка почти не менялась — не менялась и реакция. Здесь сливались государственные интересы и идеальная профессиональная подготовка будущего носителя власти. Поскольку эти условия налицо — владимирско-московские князья действовали так же однотипно, как впоследствии действовали русские императоры от Павла I до Николая II.

Отсюда возникает тип «Царя-Хозяина». Первым князем такого типа был Боголюбский. Андрей попал на Ростово-Суздальский стол необычным способом. Отец Андрея передал этот удел Михаилу и Всеволоду, ростовцы и суздальцы «целовали крест» им, а не Андрею. Но когда отец умер, крестное целование было нарушено, и ростово-суздальцы избрали Андрея «занеже бе любим всеми за премногую его добродетель, юже имаще прежде к Богу и ко всем сущим под ним». Андрея избрали вопреки законному престолонаследию за определённые свойства: «не ратный чин, но похвалы ища от Бога» — те же свойства, которые будут характеризовать всех московских монархов. Ростово-суздальцы знали, чего они хотели, и Андрей знал, чего они от него ждут. Его наследник и брат Всеволод Большое Гнездо следовал успешным методам Андрея и так же держал в единодержавии всю землю русскую — от Новгорода до Киева.

Андрей, посаженный отцом у Киева, в Вышгороде, не усидел там, бросил Вышгород, не спросясь отца, и ушёл на север, в Суздальскую землю: там спокойнее. Летопись сообщает и более подробную мотивировку: князь Андрей видел, как из-за Киева вся княжеская братия находилась в вечной усобице, как земля запустела и по ней хозяйничают половцы. Виною этому мог казаться Киев. Или Киев в глазах Андрея мог быть тем яблоком раздора, до ликвидации которого мира быть не может.

После убийства Боголюбского, кандидатами на его престол явились две партии: самодержавно-демократическая во главе с братьями Боголюбского — Михаилом и Всеволодом, и конституционно-аристократическая во главе с племянниками убитого «самовластца» — Мстиславом и Ярополком Ростиславичами. Об этой борьбе одни историки не говорят ничего. Ключевский уделяет ей несколько строк:

«Местное население деятельно участвовало в ссоре своих князей… За дядей стоял прежний пригород Владимир, племянников поддерживали старшие города земли, Ростов и Суздаль. Старшая дружина в пригородах стояла на стороне старших городов, низшее население старших городов стало на сторону пригородов… Общество Суздальской земли разделилось в борьбе вертикально, а не горизонтально (т.е. социально, а не территориально — И.С.): на одной стороне стали обе местные аристократии, старшая дружина и верхний слой неслужилого населения старших городов, на другой — их низшее население вместе с пригородами»…

Ключевский приводит и историческую справку этого «вертикального деления»: «Недаром в старинной богатырской былине, сохранившей отзвуки дружинных аристократических понятий и отношений Киевской Руси, обыватели Ростово-Залесской земли зовутся "мужиками залешанами", а главным богатырём Окско-Волжской страны является Илья Муромец — "крестьянский сын"… Нелюбовь южан к северянам, которая проявилась уже в XII веке, первоначально имела не племенную или областную, а социальную основу: она развилась из досады южно-русских горожан и дружинников на смердов и холопов, вырывавшихся из их рук и уходивших на север. Те платили соответственными чувствами боярам и "лепшим людям", как южным, так и залесским…»

Владимирский летописец тоже подглядел это «вертикальное деление»: «Старшие города и все бояре захотели свою правду поставить, а не хотели исполнить правды Божией… но люди мизинные владимирские уразумели, где правда, стали за неё крепко и сказали себе: либо князя Михаила себе добудем, либо головы свои положим за Святую Богородицу и за Михалка-князя…»

В этой борьбе мизинные люди победили. Правда «Михалок-князь» во время этой борьбы умер, но мизинные люди нашли себе другого вождя, его брата Всеволода — вожди всегда находятся, если есть масса. Если масса знает, чего хочет, то и вождь будет знать это. Знал это Андрей Боголюбский, сознательно опёршийся на «мизинную» массу, знал это Михаил, работавший для её победы, знал это и Всеволод, получивший не им завоёванную победу.

Ключевский мельком и с удивлением отмечает «новый факт — решительное преобладание Суздальской области над остальными областями Русской земли»:

«Княжение Всеволода во многом продолжало внешнюю и внутреннюю деятельности Андрея Боголюбского. Подобно старшему брату, Всеволод заставил признать себя Великим Князем всей Русской земли и подобно ему же не поехал в Киев сесть на стол деда и отца. Он правил южной Русью с берегов далёкой Клязьмы. Политическое давление Всеволода ощущалось на самой отдалённой юго-западной окраине Русской земли. Галицкий князь Владимир, сын Ярослава Осмомысла, воротивший отчий престол, спешил укрепиться на нём под защиту отдалённого дяди Всеволода Суздальского. Он послал сказать ему: "отче и господине, удержи Галич подо мною, а я Божий и твой со всем Галичем и в твоей воле всегда"».

Наши историки проглядели социальную базу, которая позволила Андрею и его преемникам из захолустного Владимира управлять гигантской страной. Материалистическая школа обходит этот период особенно старательно. Из него никаких «производственных отношений» и «материальной базы» выудить нельзя. Ибо какая «материальная база» могла быть у нищего Владимира по сравнению, например, с новгородским торговым богатством?

Именно здесь зарождалось народное демократическое московское самодержавие. Признание демократичности русского самодержавия означало бы для марксизма идеологическое самоубийство — и не для него одного. Оно означало бы самоубийство и для дворянства. Если марксисты стараются разгромить самую идею самодержавия, то дворянство пыталось прикарманить её.

О всяких мелочах будут написаны тысячи томов. Каждый любовник Екатерины удостоится специальной биографии. Её собственная биография обойдёт все экраны мира. Любовные приключения Николая I будут так же использованы для антимонархической пропаганды, как и супружеская верность Николая II. В эпоху Белой Армии дворянские историки эмиграции будут писать о том, что предлагал Деникину Милюков, почему Милюкова никто не слушал, почему «царицынское направление» Врангеля было лучше или хуже московского направления Деникина. Но о «мизинных людях», которые решали судьбы России — решили и судьбы Белой Армии — во всех этих томах ничего сказано или произнесены скороговорки, которые бесследно утопают в океанах мелочей, вздора и вранья.

В этих океанах теряется основная нить русской истории. Довоенный русский гимназист, студент и читатель забивал свои мозги бесконечным количеством князей, которые вели крамолы и кочевали от княжения к княжению по феодальной «лестнице» того времени. Только люди с исключительной памятью могли удержать в голове бесконечные имена Мстиславов, Ростиславов и Святославов — со всеми их прозвищами, родственниками, взаимоотношениями и княжениями. Обычно всё это бесследно выветривалось, и оставалось хаотическое представление о войне всех против всех. Основная нить развития пропадала бесследно.

Основная нить: с первого дня основания русской государственности, она окрашена: а) сознанием государственного и национального единства, б) отсутствием племенной розни, в) обострённым чувством социальной справедливости и г) чрезвычайной способностью к совместному действию.

Эти факторы появляются сразу в законченном виде. Откуда и почему они появились — мы не знаем. Реализация этих тенденций создала Киевскую Русь. Киевская Русь — под влиянием близкого и соблазнительного для верхов западноевропейского примера — пошла по аристократическим путям.

Способствовали феодальному раздроблению Киевской Руси и степные набеги, как впоследствии, татарское иго — Московской. Но удельный порядок восторжествовал в Московской Руси только ПОСЛЕ завоевания её татарами. Московская Русь была завоёвана в 1237-38 годах, наши историки относят утверждение удельного порядка на севере к середине и концу 13-го века — после татарского завоевания.

Влияние степных набегов и завоеваний объясняется так: удары приходились по массе и по центрам. Верхи зарывали в землю свои запасы драгоценных металлов и выходили из погрома не совсем нищими. Низы теряли почти всё или всё. Удары по центру ослабляли его организацию и автоматически усиливали центробежные тенденции в стране. Последняя крупная феодальная война Западной Европы — Тридцатилетняя война в Германии — привела к двухвековой раздробленности страны и к полному порабощению крестьянства. Разорённые низы вынужденно шли в кабалу к тому, кто хоть что-нибудь сохранил от военного погрома. Феодальные верхи общества безмерно усилились за счёт крестьянства и за счёт центральной власти — то есть за счёт единства страны и за счёт социальной справедливости в ней. Но в Германии отсутствовало чужеземное завоевание — была интервенция, но не завоевание. Интервенты, приходившие в Германию, стояли на том же культурном уровне, чем Германия: баварских мужиков в турецкое рабство не продавали. Тем не менее, остатки феодальной раздробленности Германии остались до Гитлера. Половецкая степь и татарское иго были чрезвычайно важными факторами для возникновения киевского феодализма и удельных порядков в Москве.

Наши историки и публицисты долго спорили о том, как именно повлияло татарское иго на рост Московского самодержавия. О наличии этого влияния спорили мало или не спорили совсем. Только Лев Тихомиров резонно указал, что в стройке своего самодержавия Москва не могла взять с Орды никакого примера — ибо в Орде ничего похожего на Московское самодержавие не было. Наша историография признавала, что московский централизм сложился под татарским влиянием: здесь, де, действовала естественная необходимость централизованной обороны страны. Историки не заметили того, что единая, единоличная централизованная власть была на Руси и до татар; при Олеге, Святополке, обоих Владимирах и Ярославе, потом при Андрее Боголюбском, Всеволоде Большое Гнездо и Александре Невском. Тот факт, что низовая, мизинная Русь, сама строила себе самодержавие, оказался для историков как бы и вовсе не существующим.

Изыскиваются фантастические влияния — например, о влиянии византийской императорской идеи. Трудно себе представить, как византийская идея могла воздействовать на дреговичей времён Олега или на «смердов» и «каменотесцев» времён Боголюбского. И почему грамотные верхи были против этой идеи, а неграмотные низы были за неё. Уж если предполагать «влияние», то в среде «книжных людей». Влияние марксизма на Россию пришло не от смердов и каменотесцев — пришло от книжников и фарисеев России девятнадцатого века — от её интеллигенции. Чтобы наглядно оценить византийскую теорию, представьте себе, что московские текстильщики или донбассовские забойщики отстаивали бы марксистские теории перед Плехановым и Лениным. Такого рода фокус нелеп для сегодняшнего дня — но он предполагается возможным для девятого, двенадцатого и прочих столетий русской истории. Гораздо проще и ближе к здравому смыслу предположение, что во всех случаях мизинные люди действовали безо всяких «влияний» — по собственному разумению и в своём собственном интересе. Но этот интерес находится в противоречии со всяким партийным и классовым интересом. Дворянский классовый и социалистический партийный интересы заставляют историков закрывать глаза на определённый ряд фактов.

Усилия мизинных людей, построивших Россию, отмечены несколькими строчками. Да и эти строчки средактированы так, чтобы не очень уж бросаться в читательские глаза.

Суздальский князь Андрей попал не по «назначению» отца и не по наследственному праву, а по избранию Ростово-Суздальской земли. Его преемник Всеволод укрепился в результате гражданской войны, в которой его поддержали низы против боярства и против его кандидатов — Мстислава и Ярополка. Опять «избрание», хотя и вооружённой рукой. «Хозяев» так не избирают, «хозяин» является чем-то само собою разумеющимся. Ростово-Суздальские князья само собою разумеющимися не были и пришли к власти не «Волею Божиею», как впоследствии приходили цари и императоры, а по избранию народных низов, которые преследовали определённые и осознанные политические цели. Опираясь на эти низы, северные князья держали себя по-хозяйски во всей русской земле, но у нас нет оснований приписывать их возвышение их хозяйскому положению в северных землях.

Всеволод умер в 1212 году. В 1238 Северную Русь разгромило первое татарское нашествие, и её князья стали данниками Орды. Объективных причин для хозяйской психологии стало ещё меньше.

ТАТАРСКОЕ НАШЕСТВИЕ

Часть проблем приходилась на спокойные годы и ликвидировалась домашним порядком, часть совпадала с внешними опасностями и приводила к катастрофе. Гражданская война после смерти Андрея Боголюбского пришлась на мирный период и была ликвидирована домашними средствами. Гражданская война при преемниках Всеволода совпала с татарским нашествием и привела к катастрофе. Пугачёвское восстание пришлось на мирный внешний период страны, а Наполеоновское нашествие — на мирный период внутри её. Если бы Пугачёвщина и Наполеоновское нашествие совпали во времени — судьбы России и Европы пошли бы по другому пути. В эпоху Николая II две внешние войны совпали с двумя внутренними революциями и привели к катастрофе. Революция (или контрреволюция), которая НЕ произошла в России в 1941-42 годах, изменила бы судьбы всего мира.

Трудно сказать, что было бы, если бы татарское нашествие застало в живых Андрея или Всеволода и политически объединённую страну. Устояла ли бы Россия при единстве политического руководства и военного командования? Батый встретил раздробленные силы враждовавших князей. В битве при Калке (1223 г.) русскую землю отстаивали одни южнорусские князья без единого военного командования — и Мстислав Удалой сорвал весь план сражения (если такой существовал) самочинной преждевременной атакой татарской армии. Мстислав Киевский вообще не вступил в бой — для того, чтобы сдаться и быть убитым тремя днями позже. В 1237 году Владимирские князья не помогли Рязанским, а о помощи южных князей уже нечего было и говорить. Каковы были шансы успешного сопротивления при единстве Руси?

В битве при Калке, Мстислав Киевский спокойно смотрел, как Мстислав Удалой погибал в неравном бою. Но потом татары бились три дня с Мстиславом Киевским, который сдался им «на честное слово», то есть не был разбит полностью, и татары прибегли к обману. Отдельные города и рати необычайно жестоко сопротивлялись — Козельск держался семь недель. Легко предположить, что если бы битва при Калке произошла в княжение Андрея Боголюбского, оба Мстислава действовали бы согласованно и единовременно, в битве участвовали бы и рязанцы, и владимировцы, и суздальцы, и новгородцы — Россия не знала бы татарского ига. Рецидив феодализма, который возник на Руси после смерти Всеволода, не связан с татарами, а татары — с ним. Хотя, возможно, татарские купцы дали Орде знать о благоприятной для Орды политической ситуации на Руси.

Феодализм и нашествие в отдельности Россия бы преодолела. Вместе они привели к трёхсотлетнему рабству. Это было самым катастрофическим совпадением в истории России — но не единственным. Самым характерным будет страшный голод 1601-1603 годов, когда три года подряд не было лета, когда 15 августа 1601 года замёрзла Москва-река (обычно это бывает в начале декабря) и когда погибавшие от голода массы рвали основы общественного порядка. Голод этих лет усилил все остальные революционные факторы в стране.

Города были разграблены и сожжены, население — то, что не успело разбежаться — перебито или уведено в плен, жители некоторых городов истреблены полностью.

Нашествие было неожиданным. Вероятно, что битву на Калке и последующее вторжение Батыя в северо-восточную Россию современники восприняли на первых порах, как очередной степной набег. Их информация о Востоке была значительно хуже, чем информация татар о Западе.

Стремительная, организованная масса полудиких кочевых орд разгромила Русь и закабалила её лет на триста. Последний удар татарским ордам нанёс только Потёмкин-Таврический. Ещё в царствование Екатерины Второй, Россия платила Крымскому хану «полоняничную дань» — плату за выкуп русских пленников. Борьба со степью длилась немногим меньше тысячи лет — от Олега до Екатерины Второй. «Татарское иго» было одним из эпизодов этой тяжкой тысячелетней борьбы.

Пройдя огнём и мечём русскую землю, татары двинулись дальше на запад и в 1242 году были остановлены силами Чехии, Венгрии и Каринтии (битва у Оломоуца). Западноевропейские историки говорят, что передовая Европа выдержала тот натиск, который был не под силу отсталой Руси. Наш публицист-историк И. Бунаков («Пути России») на основании исторических данных утверждает, что никакой битвы не было — татары повернули и ушли сами по себе, не желая зарываться далеко на запад. Татары не застигли Европу врасплох, там успели приготовиться, а татары были ослаблены десятками кровопролитных сражений на Руси, и леса и горы Карпат и Судетов показались степным всадникам не очень привлекательными.

Обстановка ига хорошо известна. Всё сразу пошло ко всём чертям: централизованная и великодержавная государственность (Андрей и Всеволод), цветущая культура («Слово о Полку Игореве», «Слово Даниила Заточника», «Печерский Патерик»), строительство (Дмитриевский Собор во Владимире, церковь Покрова на Нерли, церковь Спаса-Нередицы в Новгороде) — над страной повис трёхвековой кровавый туман, «Кровь и грязь татарского ига». В этой крови и грязи лет на триста утонула естественная эволюция русской государственности и русской культуры.

Некоторые наши историки горько жаловались на неблагодарность Европы, которая, де, забыла, как мы шесть веков подряд отстаивали её от азиатской степи. Эти жалобы несколько наивны: в политике благодарности не бывает и, в борьбе против Азии мы отстаивали самих себя, а не Европу, до которой ни князьям, ни смердам никакого дела не было.

Иностранное завоевание всегда тяжело, но арабское завоевание Испании — всё-таки не Батый и не Мамай, после которых «трава не росла». Татарское иго разорило страну, на триста лет остановило почти всякий культурный и экономический рост страны.

Некоторые наши историки, следуя поговорке «нет худа без добра», пытаются найти добро и в татарском иге. Ключевский видит в татарах «нож, который разрубил удельные узлы русской истории», хотя дотатарская Русь разрубала эти узлы и БЕЗ татар. Карамзин считал, что татарская власть укрепила централизованную власть Московских князей. Однако, централизованную власть киевских и владимирских князей реализовали и без содействия Батыев и Мамаев.

Исторические исследования и обобщения проигнорировали постоянство, доминанту нации и её выносливость в борьбе. В великих столкновениях великих народов побеждает не «геройство» — побеждает выносливость. Героические моменты этой борьбы потом используются в качестве наглядных и воодушевляющих символов. Реальный и решающий героизм существует в воле миллионов людей, из которых большинство готово идти на жертвы во имя цели. Если в миллионах людей такого сознания нет, то никакие герои не помогут. Великая борьба не решается «одним ударом», а идёт на выносливость, на измор.

Самых опасных наших противников — татар с востока и поляков с запада — мы взяли не геройскими победами. В борьбе с татарами даже Куликовская битва ничего не изменила, а это была поистине сокрушающая победа. Мы взяли измором: мы продержались триста лет, а татары за триста лет выдохлись окончательно. То же было и с Польшей: там даже сокрушительных побед не было: в многовековом споре «славян между собою» Польша обескровлилась и разложилась изнутри. Измором была ликвидирована и шведская опасность. На нашей стороне стояло пространство, время и масса — десятки миллионов людей, гнущих свою линию в любых условиях и под давлением любых катастроф.

Ещё не оправившись от оглушительного Батыева удара, Русь снова начинает отстраивать своё разрушенное государственное единство и ищет для этого подходящий центр. Таким центром на этот раз оказалась Москва.

И.Л. Солоневич