Великая Отечественная война: Сталинград и Курск

Интересные факты о ВОВ с немецкого наступления на юге в 1942 году до Курской битвы. Перевел отрывки книг Ирвинга, Кларка и Тедора. О провале немецкой разведки у Сталинграда будет в статье о предателях. Предыстория.

Всё о картах

Тедор

Эскадрилья дальней разведки Теодора Ровеля с 1935 года выполняла высотные полеты над СССР. Летные экипажи фотографировали советские военно-морские объекты, военные и промышленные комплексы, военные укрепления и скопления войск. Тысячи фотографий территории России предоставили достаточно изображений для создания точных карт. В 1947 году США использовали фотографии Ровеля для подготовки собственных карт Советского Союза.

Военные картографы составляли карты востока, не справляясь с фотографиями Ровеля. Некоторые из них основывались на русских картах 1865 года. Германская армия получила неточные карты, на которых грунтовые дороги, превращающиеся после дождя в непроходимые трясины, изображались в виде современных шоссе с твердым покрытием. Иногда немецкие войска приближались к городам, которые даже не были нанесены на карты.

Ирвинг (1)

[После начала войны с СССР] командиры немецких дивизий обнаружили у врага крупномасштабные карты Германии, Австрии и Силезии, которые были лучше их собственных.

[Lindyscience писал и о позднем СССР: «Советские карты достигли недостижимой детализации для иностранных спецслужб».]

Кларк (1)

Германская разведка очень мало знала о положении дел в СССР. Блюментритт говорил: «Мы не были готовы к увиденному, потому что наши карты не соотносились с действительностью».

Генерал Бейерлейн говорил: «Судя по карте, здесь должны были быть хорошие дороги, но это оказалось не так». Клюге [летом 1943-го]: «Этот участок обозначен как болото. На самом деле это не болото, а местность, которую можно благополучно пройти».

«Блау»

Ирвинг (2)

Вальдау скептически отметил 2 января 1942 года в дневнике: «Сообщениям из японских источников о том, что русские исчерпали свои стратегические резервы, охотно верят». Гальдер писал об этом в своем дневнике. 1 марта Бок предупредил, что русские вполне могут иметь достаточно резервов, чтобы создать совершенно новые армии во внутренних районах страны. 5 марта Гальдер оспорил опасения Бока перед фюрером: никакая разведка — даже из-за границы — не показывала создание новых армий. 7 марта, выслушав мнение своего восточного эксперта, Гальдер заметил: «Русские постепенно изнашиваются». Но 20 марта тот же эксперт, полковник Кинцель, пересмотрел свои взгляды; теперь он верил, что русские смогут собрать 50-60 новых дивизий! Однако халатность Гальдера продолжалась. 2 апреля Гитлер предположил, что русские вряд ли смогут собрать новые армии из-за промышленных проблем; 19 апреля Гальдер ответил, что русские уже израсходовали большую часть своих сил.

Японский флот активно призывал Германию заключить мир с Россией. Но 7 марта Риббентроп телеграфировал в Токио: «Конечно, не может быть и речи о том, чтобы Германия первой искала сближения с Советским Союзом».

Много раз Гитлер хвалил жесткое руководство Сталина, т.к. только оно спасло Красную армию от исчезновения: «Если мы не сможем повторить их твердость и безжалостность, мы с таким же успехом можем сдаться».

После битвы за Харьков, которую Гитлер считал одной из самых дорогостоящих ошибок Сталина, Красная армия больше никогда не позволяла немцам окружить себя. Каждая последующая фаза «Блау» собирала все меньше пленных и техники, чем предыдущая.

Гитлер, воодушевленный свидетельствами Гальдера, полагал, что российские резервы почти исчерпаны. Оглядываясь назад, должно было быть понятно, что большая часть Красной армии ускользнула. Гитлер, по опрометчивому совету генерального штаба, очевидно, считал этот небольшой улов [пленных и техники] еще одним доказательством того, что Красная армия держится на последнем дыхании.

На ежедневных военных конференциях советники Гитлера были уверены в победе в России. В его глазах восток уже был Германской империей. Гитлер утверждал: «Только ничтожным частям армии Тимошенко удалось вырваться из окружения и пробраться к югу от Дона».

Оглядываясь назад, фельдмаршал фон Бок писал 1 марта 1943 года в дневнике: «Совершенно ясно, что — как и зимой 1941 года — русский коллапс ожидался нами на высшем уровне. Мы разделили наши силы, переоценили свой успех, и в итоге везде оказались слишком слабы».

Т.к. Гальдер и армейская разведка летом неверно докладывали об оставшихся резервах Сталина, Гитлер отправил свои армии на слишком много кампаний на слишком многих фронтах и оставил ненадежные дивизии союзников охранять фланги. Эти союзники — румыны, венгры и итальянцы — были недостаточно оснащены оружием и моральным духом, а противник из воздуха создавал свежие дивизии по всему фронту. У Гитлера не было резервов, чтобы справиться с этой неожиданной ситуацией. Русские генералы, захваченные в бою, только слабо улыбались, когда их допрашивали об оставшихся силах Сталина: «Вас ждет сюрприз всей вашей жизни!»

Силы России совсем не были истощены. 2 августа армейский начальник разведки на востоке полковник Гелен указал, что только в июле Сталин создал 54 новые пехотные дивизии и 56 новых танковых дивизий.

Даже наигранный оптимизм Гальдера испарился две недели спустя. Теперь Гелен давал Сталину эквивалент 593 дивизий, из которых огромное количество находилось в резерве. Гитлер цеплялся за свою раннюю информацию — вся его стратегия в России основывалась на ней. Он настаивал, что Гелена, должно быть, обманули русские. По словам Гальдера, Гитлер кипел: «Я, глава величайшей промышленной нации — я, которому помогает величайший гений всех времен», т.е. Альберт Шпеер, «я, чья воля заставляет весь мир дрожать, я потею и тружусь, чтобы производить всего шестьсот танков в месяц. А вы говорите мне, что Сталин производит тысячу!»

Манштейн сказал Кюхлеру, что, исходя из своего опыта в Севастополе, он не верит, что русских можно устрашить бомбардировками.

Манящий и вызывающий, Сталинград казался Гитлеру и его полевым командирам все равно что в их руках.

К середине сентября 1942 года генеральный штаб вернулся к своему привычному, утешительному мнению, что с русскими покончено. Гитлер с оптимизмом говорил Вейхсу и Паулюсу о будущих кампаниях и о взятии Астрахани. Даже Рихтгофен считал, что русские слабеют.

Вайцзеккер записал: «Гальдер говорит, что он покидает свой пост [в сентябре 1942-го] без опасений за армию. Русские слишком ослаблены, чтобы представлять для нас такую опасность, какой они были прошлой зимой».

Кларк (2)

Блюментритт вспоминает, что в то время ряд генералов заявили, что возобновление наступления в 1942 году невозможно и было бы разумнее закрепить успех завоевания. Гальдер сомневался относительно продолжения наступления. Фон Рундштедт даже убеждал, что германская армия должна отступить к их первоначальной границе в Польше. Фон Лееб соглашался с ним. Другие генералы не заходили так далеко, но большинство было озабочено тем, к чему приведет эта кампания… Но с уходом фон Рундштедта и Браухича сопротивление планам Гитлера стало слабеть, а они сводились к требованию непременного возобновления наступления.

Немцы, которые ехали на восток, попадали в другой мир, который так же отличался от Германии, как Париж и Верден в Первую мировую войну.

Также подтачивало моральный дух германских войск отсутствие действительно новых видов вооружения, сравнимых с танком Т-34 и многоствольной реактивной установкой «Катюша». Пехота шла в бой, экипированная почти так же, как и прошлым летом.

Кавалерия [русских] отнюдь не была анахронизмом и приносила огромную пользу. Она отличалась исключительной подвижностью. Лошадей использовали для переходов на огромные расстояния по бездорожью и для буксировки легкой артиллерии и минометных плит. Солдаты умели мастерски скрываться и рассеиваться. Манштейн ворчал: «Советская кавалерийская дивизия может вся пройти сотню километров за ночь — да еще по касательной к оси коммуникации». Они были бесценны в условиях маневренных боев, а их мохнатые низкорослые лошадки из Сибири выдерживали температуры до тридцати пяти градусов ниже нуля.

В первые месяцы 1942 года с заводов Британии и США через Мурманск и Персию в Россию поступило некоторое количество танков. Что с ними случилось, остается загадкой. Русские, по понятным причинам, посчитали большую их часть непригодными к использованию в бою. (Отставание западного танкостроения характеризует уже то, что единственная модель, сколько-либо пригодная на востоке — «Шерман» — начала выходить с конвейера уже устаревшей по русским стандартам. Первые поступления танков «Шерман» начались не ранее осени 1942 года, когда превосходящие их Т-34 производились уже 18 месяцев, а Т-34/85 и «Тигр» были готовы к серийному производству.) Несколько британских танков поддержки пехоты типа «Матильда» и «Черчилль» использовались в т.н. «отдельных» (т.е. действующих при поддержке пехоты) бригадах, где они были приемлемы благодаря своей толстой лобовой броне. И несколько американских «Миляг» [M3 «Стюарт»] — легких быстроходных танков с 37-мм пушкой — заметил Клейст во время битвы на Кавказе. Похоже, большинство западных танков попадало туда, где не было боевых действий, например, на Дальний Восток и Финский фронт, где они играли косвенную роль.

Неправильный расчет сил привел к катастрофе всех трех [советских наступлений весной 1942 года] и едва не нанес Красной армии непоправимый урон — по крайней мере, летом 1942 года.

Немцы достаточно хорошо сражались позднее, но изначально [во время своего наступления в 1942 году] они были осторожны, возможно, из-за естественного нежелания солдат, считавших войну законченной, подвергаться неоправданному риску в последнем штурме. В письмах и дневниках того времени это чувство разделяли все.

[29 июля:] «Командир роты говорит, что русские войска полностью разбиты и не могут дольше держаться. Достичь Волги и овладеть Сталинградом для нас не так трудно. Фюрер знает, где у русских слабое место. Победа недалеко».

[7 августа:] «Наша рота рвется вперед. Сегодня я написал Эльзе: „Мы скоро увидимся. Все мы чувствуем, что это конец, победа близка“».

15 июля 1942 года. Гитлер: «С русскими покончено!» Гальдер: «Должен признать, начинает казаться, что это именно так».

Сталинградская битва

Кларк (3)

По количеству самолетов и весу взрывчатых веществ бомбардировка люфтваффе в ночь с 23 на 24 августа была самой массивной после 22 июня 1941 года. Участвовал весь воздушный корпус Рихтгофена и все имевшиеся эскадрильи истребителей Ju 52, а также бомбардировщики с таких удаленных аэродромов, как Орел и Керчь. Многие из пилотов Рихтгофена сделали до трех вылетов, и почти половина сброшенных бомб были зажигательными. Эффект был потрясающим. Сгорели почти все деревянные здания — включая гектары рабочих поселков на окраинах Сталинграда. Зарево было таким, что на расстоянии 60 километров можно было читать. Это был чисто устрашающий налет, чтобы уничтожить как можно больше горожан, посеять панику и деморализовать людей, зажечь погребальный костер на пути отступавшей армии — как делалось в Варшаве, Роттердаме, Белграде и Киеве.

В первые дни своего сентябрьского наступления [на Сталинград] немцы имели трехкратное преимущество в личном составе и более шестикратного по танкам. Люфтваффе полностью владела небом в светлое время суток.

Русские использовали все более умелую и гибкую тактику по мере развития битвы, а Паулюс с самого начала допускал ошибки. Немцев поставила в тупик ситуация, которую они доселе не встречали, и они отреагировали своим привычным способом — применяя грубую силу во все больших масштабах.

Генерал Дёрр писал: «Русские превосходили немцев в умении использовать местность и маскироваться и были опытнее в баррикадных боях за отдельные здания…»

Растерялись все — от старших командиров до рядовых солдат. Гофман описывал защитников Сталинграда, и его чувства менялись от недоверия и презрения к страху, а затем и к жалости к себе.

1 сентября: «Неужели русские в самом деле собираются сражаться на самом берегу Волги? Это безумие».

8 сентября: «…безумное упрямство».

11 сентября: «Фанатики».

13 сентября: «…дикие звери».

16 сентября: «Варварство… они не люди, а дьяволы».

26 сентября: «Варвары, они используют бандитские методы».

Затем комментариев о качествах противника не было месяц, но записи были мрачные из-за бедственного положения автора и его боевых товарищей.

27 октября: «Русские — не люди, а какие-то чугунные создания; они не устают и не боятся огня».

28 октября: «Каждый [наш] солдат считает себя обреченным».

Пишет немец: «На элеваторе находятся не люди, а дьяволы, которых не берут ни пламя, ни пули. Если все здания в Сталинграде так защищают, то никто из наших солдат не вернется в Германию».

Осенью 1942 года идея русского наступления рассматривалась как «пораженческая», и Шведлера уволили.

Немцы, видевшие, как неделя за неделей их солдат всасывает в себя эта адская воронка, не могли признаться себе в том, что русские могут не нести такие же потери. Для многих, и особенно для Гитлера, сравнение с Верденом было непреодолимым. Когда какое-то место приобретает символическое значение, его потеря может подорвать волю солдат, независимо от его стратегической ценности. В 1916 году мясорубку Фалькенхайна остановили в тот миг, когда еще один месяц уничтожил бы всю французскую армию. Под Сталинградом на карту была поставлена не только воля русских, но и оценка мощи Германии для всего мира. Отступить с поля битвы означало признать поражение. Оно могло быть приемлемо для хладнокровного и объективного военного специалиста, но оно было немыслимо «для космической ориентации мировых политических сил», как мог бы выразиться Шверин фон Крозиг.

Отношение Гитлера, возможно, изменилось бы, если бы он получал точные разведывательные сведения вместо вводящих в заблуждение данных, которые слал Паулюс.

[Ложные данные Паулюса] не только заставляли немцев верить в то, что русские потери намного выше их собственных, но и перечеркивали вероятность русского контрнаступления, т.к. у них якобы не было резервов.

В «спокойные» дни боев царили снайперы. В этом искусстве русские заметно превосходили немцев. Отдельные особо умелые стрелки вскоре становились известны не только своим, но и противнику.

Ирвинг (3)

В 1965 году Карл-Отто Заур сказал мне: «Это была худшая депрессия, которую я когда-либо испытывал в штабе, потому что доклад Йодля [о проблемах группы армий «А» Листа на Кубани в сентябре 1942 года] был шоком — до тех пор никто не хотел в него верить, и фюрер долго бы не узнал о нем, если бы Йодль, который был необычайно честным человеком, не рассказал ему».

Гитлеру все еще не сообщали достоверную мощь Сталина. 21 октября Кейтель сказал: «Фюрер убежден, что русские терпят крах. Он говорит, что двадцати миллионам придется голодать».

6 ноября Гитлеру сообщили, что Муссолини считает, что настало время помириться со Сталиным.

Риббентроп был мрачнее тучи. Положение стран Оси в Средиземноморье будет под угрозой — если только Гитлер не откажется от обязательств в других местах. «Разрешите мне узнать о мирных перспективах со Сталиным через его посла в Стокгольме мадам Коллонтай, даже если нам придется пожертвовать практически всем, что мы завоевали на Востоке!», — взывал Риббентроп.

Контрнаступление

Ирвинг (4)

Дипломаты снова намекнули, что это их последний шанс протянуть руку Сталину — пока войска еще сдерживают Красную армию.

Но ее не сдерживали. 19 ноября на Донском фронте к северу от Сталинграда началась мощная артиллерийская бомбардировка; массы танков и русских солдат рвались вперед. Румыны бежали. Румынская армия испарилась. Все происходило именно там, где предсказывал Гитлер. На следующий день началось еще одно наступление, на этот раз южнее города. Два дня спустя Сталинград был окружен, и началась самая жестокая драма войны.

Мало событий Второй мировой войны вызвали больше споров, чем Сталинградская битва. Она ознаменовал конец немецкой военной инициативы на востоке и разрушила мечту об империи, которая воодушевляла Гитлера, когда он пришел к власти десять лет назад. Красная армия не была на последнем издыхании, она продолжала производить неожиданные массы танков и пехоты из воздуха.

Побледневший Йодль восклицал: «Русские сильнее, чем в 1941 году!» До сих пор русское командование было негнущимся, нерешительным и бюрократичным. Теперь оно внезапно стало гибким, решительным и дальновидным. Они управляли своими танковыми войсками так же, как немцы в 1939 и 1940 годах.

18 декабря Галеаццо Чиано прибыл в «Волчье логово», чтобы передать «гипотетический» вопрос Муссолини: разве нельзя даже сейчас достичь политического урегулирования с Россией вроде Брест-Литовска? Гитлер терпеливо ответил, что это было бы несовместимо с его целью о «жизненном пространстве». Муссолини ложно полагал, что Германия когда-либо перекинет дивизии с востока, чтобы предотвратить возможное поражение в Средиземноморье. Один из приближенных Чиано спросил у ОКВ, понесла ли итальянская 8-я армия тяжелые потери; ему ответили: «Никаких. Они не прекращали бежать».

19 декабря 1942 года [автор военного журнала ОКВ Гельмут] Грейнер записал: «Итальянцы призывали к соглашению со Сталиным, но фюрер сразу отверг это предложение».

На всем восточном фронте, как узнал Гитлер [в январе 1943 года], у него сейчас было менее пятисот танков; у русских было пять тысяч.

Вдоль южного фронта до самого Воронежа лавина советских войск и танков хлынула через брешь, образовавшуюся в результате краха армий Румынии, Италии и Венгрии.

Гитлера разбудили известием из Москвы [1 февраля]: вопреки традиции, [фельдмаршал] Паулюс [из 6-й армии в Сталинграде] сдался, как и одиннадцать немецких и пять румынских генералов. Гитлер был поражен [тем, что Паулюс не убил себя]. Он никогда не простил фельдмаршалу, что у него не было обычной храбрости каждого капитана, который шел ко дну вместе с его кораблем. Он не проявил той же храбрости, какую проявляли десятки советских комиссаров и командиров в таких же безнадежных ситуациях.

За два месяца Красная армия разгромила пять армий — немецкие, румынскую, итальянскую и венгерскую. К концу февраля русские отбили Курск, Белгород, Краснодар, Демянск, Ростов и Харьков. Гитлеру, возможно, даже придется оставить Донбасс.

Несмотря на это, Гитлер все еще не рассматривал политическое соглашение со Сталиным. Посол Японии Осима посетил его 20 января и уехал разочарованным; Гитлер требовал японского нападения на СССР на Дальнем Востоке. Когда Хевель принес ему новое предложение Риббентропа о мирном прощупывании Москвы, Гитлер отказался даже читать его. «Сперва мы должны одержать крупную военную победу, а потом посмотрим», — сказал он потом Риббентропу. Это был знакомый кольцевой аргумент.

Розенберг представил Гитлеру свои планы по мобилизации коренного населения Востока против Сталина, но добился не большего успеха, чем Риббентроп.

Гитлер все еще оптимистично считал, что нехватка продовольствия и сырья победит Сталина. Разведка захватила русский документ, в котором перечислялись их потери на тот момент в размере 11,200,000 убитых, пропавших без вести или раненых.

7 февраля фюрер говорил: «Вы наблюдаете катастрофу неслыханных масштабов. Русские прорвались, румыны сдались, венгры даже не оказали сопротивления. Мы потеряли четыре армии в Сталинграде и вокруг него».

Рихтгофен посоветовал фельдмаршалу [Манштейну] плотнее контролировать танковые дивизии, совершать короткие, резкие вылазки — копировать тактику русских.

Кларк (4)

К 18 ноября полное истощение и нехватка боеприпасов установили затишье. Ночью треск стрелкового оружия и грохот минометов стихли, и каждая сторона начала принимать раненых. Затем, на рассвете новый ужасный звук накрыл тлеющие угли битвы в Сталинграде — громовая стрельба двух тысяч орудий Воронова на севере. Каждый немец, слышавший это, знал, что это предвещает что-то за пределами его опыта.

«Хотя русская артиллерия всегда была хороша, она не стреляла длительное время. Но тот день [19 ноября] был другим… непрерывный барабанный огонь с рассвета с криками „Катюш“ каждую минуту или около того».

Утром 19-го шум усилился выстрелами орудий Толбухина, Труфанова и Шумилова, выдвинувшихся с юга, и масштаб контрудара Красной армии, а также угроза, которую он представлял для всех немецких позиций, начали доходить до офицеров 6-й армии.

Огромный мост в Калаче, через который проходил каждый паек и каждый патрон для 6-й армии, подготовили к подрыву, и взвод саперов дежурил там весь день 23 ноября на случай, если поступит приказ о разрушении моста.

В 16:30 немцы услышали приближение танков с запада. Лейтенант вначале подумал, что это могут быть русские, но успокоился, когда в трех первых машинах узнали бронетранспортеры полковника Хорьха из 22-й танковой дивизии. Считая, что в Сталинград идут подкрепления, он приказал поднять ограждение. Бронетранспортеры остановились на мосту, из них выскочили 60 русских, которые расстреляли большую часть саперов и взяли в плен уцелевших. Они убрали подрывные заряды, и двадцать пять танков прошли по мосту и двинулись на юго-восток, где тем же вечером они встретились с 14-й отдельной танковой бригадой из 51-й армии Труфанова. Четверть миллиона немецких солдат попало в ловушку, и наступил переломный момент во Второй мировой войне.

Этот поворот фортуны на 180 градусов обусловлен рядом взаимозависимых факторов. Первый — это неоправданная самоуверенность немцев. Именно она стояла за идиотским расположением войск, когда слабейшим соединениям поручили важнейшие секторы. (Разумеется, важнейшие, если сражение станет оборонительным.) Второй — непоследовательное, сумасбродное руководство, главным образом следствие вмешательства Гитлера. Это привело к путанице в целях и в их первостепенности. И наконец, эмоциональная одержимость захвата Сталинграда, из-за чего главный удар насмерть завяз в уличных боях, а вся армия стала статично изнашиваться быстрее своего противника, к чему немцы также были хуже приспособлены.

Командующий группой армий «Центр» [Клюге] источал уныние. Он сказал Манштейну, что по последней информации из ОКХ русские ввели в бой две танковые армии, «в дополнение к большому количеству кавалерии — в целом около 30 соединений»

Это было серьезной недооценкой. К 25 ноября ОКХ опознало 143 «соединения». Этот термин означал дивизии пехоты и бригады танков и кавалерии. Мрачное упоминание генералом Клюге кавалерии — еще одно доказательство того, что на германскую армию произвело впечатление искусство, с которым русские использовали этот анахронизм на родной земле.

Стойкость и выносливость русского солдата снова недооценивались.

Русская армия теперь определенно стала сильнее германской, тогда как зимой 1941 года она добивалась только локального численного превосходства и побеждала исключительно из-за стойкости и храбрости красноармейца и его личного превосходства над немцами, когда термометр опускался до 30 градусов ниже нуля.

Настоящий кризис наступил 8 января, когда русские потребовали капитуляции 6-й армии. Но его отклонили. Обращение подписали Рокоссовский и Воронов, оно обещало «почетную сдачу… достаточное питание… заботу о раненых… офицерам оставляется личное оружие… репатриация после войны в Германию или любую другую страну».

Гитлер ежедневно контактировал с Паулюсом по рации, и командующий армией даже не думал капитулировать без разрешения фюрера. Только меньшинство солдат задумывалось о принятии предложения русских. «Мы мало верим обещаниям русских», «Что угодно, только не Сибирь», «Мы все слишком хорошо знаем Ивана — никто не знает, что он сделает после своих обещаний» [?, пару лет назад они «ничего не знали»]. Такой была типичная реакция.

[Самолеты люфтваффе летали к окруженным немцам в Сталинграде.] Многих расстреливали на месте, когда они пытались силой забраться в самолет, и их трупы оставались лежать в снегу. Как минимум два раза солдаты цеплялись за шасси или хвостовое колесо, поднимались в воздух, и через несколько минут падали и разбивались. Другие находили более изощренные способы попасть обратно в Германию.

«Я подошел к той части здания, где мужчины были тихими. Они были так сильно ранены, что были без сознания, а некоторые из них уже умерли. Я снял одного из мертвецов с носилок. Потом три раза прострелил себе левую ногу и лег. Я потерял сознание… было темно, и боль была ужасная… Я повторял себе: „Еще час, несколько часов, и потом буду в воздухе“. Прошло два дня, и кровь вокруг моей ноги замерзла, но я не осмеливался позвать на помощь… двое около меня умерли. Затем — утро радости! Они начали грузить нас…»

Но радость капрала оказалась преждевременной. Раненых забирали в головное отделение для осмотра и выдачи разрешений на эвакуацию. Там врач обнаружил пороховые ожоги на ноге и решил, что это самострел — преступление, караемое смертью на Восточном фронте. Капрал пролежал еще две недели в подвалах ГУМа в Сталинграде, прежде чем попал в плен и русские спасли ему жизнь, ампутировав ногу до бедра.

Получив отказ на свой ультиматум сдаться, 10 января русские начали наступление всеми силами. В этом аду большинство немцев, должно быть, разделяли мнение полковника Зелле: «На нас опускается могильная плита». Пошел слух, что после того, как Паулюс отклонил условия капитуляции, Жуков приказал не брать пленных, и многие подразделения сражались буквально до последнего патрона и затем совершали самоубийство. Самоубийства так распространились в последний период, что Паулюс в специальном приказе объявил их «бесчестными».

До «Цитадели»

Ирвинг (5)

Кратковременная проблема возникла из-за писем, которые выжившие [6-й армии] писали из советского плена. Гитлер приказал их уничтожить: зачем возбуждать ложные надежды среди их семей?

«Я больше никогда не хочу видеть солдат наших союзников на восточном фронте», — Гитлер ворчал Геббельсу. Когда Муссолини предложил еще семьсот тысяч человек, Гитлер презрительно сказал своим подчиненным, что нет смысла снабжать их дефицитным немецким оружием, которое они сдадут при первой же возможности. «Им даже нельзя поручить оборонительные задачи». 22 января Германия предложила Венгрии и Италии вывести свои армии с восточного фронта.

Кошмарная брешь длиной в 450 километров была почти заштопана [в марте 1943], что для Гитлера доказывало то, что у Красной армии не осталось резервов.

Гитлера не смущал всеобщий страх перед русскими «армиями», которые были лишь тенью своего названия. «Я убежден, что эти негодяи настолько слабы…», — слышали стенографисты; и «все, что у них есть против нас, — это „формирования“».

Муссолини по-прежнему хотел перемирия со Сталиным, чтобы дать возможность странам Оси бросить всю свою мощь против Британии и США, и он передал Гитлеру меморандум о возможных переговорах: учитывая неудачи Союзников в вопросах конвоев в СССР и Второго фронта, у Сталина были веские причины для недовольства, писал он.

Розенберг, при поддержке Риббентропа, Цейтцлера и Геббельса, хотел завоевать поддержку подвластных народов в борьбе со Сталиным и жаловался, что жестокость Коха и образ жизни паши несовместимы с этим. Однако Гитлер, Борман и Гиммлер защищали Коха. Гитлер сказал, что идея добровольного вовлечения русских в войну против Сталина была химерой.

Когда Риббентроп связал себя с идеей генерала Власова о русской освободительной армии, Гитлер дал ему нагоняй: «Таких политических операций не будет. Они приведут лишь к братанию нашего народа с русскими». Фельдмаршалов Клюге и Кюхлера также одернули, когда они поддержали проект Власова. Миллионы листовок сбросили над вражескими линиями, и они заявляли, что вермахт сражается только со Сталиным, а не с русским народом, и говорили о «Национальном комитете» в Смоленске, как будто это было русское правительство, готовящееся к постсталинской эпохе. Для Гитлера эта идея была безумием, как он сердито сказал Цейтцлеру.

Военные стороны проекта «русской армии» Власова жарко анализировали Гитлер, Кейтель и Цейтцлер несколько недель спустя. Гитлер не возражал против использования русских добровольцев в небоевых задачах, но он не одобрял проект Власова за исключением его пропагандистской ценности.

[Перро писал: «Немецкие политики прилагали все усилия, чтобы разжечь выгодные для них националистические настроения среди украинцев, татар, казаков и т.д.»]

Гитлер пришел к убеждению, что предвоенные чистки Сталина не разрушили Красную армию, а совсем наоборот. Введение политических комиссаров значительно повысило эффективность советской армии. Русские сплотились вокруг Сталина. Гитлер сообщил гауляйтерам, что Сталин потерял более тринадцати миллионов солдат с начала «Барбароссы».

Казалось, что Сталин обеспокоен из-за [будущего] исхода «Цитадели»: 21 июня германский посланник в Стокгольме телеграфировал, что советский дипломат А. М. Александров «хочет встретиться с господином из германской дипломатической службы, с которым он знаком»; а 1 июля в советском журнале высмеивалась теория «коллективной вины», пропагандируемая Западом против Германии, и намекалось, что рейх может даже сохранить Польшу и Судетские территории.

Кларк (5)

Знаменитый Т-34 — «лучший танк в любой армии мира вплоть до 1943 года», говорил Гудериан. Немцы все еще целиком полагались на танки моделей III и IV, первый из которых во всех отношениях, а второй во многих, были хуже русского Т-34.

Для кампании 1942 года Т-III был перевооружен 50-мм пушкой L60, которая пробивала броню Т-34 на близких и средних расстояниях. Т-IV был оснащен 75-мм пушкой L46, которая была аналогична 76-мм пушке советского танка, но он уступал Т-34 в плане подвижности.

Большинство офицеров, опрошенных комиссией [в Германии], высказались за то, чтобы скопировать Т-34 с небольшими модификациями. Неудивительно, что из-за природного тщеславия немецкие конструкторы отвергли эту идею. Было потеряно несколько драгоценных месяцев, пока готовились новые планы для тендера.

В развитии второго поколения танков можно сразу же обнаружить противоречивые личности, конфликт ведомств и нескоординированность, которые характеризовали каждую сторону нацистской военной деятельности.

Первым среди гражданских был доктор Порше, дизайнер автомобилей с доступом к Гитлеру. Нельзя отрицать, что Порше был гением [в создании автомобилей], но конструирование вооружений… это совсем другая история. Получилось бы лучше, если Гитлер проектировал бы его сам.

Крупное соединение русской кавалерии, более трех дивизий с механизированной артиллерией, пробилось между группировкой Фреттер-Пико и 17-м корпусом [в феврале 1943-го]. Двигаясь ночью, обходя по мерзлой земле разбросанные очаги немецкого сопротивления, кавалеристы возникли у Дебальцева на главной железной дороге с востока на запад, приблизительно в 60 километрах за линией фронта. Здесь они перехватили два эшелона с пополнениями для 17-го корпуса и зарубили их. Из-за присутствия русских единственным путем снабжения для всех войск на реке Миус оставалась неудобная железная дорога Таганрог — Мариуполь [см. карту выше].

Куда серьезнее было то, что сильная танковая группа, три механизированные бригады из 1-й гвардейской армии Попова, пробилась по замерзшей долине реки Кривой Торец (командир 40-го танкового корпуса, чей левый фланг защищала эта долина, уверял Манштейна, что она «непроходима») и остановилась у Красноармейского, на расстоянии танкового огня от главной железной дороги из Днепропетровска, по которой поступало горючее и боеприпасы для всей 1-й танковой армии и группировок Холлидта и Фреттер-Пико. Дивизию СС «Викинг» немедленно бросили в бой против прорыва у Красноармейского, но ее усилия не дали результатов. ОКХ оправдывалось, что эта дивизия (которая состояла из волонтеров СС из прибалтийских и североевропейских стран) «понесла такие тяжелые потери, что стало не хватать офицеров, владевших соответствующими языками».

На следующий день после падения Харькова группу армий «Юг» предупредили о «немедленном» приезде фюрера, и он прибыл в Запорожье 17 февраля в сопровождении Йодля и Цейтцлера. Тогда Гитлер ближе всего приблизился к линии фронта за всю войну.

Отряды советской кавалерии просачивались до северного берега Днепра, а в последний день пребывания Гитлера в Запорожье несколько танков Т-34 приблизились на дистанцию выстрела к аэродрому! Фюрер почти встретился с русской кавалерией под Запорожьем.

Курская битва

Кларк (6)

[Планируя наступление, немецкие] генералы доказывали, что им всегда удавалось прорвать позиции русских первым ударом; только потом, когда темп танкового наступления выдыхался на бесконечных равнинах, начинались трудности. На этот раз они ограничили свою цель — всего лишь 110 километров, менее 60 километров для каждой стороны тисков! Уж такое расстояние, конечно, могли покрыть войска, которые проходили сотни километров одним броском в предыдущих кампаниях. Огневая мощь и подвижность атакующих войск будут больше, чем в 1941 и 1942 годах, они будут более сосредоточены, их цели — скромнее. Разве хоть одна сила на земле может устоять против первого удара германской армии в большом наступлении?

В последние дни перед атакой [5 июля] немецкие танкисты были охвачены странным чувством — не столько уверенности, сколько фатализма, — если эти силы, это огромное скопление войск и техники, не смогут сломить русских, тогда ничто не сможет.

Буквально за несколько часов битвы русская пехота обнаружила, что у этих монстров [«Фердинандов» Порше] не было противопехотного вооружения. Убийственные против Т-34, грозные против стационарных артиллерийских позиций, они были беззащитны против пехоты.

Появление «Пантер» также не было таким разрушительным, как на то надеялись немцы. Начальник штаба 48-го танкового корпуса сообщает, что они «не оправдали ожиданий. Они легко загораются, бензопроводы и маслопроводы недостаточно защищены, а экипажи плохо подготовлены».

Теперь эсэсовцы встретились лицом к лицу с теми, кого они называли «недолюдьми», и, к своему ужасу, обнаружили, что они так же хорошо вооружены, так же изобретательны и так же храбры, как и они сами.

Две бригады были вооружены новыми СУ-85 — самоходными 85-мм пушками, поставленными на шасси Т-34, в качестве мобильного ответа против «Тигров» и новой пушки L70 на «Пантерах».

«На нас шла кажущаяся бесконечной масса танков противника — никогда я не испытывал такого подавляющего чувства при виде мощи и численности русских, как в тот день». Гитлер: «Эти негодяи умеют за два дня выкопать позицию, а мы не можем выдавить их оттуда».

Немцы никак не могли уяснить тот факт, что теперь им как более слабой армии придется защищаться от инициативы русских и летом, и зимой, а не чередовать наступление и оборону, как было раньше.

Оставшись победителями, русские смогли собрать и отремонтировать большую часть легко поврежденных танков к концу июля. К тому же они не испытывали проблем с запчастями, потому что они использовали в бою только один тип танка — Т-34, тогда как немцы использовали пять разных типов танков и два типа самоходных орудий. Это означает варианты шасси; а именно Т-III, Т-IV, «Пантеры», «Тигры» Порше и Хеншель. Различия в вооружении множили разновидности танков. Самоходные орудия устанавливались как на шасси Т-IV, так и на шасси «Шкода».

Ирвинг (6)

«Цитадель» началась утром 5 июля. Русские были предупреждены — снова благодаря британской дешифровке. Технические недостатки хваленого танка «Пантера» сильно мешали наступлению Манштейна [на юге Курской дуги]. Уже в первый день все «Пантеры», кроме 40, сломались.

В ставке Гитлера считали, что контрнаступление Сталина 12 июля 1943 года было последней отчаянной попыткой. Мильх, который виделся с Гитлером 13-го, успокоил свой штаб 19-го числа.

Когда Клюге заявил, что 9-я армия [на севере Курской дуги] не сможет возобновить наступление ни сейчас, ни позже, Гитлер раздраженно воскликнул: «Русские справляются со всем, а мы вообще ничем не можем!»