«Народная монархия» №4.3. Московская монархия, свободы.

МОНАРХИЯ В МОСКВЕ

Французский моралист Вовенарг сказал: «тот, кто боится людей, любит законы». Русское мировоззрение отличается от других большим доверием к людям и меньшей любовью к законам. Доверие к людям сплетается из русского оптимизма, о котором писал профессор Шубарт; по моей формулировке — из православного мироощущения.

Отсюда же идёт и монархия — обязательно «милостью Божиею». Как говорил Грозный: «не в многомятежном человеческом хотении, а в Божьем соизволении».

Монархический инстинкт народа давал одному человеку все достижимые блага жизни в расчёте, что освобождённый от соблазнов человек будет творить «милостию Божиею». Действовать — cum bonus pater familias — как добрый отец семейства — отсюда и «Царь-Батюшка».

Практика тысячи лет показала, что за немногими исключениями, средние люди, сидевшие на киевском, московском и петербургском престоле, так и действовали — как добрые отцы великого семейства: о чём им было заботиться больше?

Другая сторона «милости Божией» — право рождения, а не заслуга. Если спор зайдёт о заслугах, то никто и никогда ни до чего не договорится. С вашей точки зрения Сталин — лучший из людей, с моей — самый кровавый негодяй истории человечества или истории России. Пётр Первый с точки зрения Пушкина — великий гений и патриот, а с точки зрения Льва Толстого — пьяный и полубезумный зверь. Но если мы условимся, что право рождения даёт право на престол — то никакие споры невозможны. При монархии одну бесспорную власть безболезненно сменяет другая бесспорная власть, и никто никого не режет. Бескровно меняют власти и в республике, но там дело идёт о рубле — о том, кто больше даст на агитацию. Как показала практика, из русской, германской, австрийской, польской и испанской республик не вышло ничего. Вышло самодержавие Сталина, Гитлера, Пилсудского, Франко, Кемаль Паши и прочих. Может быть, не стоило свергать самодержцев «милостью Божиею»? И заменять их самодержцами Божьим попущением?

Москва строилась на православии, и из него вышло московское самодержавие, которое выходило страну, спасло её в таких положениях, которые сегодня оказались бы не под силу. Лев Тихомиров пишет:

«Царская власть развивалась вместе с Россией, вместе с Россией решила спор между аристократией и демократией, между православием и инославием, вместе с Россией была уничтожена татарским игом и раздроблена уделами, вместе с Россией объединяла страну, достигла национальной независимости, а затем начала покорять и чужеземные царства…» «Русская монархия — величайший вид монархии. Она родилась с нацией, жила с нею, росла с ней, возвеличивалась, падала, воскрешалась и стояла неизменно во главе национальной жизни».

«Царь заведует настоящим, исходя из прошлого и имея ввиду будущее» — пишет Тихомиров… «Нация» — не только настоящее, но и прошедшее и будущее. Всякое поколение только наследует имущество отцов и дедов с тем, чтобы передать его детям и внукам. Данное поколение не имеет права окончательно решать судьбы нации: были ведь деды, которые решали иначе, и будут внуки, которые будут решать тоже по-своему. Данное поколение — только одно из звеньев в общей цепи «нации».

Русская интеллигенция рассматривала себя, как последнее слово русской истории — без оглядки на прошлое и, следовательно, без предвидения будущего. Каждое поколение прошлого и нынешнего века пыталось сломать все идейные и моральные стройки предыдущего поколения, клало ноги на стол отцов своих и не предвидело той неизбежности, что кто-то положит ноги и на его стол. Если вы не уважаете отцов ваших, то почему вы надеетесь на уважение ваших сыновей?

Если бы в Москве установился порядок, при котором идеи и поколения каждого десятилетия разрушали бы работу предыдущего, то России не существовало бы давно. Была бы получухонская, полуславянская колония — то ли Польши, то ли Швеции, то ли ногайской орды. Но Москва крепко и мудро охраняла не только внешние границы, но и внутреннюю самобытность, своё национальное «я». Царь, Церковь и народ поддерживали друг друга и не давали пошатнуться ни одному устою национальной жизни России — ни вере, ни царю, ни отечеству.

Наши историки, которые писали в те годы, когда вера заменялась если и не атеизмом, то равнодушием, «царь» — республиканским образом мышления, а отечество — космополитизмом, ничего не понимали в ясности московского склада. Ключевские, исходя из дидеротов, не могли себе представить, чтобы «общество» и «правительство» друг против друга не подкапывались. Они не соображали простого факта, что в Москве «общество» было «правительством» и правительство — обществом. Ключевские не понимали отсутствия в Москве борьбы между Церковью и Государством и характерного для запада клерикализма. Они не могли объяснить себе ни Соборов, ни самоуправления, ни административной системы. Всё было совершенно непохоже на дидеротов! Но так как дидероты казались венцом человеческого прогресса, то Москва автоматически оказалась варварской, и Россию во что бы то ни стало надо было европеизировать. Соборы ног на стол не кладут — парламент уж не постесняется. Самодержавие не позволяло рвать страну в клочки — партии не постесняются.

Москва построила мировую империю. Дидероты с их «декларациями прав человека и гражданина», с латинской чёткостью их конституций, с судорожной защитой каждого сантима в каждом мещанском кармане — не построили ничего.

Ключевский скорбит о том, что царская власть в Москве страдала «неопределённостью полномочий». Тихомиров поясняет Ключевскому:

«Надо всем государством высился "великий государь, Самодержец". Его компетенция была безгранична. Всё, чем жил народ, его потребности политические, нравственные, семейные, экономические и правовые — всё подлежало ведению верховной власти. Не было вопроса, который считался бы не касающимся царя, и сам царь признавал, что за каждого подданного он даст ответ Богу: "аще моим неосмотрением согрешают…" Царь направлял всю историческую жизнь нации. Эта власть пеклась о развитии национальной культуры и об отдалённых судьбах нации».

Я не считаю, что царская власть спасла Россию. Очевидно, Россия создала царскую власть и этим спасла сама себя. Царскую власть не заимствовали извне и не навязывали стране, она была функцией политического сознания народа, и народ сознательно устанавливал и восстанавливал эту власть, как он сознательно ликвидировал всякие попытки её ограничения.

Андрея Боголюбского призвали мизинные люди севера. Даниловичи всё время опираются на народные низы — московские, рязанские, тверские, новгородские и прочие. Иван Грозный, когда ему пришлось туго — или ему показалось, что пришлось туго — обращается к чёрным людям и «грозит» им отречением от престола. Чёрные люди в горе и панике идут в Александровскую Слободу умолять царя остаться на царстве. В своём всенародном покаянии Грозный клянется и божится не в том, что будет править «конституционно», а именно в том, что будет править «самодержавно». Впоследствии «рабоче-крестьянская» Москва протестовала против всяких попыток ограничить самодержавную власть: «того на Москве искони не важивалось». Но характернее всего Смутное Время.

Начало смуты положило прекращение династии. Из центра национальной жизни исчез тот непререкаемый и бесспорный авторитет, который веками судил и рядил внутрисемейные отношения в государстве и ставил всякого на надлежащую ему полку. Годунов таким авторитетом уже не был: его избрали по «заслугам», и, как бы ни было законно избрание — у всякого Шуйского возникла естественная мыслишка: а чем же я хуже Годунова?

«Ведь Шуйский, Воротынский, легко сказать, природные князья. Природные и рюриковской крови».

А тут «вчерашний раб, татарин, зять Малюты» и прочее в этом роде. Как не воспользоваться моментом и не наверстать вековых боярских проторей и убытков? Шуйские стали мутить. И после смерти Годунова вокруг престола возникали самые фантастические комбинации — до семибоярщины включительно. Ничего не вышло, даже наслаждаться властью было проблематично: пришлось дрожать то перед ворами, то перед поляками, то перед собственной «чернью».

Кончилось тем, что северные, тяглые, посадские мужики пришли в Москву, разогнали поляков, бродяг и воров, восстановили самодержавие и ушли домой на свои промысла и пожни, погрозив своим кулачищем будущим кандидатам в олигархи и диктаторы.

ЦАРЬ И СВОБОДА

Мой обзор истории Москвы очень неполон. Нет ряда иностранных отзывов о богатстве Москвы, о приволье и сытости её низовой мужицкой жизни, о том, что народ этот может поистине почитаться счастливым — этот отзыв принадлежит Олеарию — его у меня под рукой нет. Не это играет решающую роль. Наиболее существенное обстоятельство — Московская Русь выжила вопреки окаянной географии, истории и «сырьевым базам». Выжив сама, она спасла и все племена русского народа и всё славянство. Если бы не Москва, то со славянством было бы кончено. Моральные и материальные ценности накопила в основном Москва, Петербург получил уже готовую империю, и нельзя сказать, чтобы он оказался очень толковым наследником. Были потеряны единство нации, чувство национального самоуважения и все крестьянские свободы.

Нигде в русской истории вы не найдёте протеста массы против монархии и попытки монархии подавить массы, низы. В Смутное Время масса запуталась между кандидатами в цари, но не кандидатами в президенты республики.

Московская линия была ясна. Она была национальной и демократической. Нельзя себе представить, чтобы Москва, завоевав Белоруссию, оставила бы православного русского мужика рабом польского и католического помещика — с Петербургом это случилось. Диктатуру дворянства в Москве трудно себе представить, а Маркс в Москве был вовсе невозможен.

Современная левая оценка московской монархии: да, этот строй был хорош для своего времени, а теперь нам нужна свобода.

Если московский посад, тяглые мужики севера, низовые массы Новгорода и «последние люди государства московского» заботливо поддерживали московских князей и царей, то, очевидно, не потому, что были политическими мазохизтами. Если они бурно интересовались политической жизнью страны, то, очевидно, что они не считали себя политически бесправными или бессильными. Царь не ограничивал ИХ свободу. Он представлял ИХ свободы, а также их силу и национально-государственное сознание. Иначе незачем было бы выкупать Василия Тёмного, наседать на Василия III, взывать к Ивану Грозному, протестовать против конституционных «записей» Шуйского и возводить на престол Михаила. Способов отделаться от монархии было сколько угодно. Ещё больше было способов просто не поддержать монархию.

Всеми этими способами Московская Русь не воспользовалась. И бессловесной рабой Москва себя не считала. Московский человек не чувствовал себя ни рабом, ни пассивным материалом стройки московских государей.

Особенных свобод в Москве не было да и быть не могло: было постоянное осадное положение. Трудно представить, как именно понимал москвич XVII века то, что плебс XX века называет свободой. «Свободы печати» не было, как не было и «печати» ни в Москве, ни в других местах мира. Свободы религии было больше, чем в других местах мира: инквизиции не было, варфоломеевских ночей не устраивалось, мордва молилась своим богам, татарам оставили их магометанство. Но если ересь жидовствующих проникла до великокняжеского престола, то Москва подняла скандал и великий князь капитулировал. Католицизм Москва к себе не пускала, и хорошо делала. Протестантские же кирхи строились свободно по мере надобности проживавших в Москве иноземцев с условием не заниматься прозелитизмом. В Европе же в семнадцатом веке из-за религиозных ссор сжигались сотни тысяч людей и другими способами отправлялись к праотцам миллионы.

Экономических свобод в Москве было больше, чем где бы то ни было в мире. Крестьянин мог селиться, где и как ему угодно: легально или нелегально. Угнаться за этим мужиком было невозможно, да государство и не гналось — так шла московская колонизация.

Ремесленник и мелкий торговец были свободнее, чем в любой другой стране мира: в Москве не было цехов — не было монополии старожилов ремесла, которые не пускали в свою профессию людей без кошелька. В Москве не было деления людей на классы, какое было характерно для тогдашней Европы. Даже дворянство не было строго очерченным сословием: иногда «нетчики», дезертиры государевой службы, опускались в ряды «однодворцев» и потом в крестьянство. Умелые хозяева из крестьянства и посадских людей проникали в дворянское сословие, в служилый элемент, и от них не требовалось, как в Европе, документальных доказательств трёх рыцарских поколений — в Европе иногда требовалось и семь. Московская Русь судилась своим судом целовальников или коронным судом воевод, а не баронским судом.

Свобод в Москве было неизмеримо больше, чем в европейской Европе: европейцы до сих пор называют это бесформенностью русского быта. Россия девятнадцатого и начала двадцатого века имела их меньше, чем Москва — однако больше, чем Германия и Великобританская Империя в целом. Ирландия была порабощена и ограблена до нитки: вся земля принадлежала английской аристократии, и ирландские восстания подавлялись с такой жестокостью, что наши 1831 и 1863 годы в Польше — нянюшкина заботливость по сравнению с ирландскими историями. Ирландского премьера за самостийные поползновения приговорили к повешению, и он сбежал из тюрьмы. В аналогичном случае у нас Костюшко получил свободу и даже деньги на отъезд в Америку, а Пилсудскому прошло безнаказанно даже Безданское дело — ограбление почтового поезда с убийством почтовых чиновников и прочими подвигами.

Но современный плебс охвачен гипнозом свободы. Я помню толпы 1906 и 1917 годов с красными флагами: «Да здравствует свобода» и «Долой самодержавие»: самодержавие сметено «долой» и наступила «свобода». По иностранным подсчётам перед 1939 годом в СССР сидело по концлагерям семь миллионов людей. Мои собственные подсчёты в 1934 году скромнее: пять миллионов. Теперь эта цифра достигает 15 миллионов. Но те миллионы, которые жили на «свободной воле» — от лагерников тоже далеко не ушли.

Я не говорю о свободе в метафизическом смысле слова. Если мы перейдём к практике, то нужно будет спросить: свобода от чего и для чего. Свобода от тягла, от повинностей? Это могла себе позволить Америка, да и там этому приходит конец. Свобода голосования? В Англии и в Америке свободы голосования нет, ибо там нет партийной системы управления.

В Англии и в Америке нет партий, как в Европе. Консерваторы и либералы в Англии и республиканцы и демократы в Америке не имеют программы. Эти две пары партий — просто две спаянные группы правящего слоя, которые делают одно дело.

Избиратель может голосовать только за одну из этих партий. В Англии и Америке избирательная система построена на относительном большинстве голосов: представим, что у нас имеется 101 избиратель и 25 партий, и что одна партия получила пять голосов, а остальные по четыре. Партия, получившая пять голосов, получает все места в парламенте. Остальные двадцать четыре партии, получившие 96 голосов — не получают ни одного.

В материковой Европе действует пропорциональное избирательное право. Сто один голос может быть распределён так, что в парламент, как то было в Веймарской Германии, попадут представители сорока двух партий. Сорок две партии сговориться не могут. Начнётся парламентский кабак, который ликвидируется пришествием Гитлера, Муссолини и прочих.

«Свобода голосования» — иллюзия, её не существует. Свобода голосования предполагает свободу выбора: в Англии и Америке эта свобода ограничена вековой монополией двух не-партий. Свобода голосования предполагает, что избиратель действует в здравом уме и твёрдой памяти (что бывает не всегда — вспомните Бунина в большевистской печати и восторженные стада на Невском в феврале 1917 года), информирован о положении вещей и разбирается в этой информации. И то и другое — тоже иллюзия. Партии расхваливают свой товар и чехвостят товар конкурентов.

В классической стране политической свободы — в Англии, избиратель получает свою информацию из монопольных источников и может нести свой голос только монопольным организациям — свобода не очень велика.

Понятие свободы, взятое отвлечённо, в разрезе «да здравствует» — вздорное. Свобода может быть и будет здравствовать, но вам придётся плохо. Рядовой человек, не профессионал политики, заинтересован в простых вещах: в свободе труда, веры, передвижения, в безопасности от татар и от чекистов. Рядовой человек не собирается садиться на место Сталина или на место Клемансо. Интересы партийной борьбы всегда направлены против его интересов. Партийные дяди делают себе капитал — политический и наличный.

В Европе человек идёт в политику и никаких других дел он вести не может. В министры попадает один из ста, да и то ненадолго, да и министерский пост оплачивается ерундой. Что же остаётся? Начинается настоящая политическая жизнь: жизнь на задворках биржи… В балканских странах, где ещё сохранялась девственность побуждений, парламентская оппозиция мотивировалась просто: «ты сидишь министром уже год — довольно наворовал, дай и мне». Ненамного лучше было и во Франции — лидер партии, попавший в министры, ставил «на кормление» и своих приспешников. А приспешникам приходилось не дремать и не зевать.

Гипноз свободы оплачивается очень дорого, как и гипноз любого вранья. Русский народ имел свободу в Москве, для того чтобы наполовину потерять её в Петербурге и попасть на галерные работы в СССР. После СССР нам будут многое предлагать, и все будут врать в свою лавочку. Будет много кандидатов в министры и вожди, в партийные лидеры и военные диктаторы. Будут ставленники банков и ставленники трестов — не наших. Будут ставленники одних иностранцев и других. И все будут говорить прежде всего о свободах: самая многообещающая и ни к чему не обязывающая тема для вранья.

И.Л. Солоневич