«Народная монархия» №3.5. Возвышение и восстановление Москвы.

ВОЗВЫШЕНИЕ МОСКВЫ

«Причины возвышения Москвы» ставят наших историков в тупик. Только что разгромленная татарским нашествием страна, опережая всех западноевропейских современников, быстро восстанавливает своё национально-государственное единство, и центром этого единства оказывается именно Москва — самый захудалый тогдашний удел.

Глупее марксистских объяснений возвышения Москвы ничего нет. Советская история подчёркивает «материальную базу» объединения Руси. По Марксу — объединительные тенденции поддерживались «земельным дворянством» и «городами». «История СССР» формулирует причины объединения Руси так:

1) Экономическое развитие русских земель выразилось в появлении разделения труда и товарного обращения, в силу чего усиливались экономические связи между городами и землями.

2) Феодальные земельные собственники были заинтересованны в сильной верховной власти, способной подавить сопротивление крестьян.

Боголюбский начал с разгрома «феодальных земельных собственников», его преемники победили их в гражданской войне. Москва с самого начала ликвидировала феодальные начинания. Грозный «феодалов» разгромил окончательно. В Смутное время победили «тягловые мужики», «последние люди государства Московского». Первые Романовы строят всесословное самоуправление и ликвидируют остатки феодальной бюрократии и потом — после периода цариц — законные русские цари снова постепенно ликвидируют земельное дворянство.

«Разделение труда, товарное обращение и города» не имеют к объединению страны никакого отношения. Италия в годы «возвышения Москвы» была «страной городов», имела неизмеримо более развитое «товарное обращение», вексельное право, банки, двойную «итальянскую бухгалтерию» и «разделение труда». При всём этом Италия с государственно-национальным объединением отстала от России лет на пятьсот, да и это объединение организовал Наполеон III.

Германия тоже была «страной городов» с «разделением труда» — почему Германия объединилась не из старинных торговых центров, Кёльна или Нюренберга — а из Берлина, которого в эпоху возвышения Москвы и вовсе не существовало? Почему торговые города Ганзы не только не объединились, но и противились этому объединению до самых последних дней. Почему Русь объединил не Новгород, который по экономическим показателям стоял неизмеримо выше Москвы, да и татарским разгромам не подвергался? Почему первая на севере объединительная попытка была сделана не из «старейших городов» — Ростова и Суздаля, а из деревенского Владимира, который превратили в «город» только потому, что Боголюбский сбежал от настоящих городов? Почему московская попытка удалась не из старейших городов и даже не из Владимира, а из захудалой усадьбы боярина Кучки?

Почему из Новгорода ничего объединительного не вышло? Ключевский пишет: «Ни в каком краю древней Руси не встретим такого счастливого подбора условий, благоприятных для развития политической жизни… Новгород рано освободился от давления княжеской власти (? — И.С.) и стал в стороне от княжеских усобиц и половецких разбоев, не испытал гнёта и страха татарского, в глаза не видел ордынского баскака, был экономическим и политическим центром огромной области, рано вступил в торговые сношения с европейским Западом, был несколько веков торговым посредником между Западом и Востоком… Нигде в древней Руси не соединялось столько материальных и духовных средств»…

И вот, ничего не вышло. Освобождённые «от давления княжеской власти» массы за Новгородом идти не хотели: «Псков уже в XIV веке добился политической независимости. Вятка сразу стала в независимое отношение к метрополии… Двинская земля не раз пыталась оторваться от Новгорода. В последней борьбе Новгорода за свою вольность Псков, Вятка и Двинская земля никак не поддержали его или даже послали свои полки против него на помощь Москве».

Не только новгородские пригороды не захотели помогать своей метрополии, но и собственное низовое население Великого Новгорода.

Культурные, географические, торговые и прочие материальные предпосылки новгородского могущества не дали ничего. Выиграла нищая Москва. Почему? Новгород «освободился от давления княжеской власти», «классовая борьба» получила полный простор, «все люди проклинали старейшин наших и город наш». В Новгород прорвались феодальные понятия европейского Запада в попытках отгородиться от своего центра. В попытках подавить княжескую власть прорываются тенденции земельного и торгового феодализма, которые стали поперёк итальянского и германского объединения. Новгород веками был торговым посредником между Россией и Европой: новгородские верхи, как и в Литве, приняли западноевропейскую идеологию, низы, как и в Литве, стояли за царя. Судьбы Литвы и Новгорода оказались одинаковыми. Более поздний пример: казачья старшина на Украине тянула к Польше, а низы тянули «под царя московского православного»… Другие иллюстрации: почему Псков, Вятка и Двина старались отделиться и отделились и почему Урал (Строгановы и Демидовы) и Сибирь (Ермаки и Хабаровы) не пробовали и не отделились? Почему в решающий момент новгородские пригороды стали против Новгорода и в такой же момент (Смута) и Урал, и Сибирь, и Поволжье, и Север сделали всё, что могли, для спасения Москвы?…

Энциклопедические словари иногда глаголят истину, ибо им ставится не пропагандистская, а информационная задача (советская энциклопедия — исключение). Историк Москвы, И. Забелин, в словаре Брокгауза и Ефрона пишет:

«В истории города видное место занимал московский посад, под именем черни (отсюда "чёрная сотня" — И.С.), которая в опасных случаях, когда ослабевала или отсутствовала предержащая власть, не раз становилась могучей силой, защищая от напасти свой излюбленный город, иногда со своеволием и свирепым насилием. Так было при нашествии Тохтамыша в 1382 году, так было в 1445 году, когда Великий Князь Василий Тёмный на суздальском побоище был взят татарами в плен, так было в 1480 году, при нашествии царя Ахмета, когда Великий Князь Иоанн III медлил походом, а затем из похода возвратился в Москву. Посад так вознегодовал на это, что Великий Князь побоялся даже остановиться в Кремле и проживал некоторое время на краю города, в Красном Селе. Точно так же действовал посад и в Смутное время… Простые граждане Москвы, её тяглецы, относились к политическим интересам своего города с большой горячностью и с напряжённым вниманием следили за действиями предержащих властей»…

В 1480 году Польша и Орда заключили военный союз против Москвы, что лишний раз иллюстрирует теорию «защиты Европы». Татарский хан Ахмет, рассчитывая на этот союз, двинулся к Москве не с востока, как обычно, а навстречу своему союзнику — к верховьям Оки. Иван III ждал неприятеля на традиционных татарских путях к Москве — и когда Ахмет очутился на Угре, царь Иван III, после длительного стояния против татарского лагеря — вернулся в Москву.

Москва встретила его чрезвычайно невежливо. Ростовский епископ Вассиан обозвал его «бегуном», посад негодовал, и великому князю буквально не было проходу: на улице его пытались и за бороду драть: а это был первый официально самодержавный государь Москвы.

Я не берусь сказать причину нерешительности великого князя. Вероятно, о «мировом положении» он знал лучше московского посада: Крымский Хан ворвался в Польшу и сорвал польскую помощь Ахмету. Ахмет бросил московский поход и отступил на восток, где его благополучно зарезали ногайские татары. Москва была спасена без пролития русской крови. Иван оказался правее москвичей: «Иван погубил одних татар при помощи других».

Олеарий, Герберштейн, Флетчер и другие повторяют мотив, который впоследствии господствует в русской исторической литературе: Москва — это царский абсолютизм по восточному образцу, а под ним бесправное и безгласное стадо рабов.

Если вы примете эту картину всерьёз, то ряд явлений московской жизни останется для вас совершенно непонятным. Откуда, при всеобщем рабстве, взялся горячий интерес к политическим вопросам, откуда и зачем напряжённое внимание к действиям власти? Откуда взялась политическая активность, которая обгоняла замыслы самодержцев и ставила им подчас грубые требования? Почему московские низы — прямые наследники владимирских мизинных людей — так горячо любили свой город, свою страну и с таким упорством и самопожертвованием защищали их — даже тогда, когда в Москве не оставалось ни царей, ни даже бояр? Почему, когда московские великие князья попадали в плен к татарам, вся Москва, от именитых людей Строгановых до последних посадских людей, собирала всё, что могла, для выкупа своего князя? Когда Василий Тёмный попал в татарский плен, Москва, при содействии Строгановых, собрала для выкупа двести тысяч рублей. Василий Тёмный, разгромив Новгород, наложил на него дань в 10.000 рублей, а после Смутного времени, полтораста лет спустя, Москва уплатила Швеции контрибуцию в 20.000. Двести тысяч были совершенно неслыханной суммой. Зачем же москвичи собрали её и почему московский посад отдавал свои последние рубли? Казалось бы, избавились от «деспота» — и слава Тебе, Господи.

Однако, при пленении Василия и при «уходе» Грозного разражались «воплем и плачем», собирали для Василия последние рублишки, молили Грозного сменить гнев на милость, не допустили после Смутного Времени никаких конституционных попыток, и вообще за своего царя держались крепко и поддерживали его ещё крепче. Кто был умнее? — Москва XIV-XVII столетий или петербуржцы 1917 года?

…Я помню февральские дни: рождение нашей великой и бескровной — великая безмозглость спустилась на страну. Стотысячные стада толклись по проспектам петровской столицы. Они были в восторге: проклятое кровавое самодержавие кончилось! Над миром восстаёт заря, лишённая «аннексий и контрибуций», капитализма, империализма, самодержавия и даже православия: вот тут-то заживём! По профессиональному долгу журналиста, преодолевая отвращение, толкался и я среди этих стад.

Если бы им кто-нибудь тогда сказал, что в ближайшую треть века за пьяные дни 1917 года они заплатят десятками миллионов жизней, десятками лет голода и террора, новыми войнами — гражданскими и мировыми, полным опустошением половины России — пьяные люди приняли бы голос трезвого за форменное безумие. Они считали себя разумными существами, помилуй Бог: двадцатый век, культура, трамваи, Карл Маркс, ватерклозеты, эс-эры, эс-деки, равное и тайное голосование, шпаргалки марксистов, социалистов, конституционалистов и анархистов — и над всем этим бесконечная разнузданная пьяная болтовня митинговых орателей…

…Прошли страшные десятки лет. И теперь, на основании горького, но бесспорного опыта, мы можем определённо ответить на вопрос о том, кто же был умнее — чёрные мужики Москвы XIV века или просвещённые россияне Империи двадцатого. Просвещённые россияне, которые делали 17-ый год, оказались ослами. И пророчество «сгибнет четверть вас от глада, мора и меча» сбылось с математической точностью. Сбылись пророчества Толстого, Достоевского, Розанова, Менделеева — но разве опьянённые шпаргалками россияне интересовалось мнениями первых мозгов страны?

Люди Московской Руси приходили в ужас от одной мысли о возможности не только прекращения монархии, но и от угрозы её ограничения. Люди Петербургской России двести лет с разных сторон подрывали самодержавие. И над его могилой им мерещилась «невыразимо прекрасная жизнь». Москвичи видели катастрофу в том, в чём петербуржцам мерещился рай. Кто из них оказался прав фактически?

Марксистские объяснения любого исторического процесса написаны для беспробудных идиотов. «Буржуазных» историков тоже привлекает широкий ассортимент материалистических объяснений: эти объяснения самые простые. И Ключевский не смог удержаться от «географии»: «В Москву со всех концов русской земли, угрожаемой внешними врагами, стекались народные силы, благодаря её географическому положению».

В шестидесяти вёрстах от Москвы начиналось «дикое поле» — правый берег Оки, на котором властвовали татарские шайки. В восьмидесяти вёрстах к западу начиналась Литва. Вёрстах в ста к востоку, в сегодняшней Рязанской губернии, сидели дикие мещеряки, которые участвовали в татарских набегах или грабили сами по себе. Москва была не «центральным водоёмом», а передовым укреплением, которому Русь, «со всех сторон угрожаемая врагами», помогала в меру своих сил. Если бы страна выбирала «центральный водоём», то Тверь и Ярославль были бы в безмерно лучшем положении, не говоря уже о Новгороде. Тверь и Ярославль находились гораздо дальше от врагов, стояли на всамделишной реке, а не на утлой московской речушке, Ярославль стоял ещё вдалеке от Литвы. Не стоит говорить о «географии»…

Историки дворянского направления напирали на наследственные таланты первых собирателей земли русской. Эти теории ликвидировал Ключевский:

«Московские великие князья являются бледными фигурами, преемственно сменявшимися на великокняжеском столе… Они отличаются замечательной устойчивой посредственностью, не выше и не ниже среднего уровня… Это князья без всякого блеска. Это средние люди древней Руси, больше хронологические знаки, чем исторические лица… Фамильный характер московских князей не был условием их успехов, а сам был произведением тех же условий. Их фамильные свойства не создали политического и национального могущества Москвы, а сами были делом исторических сил и условий, создавших это могущество…»

Какие же это силы и условия? Экономика отпадает, ибо Москва была беднее всех. Отпадают «города», как русский Новгород или немецкая Ганза. Отпадает феодализм. Отпадает география с её «центральным водоёмом». Что же остаётся?

Сквозь всю историю доминирует тяга к национальному и государственному единству, «к воплощению государственного тела». Начали в одном месте — не вышло, начали в другом, в третьем, в четвёртом — наконец, нашли. Если человек ищет — он обычно находит. Географическое положение иногда играет роль (Киев), иногда не играет роли (Владимир). Качества отдельных людей иногда играют роль (Боголюбский), иногда не играют роли (Данилович). Деньги иногда играют роль (Новгород), иногда не играют роли (Москва). Это случайные коэффициенты при плохо известной и трудно уловимой величине, которую историки обходят, ибо на пергаментах она не записана.

Это величина психологическая. Если миллионная масса веками ищет свой организующий центр, то она его найдёт или создаст. Почему его создали в Москве, а не в Твери? Этот вопрос имеет такую же историческую значимость, как и вопрос о том, почему Михаил Ломоносов родился в Холмогорах, а не в Царевококшайске? Эти факты относятся к историческим случайностям, которые объясняются только путём исключения.

Если мы признаём, что русский народ литературно одарён, то мы вправе заранее предположить появление Толстых, Достоевских, Тургеневых, Гоголей и Пушкиных — место рождения каждого из них не может быть объяснено. Но можно сказать, что в таких-то условиях Пушкин и Толстой не родились бы. Если бы Ломоносов родился не в Архангельской губернии, которая не знала крепостного права, а в Тверской, то Михайла Васильевича из Московской Академии изъяли бы, выпороли бы и вернули бы к его помещику. Михайло Васильевич Ломоносовым бы не стал. Мы не знаем и никогда не узнаем, сколько таких Михайлов так и не стало Ломоносовыми.

В таком же разрезе можно поставить вопрос о возвышении Москвы. В тогдашней России были все психологические предпосылки для создания единой общенациональной, надклассовой власти. Эту власть нельзя было создать там, где уже укрепились классы — на западных территориях. Удельный феодализм Киева, землевладельческий феодализм Вильны и торговый феодализм Новгорода душили эту власть на корню. Страна обосновала свой новый центр там, где этого не было. Географическая точка Москвы, а не Коломны или Серпухова, имеет такое же значение, как рождение Ломоносова в Холмогорах, а не в соседнем селе.

САМОНАБЛЮДЕНИЕ

Тяглые мужики 1613 года следовали русской доминанте. Когда я пытаюсь стать в их положение, то я прихожу к выводу, что они действовали правильно и разумно, что на их месте я действовал бы точно так же, и что я действовал бы по их примеру даже и в случае, если бы об этом примере я никогда не слышал бы.

Я буду действовать так не для «дворянской диктатуры», ибо я не дворянин, не для «торгового капитала», ибо капитала у меня не было, нет и не будет, не во имя византийского примера, на который мне наплевать, и не в результате татарского ига — ибо мои предки его не переживали. Я буду так действовать не из-за покорности моей, ибо я по характеру чрезвычайно непокорный, и не из-за слабости моей, ибо я считаю себя человеком исключительной силы. Я буду так действовать из сознания моих интересов, интересов моего сына, моего внука и моей страны.

Я питаю к политике острое отвращение. Я, как и всякий средний русский человек, стараюсь быть честным человеком, и если это не удаётся, чувствую себя не очень приятно. Это — основная черта русского характера: если русский человек делает свинство, то он ясно чувствует, что это свинство, что грех есть грех — поэтому у нас с индульгенциями ничего не вышло: от греха откупиться нельзя. Политика с её демагогией, интригами и склоками — неизбежное и сплошное свинство; пример ленинских апостолов — крайнее выражение этого свинства. В парламентской политике буржуазных стран свинство не принимает кровавого отпечатка, но моральная сторона дела там ненамного чище.

Я заниматься политикой не хочу, но я так же не хочу, чтобы мною занимались политики, чтобы новый прохвост, победив своих конкурентов — в порядке парламентских подвохов и подкупов или в порядке социалистической резни — заставил бы меня подчиняться, да ещё кадить фимиам гению наиболее длинного ножа и наиболее короткой совести. Об этих прохвостах сто лет назад писал Эрнест Ренан по поводу французской революции:

Это портрет Сталина, написанный за полстолетия до его рождения. Таких портретов по Европе можно набрать несколько штук. Единственный выход из этого свинства политики — человек, который по праву рождения стоит выше споров, соблазнов и необходимости делать свинство. Этот человек будет делать ошибки, но свинства ему делать не для чего. Я предоставляю ему власть и я постараюсь оградить эту власть, ибо она спасает меня от активного и пассивного участия в политическом свинстве.

Я как русский и, следовательно, оптимистический человек, не страдаю «комплексом неполноценности». Я считаю, что я достаточно хорош — по крайней мере для самого себя. Поэтому я, как и большинство русских людей, сравнительно равнодушен к внешним отличиям. Поэтому в русском обществе титул князя никогда не производил такого впечатления, как титул лорда [в Европе]; поэтому у нас никогда не называли наших добрых знакомых господин и госпожа — как называют в Германии; поэтому же у нас даже генеральский чин вызывал не столько почтительность, сколько иронический налёт. Даже Достоевский писал о генералах всегда с иронией.

Я не собираюсь попадать в будущий русский парламент в качестве «народного избранника». Для меня участие в голосующем по приказу лидеров партийном стаде было бы оскорбительным: я не баран. Речи с парламентской трибуны произносятся для галерки, и исход голосования от красноречия не зависит: он решается закулисными партийными комбинациями и приказами партийных вождей. Всякий же партийный вождь всякого парламента хочет вылезть в министры.

Никакой толковый врач, инженер, адвокат, промышленник, писатель и пр. — в парламент не пойдёт, потому что ему там делать нечего и у него есть своё дело. Не станет же человек бросать своих пациентов, клиентов, свой завод, своё предприятие, свой рабочий кабинет, чтобы идти валять дурака на парламентских скамьях или на парламентской трибуне. Я тоже не пойду. Но если меня позовёт ЦАРЬ, то я сделаю то же, что делали члены Московских Соборов: постараюсь увильнуть — вот, есть, де, у меня сосед Иван Иванович — пусть уж он едет, он умный. Если выяснится, что увильнуть непригоже, то я сделаю опять-таки то же самое, что делали члены Собора: доложу Его Величеству моё мнение по специальности и постараюсь быстро вернуться к своему письменному столу. Моя жизнь за письменным столом, а не на скамьях парламента, где моего партийного лидера будут дёргать за верёвочку тресты, синдикаты и банки, а партийный лидер будет дёргать за верёвочку меня, и я буду вскакивать и изображать руками и ногами какую-то «волю народа».

Летом 1936 года мой брат зарабатывал деньги борьбой в Болгарии, в Софии. На ринге выступают восемь борцов, на скамьях больше тридцати тысяч публики. Мой сын, глядя на всё сие зрелище, говорит: «Занятно — восемь жуликов околпачивают тридцать тысяч дураков».

Борьбы не было и не могло быть: все роли были заранее распределены. Болгарский борец должен был положить Бориса на шестнадцатой минуте, другой болгарский борец — польского борца на двадцатой и так далее. Так делается на всех профессиональных чемпионатах и иначе делать нельзя: и публике будет скучно, и никакой организм не выдержит профессиональной борьбы всерьёз. Но жуликами эти борцы не были: спрос рождает предложение. Хотите посмотреть на занятное зрелище — мы вам его организуем. В парламентской борьбе дело уже идёт о жульничестве: люди делают вид, что решают что-то государственное, а за их спинами стоят капиталистические и прочие «организаторы чемпионата» и устанавливают: когда Бриан должен положить на обе лопатки Клемансо. Тридцать миллионов зрителей парламентского чемпионата принимают эту борьбу так же всерьёз, как тридцать тысяч софийского стадиона: рукоплещут, неистовствуют, восторгаются и ликуют.

Так что, в парламент я не пойду. Хочу ли я «иметь влияние»? Хочу, но я его буду иметь моими книгами, мужик своим урожаем, инженер своим заводом и прочее. И все мы, вместе взятые, в нужную минуту будем влиять нашими кулачищами. А кулачища у нас всех тоже имеются.

То, что я пишу, не отрицает народного представительства: народная монархия без народного представительства невозможна. Но народное представительство должно быть «собором», а не «парламентом», т.е. рабочей организацией, а не балаганом. Заниматься делом, а не водить по улицам слонов или ослов, как это делают в Америке. Не потешать публику на парламентской трибуне и не обманывать её предвыборными программами. Парламент — скопище честолюбивых неудачников, какими у нас были неудачник в науке Милюков, неудачник в промышленности Гучков, неудачник в сельском хозяйстве Родичев и прочие. Трудно себе представить на трибуне Государственной Думы Л. Толстого, Д, Менделеева, И. Павлова, Ф. Достоевского и И. Мечникова. Единственным «умом первого сорта» был в Думе профессор Петражицкий, да и тот плюнул и ушёл. Парламента нам не нужно, нам нужен собор — народное представительство людей «государевой» и «земской» «службы», что неудачно пыталась повторить Европа под маркой корпоративного народного представительства. Тогда некто Иванов, который представляет сибирскую маслодельную кооперацию, будет точно знать, что требуется этой кооперации. А генерал Петров внесёт в требования сибирской кооперации те поправки, которые сочтёт нужным военное ведомство. Тогда кооператор будет знать, что есть защита Сибири, а следовательно, и сибирской кооперации, а генерал будет знать, что есть кооперация, а, следовательно, и снабжение армии. Раньше ни тот, ни другой не знали ни того, ни другого. Это обеспечит постоянство «народной воли», ибо сейчас в этой «воле» ничего не разобрать: вчера м-р Эттли висел на десятке волосков «народной воли», сегодня на таком же десятке висит м-р Черчилль. А что будет завтра — никто не знает. Народная воля превращается в калейдоскоп.

Я начальствовать не хочу. И не по робости характера, а потому что не интересно. Но есть люди, которым это интересно. Если вы хотите властвовать и командовать и не желаете рисковать диктатурой, то лучший путь даст вам монархия. Министр Его Величества есть министр Его Величества. Он имеет власть. После отставки он получит «милостивый рескрипт», пост члена Государственного Совета, пенсию, иногда и титул. Парламентский министр, даже калибра Клемансо — спаситель отечества — будет сбит с ног банальной партийной подножкой и выкинут на улицу. Если он за время министерской деятельности не сколотил себе капитала (сколачивают все), то ему остаётся только зарабатывать на жизнь построчным гонораром, ибо другой профессии у него нет. Со сталинскими министрами дело обстоит ещё хуже — отставка означает подвал…

Тяглый мужик действовал разумно, будучи в здравом уме, как дай Бог всякому. И я буду действовать так же. И если между мною, тяглым мужиком, и Императором Всероссийским вздумает снова протиснуться «средостение» в виде партийного лидера, или трестовского директора, или титулованного боярства, или чиновной бюрократии и сказать мне: «Позвольте нам установить над царём наш контроль» — то я сделаю всё от меня зависящее, чтобы претендентам в контролёры свернуть шею на месте. Мне, тяглому мужику, никакой контроль над царём не нужен. Не контролем над царской волей строилась Россия — того у нас искони не важивалось. Если какие-то дяди попытаются втиснуться новым клином между царём и народом, то надлежит оных дядей вешать, ибо они будут контролировать в свой карман: партийный, банковский, боярский или бюрократический. И за мой, и за царский счёт — то есть за счёт России.

Я же буду участвовать в местном самоуправлении, строить дороги, организовывать кооперативы или физкультуру. И с какой бы стати царь стал мне мешать? Разве Николай Второй мешал организовать крупнейшую в мире крестьянскую кооперацию? Или строить дороги? Или заводить физкультуру? Разве царь мешал работать Толстому и Достоевскому, Менделееву и Павлову, Сикорскому или Врубелю? Он мешал не тем, кто хотел работать, а тем, кто собирался закидывать свои неводы в кровавую воду революции. Не смог помешать? — Наша вина. Если он пытался не дать использовать кооперацию для революционных целей, то я должен был помогать ему и буду помогать будущим царям. Ежели я обнаружу революционера, то без зазрения совести пойду с доносом в полицейский участок, ибо я имею право защищать жизнь и свободу моего сына, внука и моей страны. В 1914 году я, может быть, ещё и постеснялся бы, но теперь не постесняюсь. Ибо это значило бы предать будущих детей моего народа, которых социалисты снова пошлют на верную смерть на будущий Водораздел (см. «Россию в концлагере»). А если я буду искренне считать, что русский царь делает ошибки, так уж я промолчу, ибо если начнут делать ошибки Керенские и Сталины — будет намного хуже.

ДУХ, КОТОРЫЙ ТВОРИТ

Смута и интервенция разорили страну. Писцовые книги пестрят записями пустошей, «что были раньше деревни». Москва лежала в развалинах. Недвижимости страны были сожжены, а движимые ценности — разграблены. Шайки поляков бродили по стране, и их грабительские экспедиции прорывались даже на Урал в поисках строгановских сокровищ, которые тоже были разграблены. Ещё в январе 1613 года польские банды ограбили Благовещенский собор Сольвычегодска. Список строгановских драгоценностей, положенных в этом соборе, занимает в перечне П. Савваитова 90 страниц!

В других местах Московской Руси было не лучше. На западе — даже после избрания Михаила — ещё хозяйничали поляки и шведы, с юга прорывались татарские орды, отряды воров и панов рыскали по стране. Сельское хозяйство и торговый оборот, денежное обращение и правительственный аппарат находились в состоянии полного развала. Новое правительство не располагало административными кадрами и правительственным опытом. Революция кончилась, но, казалось, начинается гниение. И вот:

Не прошло 30-40 лет (примите во внимание темпы этой бездорожной эпохи), и московское крестьянство подымается до материального уровня, какого оно не имело никогда в послепетровскую эпоху. Присоединяется Малороссия и хочет присоединиться Грузия. Обескровленная Польша делает окончательный шаг в пропасть. Держится ещё Швеция — для того, чтобы через полвека шагнуть туда же. Татарские орды забывают «сакмы», по которым они веками прорывались на Русь, и из мелких пограничных набегов немногие возвращаются живьём: наследники Батыя скользят в пропасть, ещё более глубокую, чем польская и шведская. Растёт и крепнет военная сила Москвы. При Алексее Михайловиче строились оружейные и пушечные заводы, фабриковалось дорогое нарезное огнестрельное оружие, находившее сбыт среди богатых людей Европы. В Москве появился первый театр, первая аптека, первая газета, на Дону был построен первый русский корабль — «Орёл», у которого петровский ботик впоследствии украл звание «Дедушки русского флота». «Соборное Уложение» было издано в невиданном и для Западной Европы тираже — 2.000 экземпляров. Была издана «Степная Книга» — систематическая история московского государства, «Царственная книга» — одиннадцатитомная иллюстрированная история мира, «Азбуковник» — своего рода энциклопедический словарь, «Правительница» старца Эразма-Ермолая, «Домострой» Сильвестра. Издавались буквари и учебники для правительственных и частных школ… Росли и заграничные торговые связи: с 1669 по 1686 год вывоз льна увеличился с 67 до 137 тысяч пудов, вывоз конопли — с 187 до 655 тысяч пудов. В 1671 г. через Архангельск было ввезено 2.477 тонн сельдей, 683 тысячи иголок, 28.000 стоп бумаги…

Для сравнения, одновременный годовой товарооборот всей Европы с Италией, и через Италию — с Ближним Востоком мог уместиться в одном товарном поезде, который поднимает 40.000 пудов — тонн шестьсот.

Москва первых Романовых росла поистине поразительными темпами. Марксистский историк М. Покровский вскользь упоминает: во второй половине XVII века прирост населения и его благосостояние оказались так неожиданно велики, что даже водки не хватало: пришлось импортировать из Лифляндии.

Никакой «бездной» в Москве и не пахло. Москва Алексея Михайловича стояла так же крепко, как Россия Николая Александровича.

Ростово-суздальские мизинные люди, «смерды» и «каменосечцы» призвали Андрея Боголюбского и поддержали его и его преемников. Низы Новгорода, Твери, Рязани и прочих «тянули на Москву» — поддерживали тех же преемников Боголюбского. Всё шло гладко до Ивана Грозного, когда его малолетство и беспризорность совпали с боярскими аппетитами на польский манер, и когда Ивану пришлось бороться за власть. После его отъезда (или побега) в Александровскую слободу к нему явилась депутация посадских людей Москвы и молила, чтобы он «государства не оставлял и их на расхищение волкам не давал, наипаче от рук сильных избавлял, а кто будет государевым лиходеем и изменником — они за тех не стоят, а сами их истребят».

Таковы были «полномочия», которые получил Грозный от посадских людей Москвы, или — в переводе на современный язык — от столичного пролетариата. «Сильных людей» Грозный пощипал основательно.

Когда, в Смутное время, Шуйский дал боярству какую-то конституционную «запись» — посадская, мужицкая Москва снова подняла свой голос против «записи» — «того искони в Московском Царстве не важивалось».

Смутное время ликвидировали те же мужики. Платонов пишет: «В Минине нашла своего вожака тяглая масса — московского государства последние люди. Восстановление самодержавия, потрясённого смутой, было всецело делом земской России».

О Разине и Пугачёве говорит сам Сталин: «Они были царистами». О неудаче бунта декабристов Покровский говорит: «Самодержавие спас русский мужик в гвардейском мундире». Картина, вопреки историкам, совершенно ясна: самодержавие строил и поддерживал мужик.

Николай Второй приказывал графу Витте разработать проект введения восьмичасового рабочего дня на фабриках, хотя было очевидно, что провести этот проект нельзя: данный уровень мировой техники был сильнее лучших желаний самодержца. Такого дня не было тогда нигде. Если бы его насильственно ввели в России, нашу промышленность бы задавила иностранная.

Аналогичные общественно-технические отношения вызывали на Руси холопство и крестьянское закрепощение — эти силы действовали во всём мире. Холопство выросло из массы выбитых из колеи людей, отдавших свою волю в руки того, кто мог прокормить и защитить их. Закрепощение крестьянства было военной необходимостью, которая закрепостила также и дворянство — военная служба дворянства продолжалась с 15 лет до инвалидности или смерти. После Петра права холопства и крестьянства уравняли по уровню холопства, самодержавие исчезло, и «экономические отношения» взяли верх.

Но это уже было после самодержавия. До Петра I включительно самодержавие существовало — крестьянин имел в нём нерушимую защиту даже от «экономических отношении». Беляев говорит:

«Грозные государи московские Иоанн III и Иоанн IV усерднее всего насаждали исконно крестьянские права. Царь Иван Васильевич постоянно стремился к тому, чтобы крестьяне в общественных отношениях были независимы и имели одинаковые права с прочими классами русского общества».

Не следует преувеличивать «независимости» и «равноправия» крестьянской массы Московской Руси. Крестьянская политика московских царей находилась под давлением независимых от царской воли тенденций: непрерывной военной угрозы извне и экономических отношений внутри, связанных с этой угрозой. Если дворянин отбывал свою военную службу с 15 лет до инвалидности или смерти, то крестьяне были с рождения до смерти закрепощены экономически, как дворянин был закрепощён административно.

Все проблемы московское правительство решало осторожно и мудро. Иван Грозный попытался решить неосторожно и не мудро, и его революционные методы привели к Смутному Времени. Смута окончательно разгромила боярство, но вымерла чуть ли не половина крестьянства: революция всегда обходится дорого… Но Грозный, как и Смутное время, были исключениями. При первых Романовых страна быстро возвращается к старине, совершенствует её технику и оставляет в неприкосновенности принцип, который блестяще сформулировал Ключевский:

«РАЗДЕЛЕНИЕ ТРУДА, А НЕ РАЗГРАНИЧЕНИЕ ВЛАСТИ».

При первых Романовых мы наблюдаем последний в нашей истории пример национального единства и национального приличия. После них, до сегодняшнего дня включительно, несмотря на науку и технику, на Маркса и авиацию, на пулемёты и ОГПУ, мы в политическом отношении стоим безмерно ниже Москвы. А если под экономикой подразумевать не комбайны и тракторы, не пулемёты и самолёты, а хлеб и одежду, то мы стоим ниже Москвы и экономически. О национальном приличии я уже не говорю…

И.Л. Солоневич