«Народная монархия» №4.1. Московская система, государственный строй.

БОЯРСКАЯ ДУМА

Во главе правительственного аппарата страны стояла Боярская Дума. Термин «боярин» обозначал не наследственный титул, а служебное звание.

«Дума решала судебные дела… Там бывали прения и даже возражения самому государю… Обычные дела в Думе отличались строгой чинностью, твёрдостью форм и отношений… Её строй, авторитет и обычный порядок дел были рассчитаны на непоколебимое взаимное доверие её председателя и советников, свидетельствовали о том, что между государём и боярством не может быть разногласий в интересах… Столкновения шли вне Думы и слабо отражались на её устройстве и деятельности. Спорили не о власти, а о деле… Здесь каждый знал своё место по чину и породе и каждому знали цену по дородству разума. В этой обстановке не было места политическим страстям и увлечениям, ни в какую голову не западала мысль о борьбе за власть и значение. Себялюбивые или своекорыстные помыслы лиц и партий исчезали под давлением государственного интереса и политического приличия или обычая. Таким же характером отличалась и деятельность московских приказов».

Если бы это писал не Ключевский, можно было бы подумать, что мы читаем отрывок политической утопии, рисующей рай земной. Но это — Ключевский. Томом позже он скажет, что «новая династия успешно перенимала недостатки прежней династии, может быть потому, что больше перенимать было нечего»: ничего хорошего за старой Москвой Ключевский признавать не желает… Он же будет рисовать моральный и административный развал «петровского гнезда», по сравнению с которыми Боярская Дума Москвы может показаться вымыслом — никогда не существовавшей утопией: слишком уж разителен контраст между Москвой и Петербургом…

Московская Боярская Дума была центром правительства, которое организовывало Россию в самые тяжёлые и окаянные века её существования. Это было лучшее управление, какое когда-либо имела Россия. С времён Алексея Михайловича управительный аппарат великой страны спускался всё ниже, пока не докатился до подвалов ОГПУ. Но зато, после чинности и порядочности Боярской Думы — мы получили европейское управление.

Европейское управление, по Монтескьё, основывается на «разделении властей», причём это разделение понимается не как специализация — специализацию знала и Москва — а как противопоставление. Один жулик должен контролировать другого жулика и наоборот — чтобы аппетиты обоих были нейтрализованы.

Правительство Боярской Думы не подходит ни под одно западноевропейское определение. Здесь концентрируются законодательная, исполнительная, судебная, военная и контрольная власти. Компетенция Думы так же неопределённа, как и компетенция её державного председателя: её, как и Царя, касалось всё. И всё было объединено в одном центре.

Юриспруденция, политика и идеология западноевропейского феодализма выросли из психологии данного человеческого материала. Эта психология характеризуется отчуждённостью каждого человека от каждого другого человека и каждой группы от каждой другой группы. Германия — наиболее чистый образчик феодализма, была в московскую эпоху разобщена на триста суверенных государств, кроме которых была ещё тысяча суверенных дворян-рыцарей. Эти рыцари-дворяне делились на семь отдельных классов, из которых каждый старался оттяпать от ближних своих всё, что возможно. Духовенство — разных чинов, орденов и религий — каждые из которых норовили оттяпать в свой карман. Купечество, так же поделённое на цехи, гильдии и города, которые так и не смогли договориться друг с другом. Одни крестьяне не имели ни клочка своей земли, а другие имели замки и гербы. Это был очень пёстрый сброд. Если идеалом государственности признать балаган, то современная Москве Европа хорошо удовлетворяла этому идеалу.

Короли и князья призывали «народное представительство» только тогда, когда им нужны были деньги. Народное представительство брало за глотку своих королей и друг друга. Французские «штаты», немецкие ландтаги, австрийские ландраты и прочие представляют ту же картину, какую представляла собой французская палата депутатов 1940 года.

От объявления войны до наступления немцев на Францию прошёл почти год: можно было бы подготовиться. Но Франция занималась привычным делом: все делили министерские посты и никак не могли поделить. Когда история этого периода будет написана, то в ней тоже ничего нельзя будет понять: как это страна не сумела договориться хотя бы об обороне страны? Где же тот «высший интерес», который царил над «партиями» и группировками в Москве? Что было бы с Россией, если бы Боярская Дума 16-17 веков ходила бы по стопам французского парламента середины двадцатого? Осталось бы одно мокрое место.

Стиль жизни и деятельности французского парламента общ всей Европе за все времена её парламентарного существования. Финансовые скандалы за кулисами парламента сменялись мордобоями на парламентских скамьях. Иногда дело доходило даже до револьверов. Дуэли по поводу оскорблений вошли в быт. Клемансо имел чуть ли не 14 дуэлей, и его современники «боялись столько же его пера, как и его шпаги и пистолета». Там, где была монархия — в Скандинавских странах — поддерживалось хотя бы внешнее приличие. Во Франции, где не было хотя бы ограниченно сдерживающей руки короля, было распродано всё: пресса, парламент, общественность и армия. Но наши учёные, публицисты и политические деятели говорили нам и нашим отцам, что наше лучшее и светлое будущее лежит на парижских путях, а Москва — это азиатчина, грязь, варварство, деспотизм и прочее.

САМОУПРАВЛЕНИЕ

Мы, обманутое поколение, росли в убеждении, что у нас на Руси плохо всё. Русской интеллигентской душе тыкали в нос английский Habeas corpus act (закон о неприкосновенности личности, 1672) и не упоминали о том, что на Руси «габеас корпус акт» ввели на 120 лет раньше Англии: по «Судебнику» 1550 года администрация не имела права арестовать человека, не предъявив его представителям местного самоуправления — старосте и целовальнику, иначе последние могли освободить арестованного и взыскать с представителя администрации пению «за бесчестье». Гарантии личной и имущественной безопасности не ограничивались габеас корпус актом. Ключевский пишет о «старинном праве управляемых жаловаться высшему начальству на незаконные действия управителей» — «по окончании кормления обыватели, потерпевшие от произвола управителей, могли обычным гражданским порядком жаловаться на действия кормленщика» и «обвиняемый правитель был простым гражданским ответчиком, обязанным вознаградить своих бывших подвластных за причинённые им обиды… при этом кормленщик платил судебные пени и протори… Истцы могли даже вызвать своего бывшего управителя на поединок… Это было приличие, охраняемое скандалом… судебная драка бывшего губернатора или его заместителя с бойцом людей, которыми он недавно правил от имени верховной власти».

Не были ли скандалом дуэли Клемансо? Дела Стависского и Шклярика? Панамская история и каучуковые плантации Южной Америки? Дальше В. Ключевский пишет:

«Съезд с должности кормленщика, не умевшего ладить с управляемыми, был сигналом к вчинению запутанных исков о переборах и других обидах. Московские судьи не мирволили своей правительственной братии…»

Бюрократической солидарности в Москве не существовало. Сидевшим «на кормлении» воеводам лучше уж было «уметь ладить» с населением: иначе — суды, пени, штрафы, а не то и дуэль…

Судебник 1550 года не был особым нововведением: он только оформил писаное и неписаное право, которым и до него жила Московская Русь. Это было право самого широкого местного самоуправления.

В учебниках и исторических трудах о нём говорилось мельком, в промежутках между казнями, смутами и враньём — авторы торопились отделаться от неудобных исторических свидетельств и перескочить в свои западноевропейские теплушки. Даже Л. Тихомиров уделяет московскому самоуправлению всего две страницы:

«Воевода, как представитель царя, смотрел за всем: чтобы государство было цело, чтобы везде были сторожа, чтобы в городе и уезде не было разбоя, воровства и т.д… Вторым лицом после воеводы является губной староста, ведавший дела уголовные.

Крестьяне выбирали общинных старост, «посыльщиков» и земского пристава «для государева дела и денежных сборов». Приходы выбирали священников и церковных дьячков. Монастырские крестьяне избирали у себя приказчиков, старост, целовальников, сотских, пятидесятских, десятников… Назначаемые правители не могли судить дел без общественных представителей… По всем делам народ мог широко обращаться к Государю».

Соловьёв пишет: «Правительство не оставалось глухо к челобитьям. Просил мир выборного чиновника вместо коронного — правительство охотно соглашалось. Бьют челом, чтобы городового приказчика отставить и выбрать нового миром — государь велит выбирать».

Ключевский пишет: «Общественный выбор и правительственный призыв по должности не противополагались друг другу как враждебные начала, а помогали друг другу. Когда правительство не знало, кого назначить на известное дело — оно требовало выбора и, наоборот, когда у общества не было кого выбирать, оно просило о назначении».

«Со второй половины XV века земские учреждения становятся всё более деятельными участниками местного самоуправления и волостителей. Первый Судебник и уставные грамоты предписывают, чтобы на суде у областных кормленщиков присутствовали сотские, старосты и "добрые" или "лучшие" люди. Призывая земских "судных мужей" на суд областных кормленщиков, закон восстановлял или обобщал древний народный обычай.

По второму Судебнику в суде должны были присутствовать особые выборные старосты с присяжными заседателями — "целовальниками" (присягая, эти люди "целовали крест" — отсюда и термин "целовальники" — И.С.)…»

Так вырабатывалась система земского или губного самоуправления всесословного характера. При Иване Грозном земское самоуправление стало проводить областные земские всесословные съезды. Грозный окончательно оформил и укрепил великую земскую Русь.

Ключевский пишет: «Земская реформа закончила переустройство местного управления. Она попыталась отменить кормления, заменить наместников и волостителей выборными общественными властями, поручить земским мирам не только уголовную полицию, но и всё местное земское самоуправление вместе с гражданским судом».

СООБРАЖЕНИЕ НОМЕР ОДИН

Нам рисовали Московскую Русь в виде «азиатской деспотии», но она имела габеас корпус акт, суд присяжных, земское самоуправление и свободных мужиков. Не крепостных и не рабов. Если мужик был прикреплён к земле, то служилый слой был так же прикреплён к войне.

Самоуправления, равного московскому, не имела тогда ни одна страна в мире, ибо повсюду, до середины или до конца XIX века всё европейское самоуправление носило сословный характер. Реформы Александра II были только бледной тенью старинного земского самоуправления Москвы. Советский гражданин не может вызвать на поединок (поединок в Московской Руси был на кулаках) проворовавшегося партийного вельможу, не может притянуть его к суду, он не смеет и пикнуть.

Чудовищные усилия русских государей — Павла I, Николая I, Александра II и Николая II — за которые они заплатили жизнью, не воссоздали и половины свобод Московской Руси. Убийством Павла I дворянство отбило первую атаку на полпути. Крестьянин перестал быть рабом, но остался в полукрепостном «временно-обязанном» состоянии. Суды присяжных были изуродованы бюрократическим вмешательством, а земство попало в руки дворянства.

Почти трёхсот лет европейской эволюции и гибели четырёх русских царей, оказалось недостаточным для того, чтобы «догнать и перегнать» — не Америку, а Москву.

СООБРАЖЕНИЕ НОМЕР ДВА

Рабом я не чувствовал себя в 1912 году — хотя в России, где царская власть была отгорожена дворянской властью — мне нравилось не всё. Но о «диктатуре дворянства», как об историческом явлении, я тогда и понятия не имел. И сейчас я бы спосил Милюковых, Ковалевских, Плехановых, Кропоткиных и прочих, если бы они были живы:

Почему эти учёные люди и профессоры не сказали нам, молодёжи, что для свобод нам вовсе не надо переплывать Атлантический океан или Ламанш: что все эти свободы у нас были и что выросли они из нашего древнейшего быта, что они рождались из иного источника, чем западноевропейские, и приводили к иным результатам.

В Западной Европе первые шаги «свобод», вроде английской «хартии вольностей», были завоеваниями, которые феодальные бароны оттяпывали от монархии для самих себя, а не для народа — народ получил эти свободы намного позже — и намного позже Московской Руси. Свободы Московской Руси выросли из народной толщи, а не из баронских привилегий. Они имели в виду народ, и самодержавие защищало эти свободы не для себя, ибо народ никогда не угрожал самодержавию, а для народа и против того слоя людей, которые по западному примеру норовили стать феодалами.

Знали ли эти профессора наше прошлое? Конечно, знали. Почему они скрывали его или говорили о нём мельком, сопровождая реальные факты иллюзорными выводами, или пытались отделаться скороговоркой: от целовальников — для того, чтобы говорить об английском суде присяжных; от губных старост — для того, чтобы НЕ говорить о положении Ирландии, об «абсолютизме» — для того, чтобы переврать русское понятие самодержавия? Ответом на этот вопрос является вся моя книга.

СООБРАЖЕНИЕ НОМЕР ТРИ

В СТИЛЕ московского государственного устройства, по сравнению с западноевропейским, не было разделённости, торгашества и «враждебности», которые Ключевский и прочие считают само собою разумеющимися для отношений между центральной и местной властью. Собор не хватал за горло царя, и обе эти спаянные силы только помогали друг другу. Царь говорит собору самые приятные вещи — иногда даже кается перед ним. Собор мудро и твёрдо — «честно и грозно» — стоит на страже Родины и Государя и ни разу не попытался поколебать царскую власть. Иногда и царь обращается к Собору с просьбой: так Иван Грозный на соборе 1560 года обратился к Собору и к народу совсем уже не парламентарным способом:

«Люди Божьи и нам дарованные, молю вашу веру к Богу и к нам любовь: ныне нам ваших обид и разорений исправить невозможно, молю вас — оставьте друг другу вражды и тяготы свои».

Дело касалось массы исков обывателей к кормленщикам: Грозный просил о своеобразной амнистии по этим искам. Недоумённо и мельком Ключевский указывает: заповедь царя была исполнена с такой точностью, что к следующему 1561 году «бояре, приказные люди и кормленщики со всеми землями помирились во всяких делах». Ни в какое «государственное право» такой способ действия не входит. Никакие Дидероты его не предвидели и предвидеть не могли.

В Боярской Думе люди спорили «не о власти, а о деле»; здесь «каждому знали цену по дородству разума», здесь господствовало «непоколебимое взаимное доверие её председателя и советников». Московские судьи «не мирволили своей провинциальной правительственной братии». Действовало широчайшее и всесословное местное самоуправление, и «земские выборные судьи вели порученные им дела не только беспосульно (без взяток) и безволокитно, но и безвозмездно». Купечество фактически вело все московские финансы, крестьянство — прикреплённое служебно — было лично свободным слоем, дворянство служило и воевало — но иногда вздыхало по шляхетским порядкам.

Я не хочу идеализировать. Я говорю только о государственном строе и я утверждаю, что он был самым «гармоничным» в Европе тогдашней и сегодняшней. Москва не была раем, однако Московская Русь была самым свободным и сильным государством тогдашнего мира. И от чего, собственно говоря, спас Москву Пётр и его преемники?

Московское служилое дворянство с давних времён было охвачено «похотью власти». Между ежовыми рукавицами самодержавия и народа об этой похоти оно могло только вздыхать. Соседство с панской Польшей наводило на сладкие размышления: вот там золотая вольность. Но в Москве вольностями не пахло — пахло гораздо худшим.

Служилое дворянство было не рабовладельческим и даже не землевладельческим: земля давалась для несения боевой и административной службы. И в последние десятилетия Московской Руси обе эти профессии попали под угрозу.

Москва вводила регулярную и постоянную армию, и дворянское ополчение должно было отойти в прошлое — как и дворянское землевладение. Московское самодержавие расширяло земское самоуправление, заменяло бояр, воевод и волостителей выборными местными людьми: этот процесс грозил дворянству ещё и административной безработицей. Дворянство перед Петром, как и дворянство перед Лениным, стояло перед перспективой потерять сословные преимущества и стать в ряды служилой интеллигенции. Дворянское сословие стояло на краю гибели в 1680 году, как и в 1914-ом.

Местничество уже ликвидировано и разрядные книги сожжены. Царская власть намекает: теперь разговор будет идти о «дородности головы», а не о породе. Армия перестраивается на стрельцов, рейтаров, пушкарей и прочих — отпадает государственная необходимость давать дворянину поместье, с которого он мог бы появляться на фронт «конным, людным и оружным». Кони, люди и оружие заготовляются государственным путём, как и вербуются новые бойцы русской армии, «даточные люди». Дворянин чувствует приближение времени, когда он в аппарате вооружённой мощи государства станет чеховским «лишним человеком». С низов прёт «губной староста» и прочий всесословно избранный люд, который намекает на то, что через несколько лет — мы и в администрации без дворянина обойдёмся. Так куда же деваться рюриковичу, князю и пр.? Идти на «тарифную ставку» — так обойдут всякие разночинцы? Терять своё поместье — так чем же жить? В Смутное время припёрли поляки, которые своим бытом подсказывали выход: при наших порядках — аз есмь пан, а быдло есть быдло. И никакой король ничего сделать не может: золотая вольность.

Со всех сторон «породу» выпирают: из разрядных книг, из армии, из администрации — куда же деваться? И как сохранить прежний и привычный образ жизни? Работать дворянство не хотело в середине XVII века, как и в начале XX: «Дай Бог великому государю служить, а саблю из ножен не вынимать» — бытовой лозунг семнадцатого века. «Зачем дворянину география» — лозунг восемнадцатого. «Культурный досуг» — лозунг двадцатого. Разница невелика.

Московская Русь «растила удар», и к нему готовилось погибавшее дворянство. Эту точку зрения трудно доказать, но если мы её отбросим, то успех Петровской Революции будет необъясним. Если мы отбросим ту же точку зрения на дворянство 1916 года — то так же будет необъяснимо падение монархии: революцию устроили не Ленин со Сталиным — революцию начали дворянские круги Петербурга, которые сильно ошиблись в расчёте. Именно от дворян идёт всё, что нам говорили о Москве, о царях, о свободах и о прекрасной «деве революции», которая заменит наш непросвещённый абсолютизм просвещённым народовластием. Это «народовластие» мы с вами расхлёбываем до сих пор.

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ СТРОЙ

Можно было всё-таки написать честную эпитафию государственному строю, который оставил своим наследникам одну шестую часть суши, двести миллионов талантливого и боеспособного населения, провёл страну над могилами Батыев и Наполеонов, провёл великую и бескровную революцию 19 февраля 1861 года, имел самый крупный в мире «общественный сектор народного хозяйства» и самую яркую в мире литературу. Можно было бы ожидать, что наследники вспомнят своего наследователя хотя бы добрым словом.

Российская «общественность» хоронила старый русский государственный строй сто лет подряд. Заранее делила ризы его и о наследстве бросала жребий. Когда монархия была убита, наследники перепились, передрались и стали бить стёкла. Пока что пропито и перебито: миллионов пятьдесят русских людей, русская литература, русская кооперация, русские кони и коровы, а так как пир победителей и наследников ещё не окончился, то окончательных итогов ещё подводить нельзя. Но об одиннадцати веках русского государственного опыта некоторые итоги можно было бы подвести и до революции. Их не подвели.

Ключевский — самый умеренный из наших историков. Он «завершает собою буржуазную историографию», но его издаёт и Госиздат. Он единственный историк, которого цитируют иностранцы, пишущие книги о России или об ссср. Он самый умный из русских историков. Это не очень блестящий комплимент, но всё-таки…

Когда интеллигент наталкивается на русское явление, он достаёт том энциклопедии наук французского философа Дидерота. Дидерот помогает плохо. Во-первых, потому что сам списывал у философа Чемберса, который до русского интеллигента в оригинале не дошёл, и, во-вторых, потому что русской действительностью дидероты и чемберсы не интересовались.

Например, Соборы. В дидеротах о них не сказано ни слова. Директив из философского европейского «центра» нет. Куда же деть Соборы? Были ли они народным представительством или не были? Дидероты говорят: народное представительство должно бороться с тиранами. Земские Соборы с тиранами не боролись. Дидероты говорят: народное представительство должно отстаивать права. Земские Соборы занимались по преимуществу распределением обязанностей.

Ключевский никак не может понять: почему люди в чём-то вроде парламента не ведут себя по-парламентски — не ставят вопроса о власти, министерских кризисов не устраивают и вотумов недоверия не выносят.

Ключевский — историк России, то есть специалист по искажению русской истории. Проф. Виппер искажает европейскую. Может быть, поэтому проф. Виппер в области русской истории мало стесняется с нравами ключевских и милюковых. Московскую государственность XVI-XVII вв. он определяет так:

«Культура, которою жило великорусское племя в свою блестящую московскую эпоху… Рыцарское войско, дисциплина поместного дворянства, государственные дороги — единственные в тогдашней Европе, система податей, устройство приказов, сложная художественная символика придворной жизни, и изумительное дипломатическое искусство московских деятелей…» И дальше:

«Московское Государство выдержало смуту XVII века и восстановилось из-за крепкого национального целого, того, что национальность срослась со своей культурой, что эта культура давала смысл и направление национальным силам. Для национальной энергии великоруссов XVI века характерна политика Грозного в Ливонском крае, восточной половиной которого Москва владела 20 лет. Если учесть тогдашнюю редкость населения, неразвитость путей сообщения, техническую отсталость — какую удивительную энергию проявила Москва в торговой и земледельческой колонизации, как упорно и цепко она распространяла свою национальную культуру. И как жалки по сравнению с этим попытки русификации того же края в конце XIX века, когда великая империя, выстроенная на европейскую ногу, обладала громадными техническими, военными и финансовыми ресурсами».

«Блестящая Московская эпоха» — говорит Виппер. В эту эпоху были всероссийские съезды органов самоуправления — пробалтывается проф. Кизеветтер. Лет через пятьдесят после Смутного времени русский крестьянин достигает такого уровня материального благополучия, которого он с тех пор не имел никогда. Московский мужик судится судом присяжных, имеет неприкосновенность личности. Москва присоединяет Малороссию, добивает Польшу, отклоняет предложение о присоединении Грузии и слегка застревает на Амуре. Позже Пушкин напишет о бездне, над которой стояла Московская Русь. И ещё позже Ключевский напишет о несообразностях государственного строя, при котором всё это было достигнуто. Стоило бы изучать не Москву по дидеротам, а дидеротов по Москве. И не Москве советовать заниматься «нормами и обеспечениями», а дидеротов предупреждать против «вымогательства уступок». Но дидероты были «системой», «правом», «философией», наукой и прогрессом. Москва же была «червеобразным отростком всего этого». Если бы Ключевские признали живую систему Москвы, то они были бы вынуждены отбросить мёртвую схоластику философии, но только схоластика кормила и поила их.

Я лично впервые столкнулся со схоластикой на заре моей юности. Если бы не революция, это столкновение могло бы изменить всю мою жизнь.

В 1912 году я держал экстерном экзамен на аттестат зрелости при Виленской Второй Гимназии. Её директор был латинистом, поэтому на латинский язык я нажимал сильно, но никакой грамматики я вызубрить не могу. Русской грамматики я не знал никогда — и сейчас имею о ней отдалённое представление. Моему сыну я советовал на русскую грамматику плюнуть. Едва ли кто-либо упрекнёт нас в плохом знании русского языка. Я с 1912 года редактировал газеты и отделы в газетах.

Итак: стою я. К моему латинскому языку придраться нельзя, к русскому тоже. Мои статьи к этому времени цитировались в столичной печати. А ни одной грамматики я не знаю. Меня спросили: что я могу сказать о правописании деепричастий? Я ничего сказать не мог. Создалось положение, непредусмотренное уставами средне-учебных заведений. Я твёрдо стоял на том, что те цели, которым по уставам должно удовлетворять моё знание языков, «выполнены и перевыполнены». Мой директор развёл руками и сказал: «Да, но не теми путями, которые предусмотрены программой…»

Мне поставили по тройке, но я нацеливался на Политехнический Институт, куда принимали по конкурсу аттестатов. В этом институте русская и латинская грамматика были не нужны, но в политехникум я не попал. Позже моя жена — преподаватель французского языка в женской гимназии — жаловалась на то, что «программы» не дают никакой возможности научить девочек хоть что-нибудь понимать по-французски. Память и время засоряются всякими спряжениями, а для языка времени уже не остаётся.

Так и Ключевский со товарищи. В Москве живут крестьяне — сытые, свободные, самоуправляющиеся и неприкосновенные. Они развивают беспримерную национальную энергию, утверждают и расширяют свою государственность, претендуют на водительство всем христианским миром (теория Третьего Рима) — но всё это достигнуто не теми методами, которые кормят и поят схоластиков богословия и суесловия. Мне поставили по крайней мере тройку. Старой Москве Ключевский больше двойки поставить не хочет. Милюков не даёт даже двойки. Пушкин из сословных соображений ставит кол: Москва привела Россию к бездне…

С точки зрения философской и юридической схоластики, государственная конструкция Москвы — сплошная «несообразность». С точки зрения логики и фактов, все выводы схоластики — сплошная бессмыслица.

Интересы «всего народа» были в Москве обеспечены так, как после Москвы не были обеспечены никогда, и как во время Москвы не были обеспечены нигде. Но, как с моим русским языком на экзамене: схоластики-грамматики не могли признать, что этот язык я знаю лучше их — иначе: что же они? А ключевские не могут признать, что жизнь, органическая, неписаная московская конституция была безмерно выше сотен философских, схоластических, юридических — но мёртвых конституций, вроде той, которую в славном городе Веймаре изобразили лучшие знатоки права.

Результаты дидеротовских философских конструкций были ясно видны уже в середине прошлого века. Уже Эрнест Ренан писал, что эти конституции «сделали каждого француза сторожем его собственного кармана», что их написали для идеального гражданина, который родился подкидышем и умрёт холостяком; законы, по которым дети составляют неудобство родителям, где запрещено собирательное и постоянное дело… по которым осмотрительный человек делается эгоистом… по которому собственность разумеется не как вещь нравственная, а как эквивалент пользования, всегда оцениваемого на деньги… «Страшный урок для наций, неприспособленных к республике»…

Вопроса о взаимоотношении власти и её органов, монархии и самоуправления, дисциплины и свободы — Франция не сумела решить и во времена королей. Однако: Франция 1780 года имела перспективы развития. Сейчас она не имеет никаких.

Точка зрения человека, который рождается, живёт и умирает в кругу семьи, а не акционерного общества, не вмещается в юридическое мировоззрение наших историков. Ключевский недоумённо пожимает плечами:

«Как будто, высший интерес царил надо всем обществом, над счетами и дрязгами враждовавших общественных сил. Этот интерес — оборона государства от внешних врагов… Внутренние домашние соперники мирились в виду внешних врагов, политические и социальные несогласия умолкали при встрече с национальными и религиозными опасностями…»

Проф. Платонов даёт ещё более чёткую картину: «В борьбе с врагом правительство и общество наперерыв идут друг другу навстречу, и взаимной поддержкой умножают свои силы и энергию». И дальше: «Трудно сказать, что шло впереди: политическая прозорливость московского владетельного рода или самосознание народных масс».

Проф. Платонов, как и Ключевский, Милюков и прочие — как бы проговорившись — пытается уйти от непривычного хода мышления, снова удрать в дидеротовскую схоластику и оказаться в положении барана у новых ворот. Резюмируя ликвидацию Смуты, Платонов пишет:

«Побеждают тушинцев замосковские и поморские мужики. Их силами стал крепок Скопин. Боярство пало от неосторожного союза с иноверным врагом и внутренних раздоров, неизбежных во всякой олигархии (и из-за исконного недоверия русских масс ко всякой олигархии — И.С.). Начальники нижегородских посадских людей во главе с гениальным выборным человеком Кузьмой Мининым подбирали в свой союз только ядро московского общества: служилых людей, не увлечённых в «измену» и «воровство», и тяглых мужиков северных городских и уездных миров».

Мимолетная прозорливость Платонова тут и кончается. Дальше он ставит совершенно бессмысленный вопрос: «Но придя в Москву для восстановления и утверждения государственного порядка… эти мужики не сумели взять в своё распоряжение московские дела и отношения».

Тяглые мужики шли восстанавливать старый московский порядок, а не ревизовать его. Они его «восстановили и утвердили». Больше они ничего не собирались делать. И зачем было им желать что-либо иное? Через 30-40 лет после этого восстановления старого порядка Москва полностью залечила свои раны, наверстала свои потери, подняла тяглого мужика на социальный и материальный уровень, какого он никогда больше с тех пор не имел. Что иное было делать ему? Установить олигархию крестьянского профсоюза, контрольную комиссию над царями? Тяглые мужики сделали самое разумное, что они могли сделать — дай Бог такой же разум и нашим завтрашним тяглым и колхозным мужикам. Дай Бог побольше разума и нашим историкам, чтобы они на одной странице не изумлялись «прозорливостью московского владетельного рода» и «самосознанием народных масс», а на другой — изображали московский владетельный род в виде «тиранов» и народные массы в виде дураков, которые проворонили момент тиранской слабости и возможности схватить царей за горло. Тяглые мужики посадским миром шли восстанавливать монархию, а не ограничивать её. Они восстановили её и вернулись каждый по делам своим.

Первая мировая война по сравнению с войнами Москвы была чепухой. Против обескровленных «центральных держав» стоял весь мир и САСШ. Москва стояла одна против татар, Литвы, Ордена, против Востока и Запада, часто против Востока и Запада одновременно.

Сейчас тяглый мужик вернулся бы к стандартам Алексея Михайловича с поправками на эпоху трактора и авто. Но на дороге стали профессора. Профессора нам говорят: ну и идиотом же был этот тяглый богоносец: всё было в его руках: армия, деньги, масса, власть, а он, идиот, даже заработать ничего не попытался. То ли дело мы, научно-образованные люди!

Конструкция, сооружённая тяглым богоносцем, продержалась сто лет. При этой конструкции мужик имел неприкосновенность личности и жилья, имел по хорошей свиной отбивной котлете ежедневно на душу своего многочисленного семейства, сидел дома, а не в подвале или в эмиграции, и считал себя замечательно умным человеком.

Наши профессора считали себя умнее. Их конструкции не продержались ни одного дня, ибо даже А.Ф. Керенского мы демократической республикой считать не можем: при А.Ф. Керенском была керенщина. Месяца через два после попытки «взять в свои руки московские дела» профессоров вышибли вон. Через полгода после этой попытки профессора бежали на юг. На юге они припадали к ногам генерала Эйхгорна. Потом молили о помощи генерала Франше д’Эспре. Потом портили настроение генералу Деникину. Потом, обжегшись на попытках что-то взять в свои руки, разочаровавшись во генералах контрреволюции, они мечтали о революционных генералах: Клим Ворошилов — вот она «национальная оппозиция Сталину». Но не помогли и революционные генералы. Тогда профессора стали конструировать теорию эволюции, столь же научную, какою была теория революции — которая продемонстрировала отсутствие у профессоров умственных способностей. Профессора: Милюков, Устрялов, Татищев, Савицкий, Карсавин, Гримм, Одинец, Бердяев, Струве, Булгаков и прочие, с 1918 по 1948 год, конструируют теории: эволюции Советской власти, национализации Советской власти, мелкобуржуазного перерождения Советской власти, спуска Советской власти на тормозах и так далее. Каждую весну, как распускаются почки, распускаются и профессора. И всё советуют, как нам, Иванам и Петрам, передать бы в руки им, Бердяям и Булгакам, власть над одной шестой частью суши и над двумя сотнями миллионов Иванов и Петров, ибо Бердяи и Булгаки знают Гегеля и Канта — видите, как они всё точно предвидели и разумно советовали.

Я говорю: «жулики, идиоты и истерики Государственней Думы». М. Алданов как-то обронил фразу о «дураках и мерзавцах капиталистического мира», которые помогали большевикам займами, концессиями, техникой и снобизмом. Дураки и мерзавцы советской власти помогли, но это были чужие дураки и мерзавцы. Как нам отнестись к собственным, которые: а) подготовили советскую революцию, б) открыли ей дорогу и в) тридцать лет орут «не троньте её, она и без вас эволюционирует»… «Московского государства последние люди» не проповедовали эволюции воров и семибоярщины…

Московские тяглые мужики были неграмотны, но они знали зверя и птицу, мужика и боярина, Бога и Царя — они знали то, что им нужно было знать. Они знали факты реальной действительности, начиная от пушного зверя, кончая бытием Божиим. На основании этого практического знания, они строили и построили общественный и государственный порядок, какой им, последним мужикам Московской Руси был нужен.

Мужик точно знал, чего он хочет, что ему нужно и за что ему браться не следует. Мужику нужна земля. Она может считаться казённой землею: «земля государева, а нивы и роспаши — наши». Он эти «нивы и роспаши» получил. Ему нужна была хозяйственная и личная свобода. Он её отстоял. Ему нужна была национальная свобода. Он её отвоевал. Но у него хватило ума, чтобы сообразить: если дело дойдёт до дипломатических переговоров с королём Сигизмундом, то это уже не его, мужика, дело. «Про то ведает Бог да Великий Государь». Великие Государи, как показала практика, вели переговоры лучше всех в мире. Мужик понимал, что если боярину дать контроль над Великим Государем, то получится то, что получилось в эпоху диктатуры профессоров: кабак. И если не кабак, то новая семибоярщина. Что всякая контрольная комиссия, сидящая над Великим Государем, автоматически превратится в олигархию, а он эту олигархию уже видал: банковскую — в Киеве, торговую — в Новгороде и родовую в Москве.

Русская крестьянская жизнь выработала общинную форму землепользования и самоуправления. О ней русские профессоры не знали. Не было цитат. Потом приехал немец Гастхаузен, который ничего не знал о России и не понимал по-русски. Он оставил цитаты. По этим цитатам русская наука изучала русскую общину.

Русский генерал Суворов командовал войсками в 93 боях и выиграл все 93, но и он цитат не оставил. Немецкий генерал Клаузевиц никаких побед не одерживал, но он оставил цитаты. Профессура русского генерального штаба зубрила Клаузевица и ничего не могла сообщить о Суворове: не было цитат.

«Блестящая московская эпоха» длилась четыре столетия. Её начало трудно уловить: Москва подымается понемногу, без определённой даты, хотя гибнет почти сразу. Перенос столицы в Петербург — конец Москвы. За эти четыре столетия внутренняя и внешняя обстановка менялась часто и резко. Однако, общий стиль жизни и государственности, типичный для первых Рюриковичей и для последних Романовых Московского Престола, остаётся одинаковым. Московская государственность — исключительное в истории человечества внутреннее единство, которое добивалось полной самостоятельности и выдвинуло два основных принципа государственности: самодержавие и самоуправление.

С западно-европейской точки зрения, эти принципы несовместимы. Единство спаивалось единством религии или, наоборот — национальное единство определило единую религиозную идею. Московское самодержавие было не только символом, но и орудием этого единства.

Возникновение киевского самодержавия плотно закутано легендой и мифом, но Москва оставила документальные данные, и эти данные категорически противоречат всем дидеротовским теориям.

Московское самодержавие родилось и утвердилось усилиями народных низов. Никогда низы не «голосовали» за республику. Народ по тем временам голосовал не бюллетенями, а оружием и жертвой. Воевали и жертвовали во имя царя, но не во имя Новгородской республики, Малороссийского старшины, Московского боярства или конституционных проектов московских княжат. Там, где действовал царь — не только символ, но и орудие национальной воли, всегда находилась готовность нести жертвы и взяться за оружие. За тысячу лет народные массы ни разу не выдвинули республиканского или конституционного лозунга.

Ключевский жалуется на то, что царская власть «была власть с неопределённым, неограниченным пространством действия и с нерешённым отношением к собственным органам». Наш историк, может быть, и прав. Не было чёрным по белому конституции, которая характеризует все неудачные произведения теоретических прожектеров: «декларацию прав человека и гражданина» французской революции, ленинскую конституцию советской и веймарскую конституцию германской. Неопределённость российских законов не помешала тысячелетнему существованию и росту Империи. К чему привела ясность, точность и законченность основных законов Третьей Республики во Франции?… Эрнест Ренан писал, что эти законы сделали каждого француза «сторожем его собственного кармана».

Эти законы были построены так, чтобы никто, упаси Боже, не посягнул бы ни на карман французского ситуайена, ни на его суверенную власть. Поэтому Франция оказалась без авиации (охраняли карман) и без правительства (охраняли суверенитет).

Французские брачные законы и обычаи требуют брачного договора: папаша и мамаша будущих французов заключают договор, определяющий их супружеские права и обязанности. Всё точно и определённо: не хватает только одного — будущих французов; для «прав человека и гражданина» они рождаться не хотят. И нация умирает.

Необходимость в договоре появляется в результате потери доверия, а потеря доверия — результат ослабления социального инстинкта. Никто никому не верит, и все считают друг друга жуликами. Тогда возникает необходимость регулировать супружеские отношения не по чувству доверия и любви, а по статьям закона и пунктам договора.

ПРОЛЕТАРСКАЯ ПСИХОЛОГИЯ

Семья, нация и государство строятся на психологии. У нас есть только один метод познания человеческой психологии — самонаблюдение.

Исторически и морально оказались правы МЫ. Исторически и морально оконфузились все, кто шёл против Царя — то есть против HАС, трудовой, тяглой, православной России. Мы разбиты физически: бывает. Но каждый день истории показывает воочию, что правы были MЫ. При Николае Первом и при Николае Втором всё это было бы немыслимым. Немыслимо, чтобы при победе России Николая Второго пять миллионов русских рабочих и крестьян отказались бы возвращаться на свою победоносную Родину. Немыслимо, чтобы пятые колонны России организовывали бы забастовки во Франции, Италии и САСШ. Была бы немыслимой Вторая мировая война. Как доказать Томми и Сэмми, что они гибли на полях Второй мировой войны только потому, что двухсотмиллионную громаду русской государственности заразили спирохеты профессоров Милюковых? Сэмми этого не поймёт никогда, но Иванам это следовало бы понять.

Русскую государственность построили MЫ. Не немцы, татары и латыши, как это утверждает Горький и его ученик Розенберг; не князья и бояре, как это утверждают Маркс и Ленин; не Византия или Золотая Орда — а МЫ: несколько сот миллионов Иванов, которые прекрасно помнят своё великое, гордое и грозное родство и прекрасно понимают, что этим Иванам нужно.

Я не пойду к русскому царскому правительству с идиотским требованием: «долой тайную дипломатию», ибо я знаю, что «тайная дипломатия» — такая же неизбежность, как и военные тайны. Я не буду ходить на демонстрации, ибо это лошадиный способ демонстрации того, что личный состав табуна считает своим «мнением», и потому что это бесчестный способ: люди Петербурга шатаются по Невскому и давят на правительство за счёт тех людей, которые живут и работают в Донбассе, в Сибири, на Волге и не могут выписывать ногами свои точки зрения на правительственную политику.

Психологически средний русский рабочий стоял безмерно выше среднего русского интеллигента. Пролетарий — это не тот, у кого нет денег. Пролетарий это тот, у кого «нет родины», корней, традиции и Бога. Но паче всего — нет мозгов. Пролетарий полагает, что он знает всё: о национализации, о социализации, о тайных договорах и о пользе демонстрантов. Пролетарий считает, что он вправе и в состоянии ответить на вопрос о национализации каменно-угольной промышленности, о Ялтинском договоре, о перспективах войны между Германией и Англией в 1914 году, Германией и САСШ в 1939.

Я не пролетарий. У меня есть родина, традиция и Бог. Есть и мозги удовлетворительного качества. Достаточного для того, чтобы отдать себе отчёт в том, что для решения ряда вещей у меня данных нет и быть не может. Я достаточно политически опытный человек для того, чтобы решение ряда вещей предоставить «Богу и Великому Государю», ибо этот способ решения даст наилучшие результаты из всех мыслимых.

При исторически доказанном умственном уровне русского народа — мы монархию восстановим. И не потому, что мы «некультурны», а потому, что мы в политическом отношении — самый разумный народ мира. Если MЫ, при смутах и нашествиях, при ужасающей «географической обездоленности» страны — построили Империю, которая существует одиннадцать веков, то не Великобритания на нас, а мы на Великобританию можем смотреть, как на исторического выдвиженца. В Москве бывали и татары, и поляки, и французы, и почти были немцы, и мы поили наших сивок в Амуре, на Висле, на Шпрее и на Сене: «всё промелькнуло перед нами, все побывали тут». Культура не имеет к государственности почти никакого отношения. Неизвестно, что мы должны понимать под культурой: моторизованного дикаря из Бечуанланда или римского пахаря из долины Тибра? Культура должна подразумевать культ — религиозную и государственную традицию, уважение к этой традиции. Кто был культурнее: Рим с его Сивиллиными Книгами или Италия с её Маккиавели? Кто культурнее: тургеневский Хорь или горьковский Кувалда?

И.Л. Солоневич