Звёздный десант, цитаты

Избранные цитаты из «Звёздного десанта». Картинки из примерных сцен экранизации. Фильм сильно отличается от книги.

— Моя мать говорит, что насилие никогда ничего не решает.
— Да? Уверен, основатели Карфагена обрадуются этой новости. Почему бы твоей матери не рассказать им об этом? Или тебе?
— Вы смеётесь надо мной! Все знают, что Карфаген уничтожили!
— Ты, видимо, не знала об этом. Т.к. ты знаешь это, не скажешь ли, что насилие весьма основательно решило их судьбу? Любому, кто цепляется за неисторичную и аморальную доктрину «насилие никогда ничего не решает», я б посоветовал призвать призраки Наполеона Бонапарта и герцога Веллингтона, чтоб они поспорили об этом. Призрак Гитлера может судить, а в жюри могут сидеть додо, бескрылая гагарка и странствующий голубь. Насилие и грубая сила решили больше проблем в истории, чем любой другой фактор, и противоположное мнение это худший самообман. Поколения, которые забывают эту элементарную истину, всегда платили за это своими жизнями и свободами.

— Твой учитель истории и философии морали, похоже, хорошего о тебе мнения. Он говорит, что ты не глупый, всего лишь невежественный и зависимый от окружения. Так он хвалит — я знаю его. И юноша, который получил три с минусом по Любви к телевидению, не может быть так плох. Я думаю, мы примем рекомендацию мистера Дюбуа. Как ты смотришь на то, чтобы стать пехотинцем?

Если у вас больше нет важных дел перед ужином, вы можете написать письмо, побездельничать, посплетничать, обсудить умственные и нравственные недостатки сержантов и, любимая тема, поговорить о женщинах. Мы стали убеждены, что таких существ не существует, они — миф воспалённого воображения. Один парень утверждал, что видел девушку в штабе полка; его единогласно признали лжецом и хвастуном.

— Этот китель слишком большой. Я хочу тот, который подходит.
— Позволь мне тебя просветить, сынок. В армии есть только два размера — слишком большой и слишком маленький.
— Но что мне делать?
— Вот иголка, и я даже дам тебе катушку ниток. Ножницы тебе не понадобятся, бритвой сподручнее. Ушей в бёдрах, а плечи не трогай. Это тебе на вырост.

Всё, что сказал сержант Зима о моём шитье: «Ты мог сделать лучше. Два часа дополнительного дежурства».

На рассвете нас поднял знакомый вопль: «Подъём! Выходи строиться!», который сопровождался поглаживаниями инструкторскими дубинками, а потом мы начали зарядку. Я чувствовал себя трупом и никак не понимал, почему дотягиваюсь до носков ботинок. Было больно, но у меня получалось. Через двадцать минут мы отправились в обратный путь, и я чувствовал себя всего лишь стариком. Сержант Зим даже не вспотел и каким-то образом успел побриться.

— Сержант, бросать ножи весело, но почему мы учимся этому?
— Что если у тебя только нож, или даже нет ножа? Что ты сделаешь тогда, помолишься и умрёшь? Это не игра, где можно сдаться, если проигрываешь.
— Я об этом и говорю. Что если вы безоружны, а противник увешан опасным оружием? С этим ничего не поделать.
— Сынок, ты всё неправильно понял. Не бывает опасного оружия, есть только опасные люди. Мы учим вас быть опасными — для противника. Опасными даже без ножа, смертельными до тех пор, пока у вас есть рука или нога.

Я знал, что сержант Зим много работает, но не думал, что он бывает не полностью самодовольным своими действиями. Он выглядел так надменно, так самоуверенно, в гармонии с миром и с собой.

Мысль о том, что этот неуязвимый робот чувствует свою неудачу и личный позор, что готов бежать из части, затеряться среди незнакомцев и утверждать, что «так будет лучше для подразделения», потрясла меня куда сильнее, чем порка Теда.

А капитан с ним согласился в серьёзности промаха, да ещё носом ткнул и отчитал как следует. Ну и дела! Сержантов не жрут с потрохами, это они всех жрут. Закон природы.

Я признал, что взбучка, которую получил и проглотил сержант Зим, была такой унизительной и испепеляющий, что всё, что до этого я слышал от сержанта, показалось мне объяснением в любви. А капитан даже голоса не повысил.

Инцидент был настолько абсурден, что я никогда даже не пытался никому о нём рассказать.

И сам капитан Франкель... Офицеров мы нечасто видели. Они показывались прогулочным шагом на вечерней проверке в последний момент и не делали ничего, что выжимало хоть каплю пота. Раз в неделю они проводили осмотр, разговаривали с сержантами о недостатках других. Каждую неделю они решали, чья рота завоевала честь нести караул у знамени полка. Помимо этого они являлись с внезапными инспекциями, отутюженные, чистенькие, пахли одеколоном и держались отчуждённо, а потом вновь исчезали.

Один или двое сопровождали нас на марш-бросках, а два раза капитан Франкель продемонстрировал своё умение в савате. Но офицеры не работали по-настоящему, они не беспокоились, потому что сержанты подчинялись им, а не наоборот.

Но оказалось, что капитан Франкель работает так упорно, что не успевает поесть, так занят чем-то, что жаловался на недостаток физических упражнений и собирался потратить на них свободное время.

Что касается тревог, случай с Хендриком расстроил его сильнее, чем сержанта Зима, а он даже в лицо Хендрика не знал и спрашивал, как его зовут.

У меня появилось неприятное ощущение, что я полностью ошибался в природе своего мира, каждая его часть отличалась от того, чем казалась. Как узнать, что родная мать — не та, кого ты знал всю жизнь, а незнакомка в резиновой маске.

Мистер Дюбуа говорил: «Марксистское определение ценности смешно. Никакая работа не превратит грязь в яблочный пирог; она останется грязью с нулевой ценностью. Напротив, неумелая работа легко может понизить ценность; бесталантный повар превратит ценное тесто и яблоки в несъедобную кашу с нулевой ценностью. Напротив, умелый повар сделает из тех же материалов нечто с большей ценностью, чем обычный яблочный пирог. Эти кухонные примеры разбивают марксистскую теорию ценности —заблуждение, из которого происходит весь обман коммунизма — и показывают правильность бытового определения в плане пользы».

«Ценность» ничего не значит, кроме как в отношении живых существ. Ценность предмета всегда относительна конкретного человека, отличается для каждого человека — «рыночная ценность» это вымысел, грубая оценка для ценностей среднего человека, все из которых количественно отличаются, иначе торговля была б невозможна.

Это очень личное отношение, у «ценности» два фактора для человека: что он может сделать с предметом, его использование, и что он должен сделать для получения предмета, его стоимость. В старой песне поётся, что «лучшие вещи в жизни бесплатны». Неправда! Чистая ложь! Это трагичное заблуждение, из-за которого демократии 20-го века пришли в упадок и исчезли. Эти благородные эксперименты провалились, потому что люди уверились, что они могут просто голосовать за то, что они хотят... и получить это без платы, пота и слёз.

Ничто ценное не бесплатно. Даже дыхание жизни мы покупаем через усилие и боль. Если вы, мальчики и девочки, потели бы для получения игрушек, как новорождённый борется за жизнь, вы б были счастливее… и намного богаче. Я жалею бедность вашего богатства.

Я надеюсь, поэт, который написал эту песню, имел в виду, что лучшие вещи жизни покупаются не деньгами — и это правда — но буквальное значение его слов неверно. Лучшие вещи жизни выше денег; их цена — агония, пот и преданность, а цена за самую ценную вещь жизни это сама жизнь — высшая цена за идеальную ценность.

Зим сказал: «Ты получил сегодня письмо. Случайно я заметил имя на конверте. Это распространённое имя, но у человека, который тебе написал, случайно нет ли левой руки?»
Мой подбородок упал: «Как вы узнали, сэр?»
— Я был рядом, когда это произошло. Это полковник Дюбуа, правда?
— Да, сэр. Он преподавал мне историю и философии морали в школе.
Я думаю, это был единственный раз, когда я немного впечатлил сержанта Зима. Его брови приподнялись на 1/8 дюйма, и его глаза слегка расширились.

Костюм это не скафандр, хотя он может выполнять такую роль. Это не броня, хотя рыцари круглого стола были менее защищены, чем мы. Это не танк, хотя один рядовой М.П. может вырубить отряд танков, если кто-то настолько глуп, что выставит танки против М.П. Костюм это не корабль, но он может немного летать, с другой стороны ни космические корабли, ни атмосферные летательные аппараты не могут воевать против человека в костюме, кроме как ковровыми бомбометаниями области (как сжигать дом, чтобы убить одну блоху!). Напротив, мы можем делать много вещей, которые никакой кораль — воздушный, подводный или космический — не может делать.

Существует дюжина способов безличного разрушения, кораблями и ракетами разных типов, широкими катастрофами, такими невыборочными, что война окончится, потому что нация или планета прекратят существование. Мы делаем по-другому. Мы делаем войну как можно более личной. Мы прикладываем нужный уровень давления в выбранную точку в установленное время. Нам никогда не говорили спуститься, убить или захватить всех рыжих левшей, но если такое скажут, мы сделаем это.

Майор Маллой сказал всего пять слов мне. Он выслушал сержанта Зима и сказал два из них: «Это правда?»
Я ответил: «Да, сэр». На этом моя участие закончилось.
Майор Маллой сказал капитану Франкелю: «Возможно ли спасти этого человека?»
Капитан Франкель ответил: «Я полагаю да, сэр».
Майор Маллой сказал: «Тогда мы попробуем административное наказание». Он повернулся ко мне и сказал: «Пять ударов плетью».

Большинство возвращаются, иногда спустя годы — в таком случае армия устало выдаёт им пятьдесят ударов плетью вместо повешения и отпускает на все четыре стороны. Полагаю, бегство действует на нервы, даже когда полиция тебя не ищет. «Нечестивые бегут, когда никто не преследует». Желание сдаться, выдержать удары и дышать свободно должно быть непреодолимым.

«Мир» — такое положение дел, когда гражданские не обращают внимания на военные потери, если о них не пишут на первых страницах газет. Если в истории было время, когда «мир» означал отсутствие борьбы, то я о нём ничего не нашёл.

Буэнос-Айрес расшевелил народ; раздались громкие вопли, которые требовали отовсюду вернуть войска к дому, чтобы они встали на орбите и защищали планету. Глупость, конечно; войну выигрывают нападением, а не обороной. Ещё ни одно министерство обороны не выиграло войну; проверьте учебники истории.

Лейтенант всегда был только «лейтенант», не «мистер Расжак» или «лейтенант Расжак». Просто «лейтенант», и в третьем лице. Нет бога, кроме лейтенанта, и сержант Джелал пророк его. Джелли мог сказать «нет» от себя, и об этом можно было поспорить, но если он говорил: «Лейтенанту это не понравится», то вопрос считался решённым навсегда. Никто не пытался проверить мнение лейтенанта. Слово божье было произнесено.

Каждый раз, как мы убиваем тысячу Жуков ценой жизни одного десантника, победу празднует противник. Мы на собственном опыте выяснили, насколько эффективен тотальный коммунизм, если вид эволюционировал для него. Комиссары Жуков заботились о солдатах не больше, чем мы об израсходованных боеприпасах. Наверное, из бед, которые Китайская гегемония причинила Русско-англо-американскому союзу, мы могли сделать кое-какой вывод. С «уроками истории» такая беда, что усваиваешь их только после того, как получил в зубы.

«Гражданство — это мироощущение, менталитет, эмоциональная уверенность в том, что целое важнее части, и эта часть должна скромно гордиться тем, что жертвует собой, чтобы целое могло жить».

— Я передал дела Моралесу...
— Старику Моралесу? А он справится?
— Да, потому что должен. Многие из нас делают вещи, на которые мы были неспособны.

«Я выяснил, что со мной было не так. Я должен был пройти испытание веры. Я должен был доказать, что я мужчина, не просто производяще-потребляющее животное, а человек».

Апофеозом моей учёбы cтал визит черноглазой Ибанез, пилота-стажёра корабля «Маннергейм». Карменсита выглядела потрясающе в белой парадной форме. Она появилась, когда наш класс выстроился на перекличку перед ужином, прошагала мимо строя, и слышно было, как у парней глаза щёлкали, отслеживая её. Она подошла прямиком к дежурному офицеру и нежным, проникновенным голоском спросила обо мне по имени.

По всеобщему мнению, капитан Чандар в жизни не улыбался даже своей матери, но для Кармен он непривычно улыбнулся и подтвердил моё существование... После чего она хлопнула длинными чёрными ресницами и объяснила, что её корабль скоро уходит, и нельзя ли, пожалуйста, отпустить меня поужинать в город?

Я обнаружил, что нахожусь в неположенном и беспрецедентном трёхчасовом увольнении. Может, на флоте разработали новые методы гипноза, которыми забыли поделиться с армией? Или секретное оружие Кармен гораздо древнее и малопригодно для мобильной пехоты.

— Является ли тысяча неосвобожденных пленников достаточным поводом для начала или возобновления войны? Помните, что могут быть и несомненно будут убиты миллионы невинных людей, если возобновится или начнётся война.

Я не колебался: «Так точно, сэр! Более чем достаточный повод».

— Более чем достаточный. А один военнопленный?

Тут я замешкался. Я знал ответ десантника, но кажется, преподавателю был нужен другой ответ.

— Отвечайте, мистер. Верхний предел у нас тысяча. Я предлагаю вам найти нижнюю границу. Не будет ли преступлением подвергнуть опасности страну, две страны, чтобы спасти одного человека? Особенно если он того не заслуживает. Каждый день от несчастных случаев погибают тысячи... так зачем волноваться из-за одного? Отвечайте, вы задерживаете урок.

Он меня достал. И я выдал ему ответ пехотинца:
— Так точно, сэр!
— Так точно что?
— Нет разницы — один или тысяча, сэр. Нужно драться.

Не вдаваясь в дебаты о пользе или этичности планируемой рождаемости, можно ясно видеть, что поколения, которые останавливались в росте, со временем вытеснялись другими, которые этого не делали. В истории Земли некоторые популяции людей пришли и поглотили другие.

Допустим, что человеческая раса достигла равновесия между рождаемостью и смертностью так, что планеты полностью соответствуют требованиям населения, и таким образом живут мирно и счастливо. Что произойдёт?

Вскоре, примерно в следующую среду, явятся Жуки, убьют поколения, которые «не будут изучать войну», и вселенная забудет нас. И это ещё может случиться. Либо мы распространимся и уничтожим Жуков, либо они распространятся они и уничтожат нас, потому что обе расы — умные, стойкие и хотят одни и те же планеты.

Но имеет ли Человек право на распространение по вселенной? Человек такой, какой он есть, дикое животное с волей к жизни и способностями лучше конкурентов. Если не принять этого факта, любые рассуждения о морали, войнах, политике — ерунда. Правильная мораль появляется из знаний, какой Человек на самом деле, а не каким его хотят видеть святоши. Вселенная сама даст нам понять, имеет или нет Человек право заселять её.

В мобильной пехоте самый низкий процент офицеров, чем во всех армиях в истории. Если у вас десять тысяч солдат, сколько идут в бой? А сколько чистят картошку, водят грузовики, копают могилы и перекладывают бумаги?

В мобильной пехоте сражаются все десять тысяч. В массовых войнах двадцатого века, чтобы могли воевать десять тысяч человек, требовалось семьдесят тысяч челевек (и это факт!).

Боевой дух за деньги не купишь. Десантника не наймёшь за деньги, не призывешь на службу, не принудишь... его даже не удержить, если он вздумал уйти. Он может не выдержать за тридцать секунд до выброски и отказаться входить в капсулу. В итоге с ним только расплатятся, и он никогда не сможет голосовать.

В училище нам рассказывали об армиях, которыми управляли, словно рабами на галерах. Но мобильный пехотинец — свободный человек; его мотивация идёт изнутри — самоуважение, уважение товарищей по оружию, гордость за то, что он один из них— то, что называется моралью или esprit de corps.

Корень нашей морали таков: «Все работают, все сражаются». Мобильный пехотинец не старается заполучить лёгкую, безопасную работу, такой у нас нет. Все «лёгкие, безопасные» работы выполняют штатские, а солдаты в капсулах знают, что так же поступают все остальные от генерала до рядового. В другом месте и в другой день, или час — неважно. Важно, что спускаются все, поэтому солдат входит в капсулу, даже если не осознает причины.

— Я не выношу офицеров с кадетскими замашками. Забудь это дурацкое обращение в третьем лице, оставь его для генералов и шкипера. Прекрати расправлять плечи и щёлкать каблуками. Офицеры должны выглядеть расслабленно, сынок.
— Да, сэр.
— И пусть это будет последний раз, когда ты обозвал меня сэром на этой неделе. То же самое относится к салюту. Сними с физиономии эту кадетскую маску и нацепи туда улыбку.
— Есть, с... Ладно.
— Так-то лучше. Прислонись к переборке. Почешись. Зевни. Всё что угодно, только не будь оловянным солдатиком.
Я попытался... и застенчиво улыбнулся, понимая, насколько трудно ломать привычки. Привалиться к переборке было сложнее, чем стоять «смирно». Капитан Блэкстоун придирчиво осмотрел меня.
— Попрактикуйся,— посоветовал он.— Офицер не может выглядеть испуганно или напряжённо, это заразно.

Капитан Блэки сказал мне, что я получил «лучшего сержанта во всем флоте», и я всегда верил мнению капитана. Мы с сержантом встречались раньше. Не думаю, что остальные Бандиты знали об этом; я им не говорил, а уж сержант — и подавно. Сомневаюсь, что сам Блэки был в курсе. Но я знал своего сержанта с первого дня в учебном лагере. Его зовут Зим.