Великая Отечественная война: завершение дипломатии и войны
Завершение цикла статей о Второй мировой войне. Восточный фронт после Курской битвы до взятия Берлина. Перевел отрывки книг Ирвинга и Кларка.
До осени 1944-го
Кларк (1)
Похоже, что русские действительно могли выиграть эту войну сами или по крайней мере остановить немцев без всякой западной помощи. Западное участие было небольшим, а не решающим. Оно повлияло на длительность, но не на исход борьбы. Угроза и реальность «второго фронта» стали фактором уже после того, как кризис на востоке окончился.
Вильгельм Кубе, все еще увлеченный своими «блондиночками», несмотря на доносившиеся до его дворца в Минске раскаты русских орудий, однажды лег в свою постель, но вместо уютной грелки обнаружил в ней противопехотную мину [22 сентября 1943 года]. Его ноги и туловище превратились в месиво, он не прожил и получаса.
Майор Густав Кройц, артиллерийский офицер из 182-й дивизии, писал: «К концу [октября или ноября 1943-го] мы наконец получили пополнение и новые самоходные пушки (вероятно, 75-мм на шасси «Шкоды») численностью до батальона. Их обслуживали молодые юноши с несколькими офицерами и сержантами, которые участвовали в боях в Италии. Они тут же начали жаловаться на холод. Они жгли костры днем и ночью и ломали на дрова строения, которые могли еще пригодиться. Однажды я резко осудил их, и один ответил, „термометр опустился до -20°C, разве это не ненормально?“ Я ответил, что скоро он будет считать себя везунчиком, если термометр покажет -30°C, и что в январе будет и -40°C. После этого бедняга зарыдал».
Русские продолжали производить огромное количество бронетехники с минимумом вариантов. 2000 шасси Т-34 шли с заводов ежемесячно, они делились примерно поровну между обычными вариантами, Т-34/85 и самоходными орудиями СУ. Русские создали две новые противотанковые пушки — длинноствольную 100-миллиметровую и 122-миллиметровую, и теперь первую стали устанавливать на СУ вместо 85-мм пушки.
Если сравнивать танки, то «Пантера» превосходила Т-34/85, но не настолько, чтобы компенсировать свое небольшое количество. Русские добились больших успехов в создании танка «Иосиф Сталин» (ИС), на который, несмотря на его небольшой вес (47 тонн), устанавливалась новая 122-мм пушка. В ИС использовалось прежнее шасси KB, но была улучшена передняя часть корпуса и увеличена башня. Хотя он не был ровней последним моделям «Тигра», но его подвижность и небольшой вес давали ему возможность держаться вместе со всей массой наступающих танков — что часто не могли делать тяжелые германские машины, которым зачастую приходилось действовать самостоятельно. Сосредоточиваясь на конструкции пушек и производстве шасси, русские все еще ограничивались производством только двух базовых типов шасси — KB и Т-34 — отличное положение дел, которое продолжалось до конца войны.
Русские предпочитали сами производить свое вооружение, которое почти всегда было лучше того, что предлагали им западные союзники.
[Зимой] немцев остановила река «шириной восемь и глубиной два метра. Уцелевшие артиллерийские расчеты бросились в воду с плававшими в ней льдинами. Берега реки были крутыми, лошади тонули. Люди надеялись переплыть реку. Но едва они выбирались на другой берег, как сразу превращались в глыбы льда с примерзшей к телу одеждой. Некоторые падали замертво. Большинство солдат решили плыть без одежды. Они пытались перебросить свои вещи через реку, но часто их одежда попадала в поток. Вскоре сотни голых и красных солдат заполнили берег. Многие солдаты не умели плавать. Обезумившие от приближения русских танков, которые спускались и стреляли по ним, они бросались в ледяную воду. Некоторые выжили, держась за деревья, которые успели срубить, но сотни — утонули. Под огнем танков тысячи полуодетых и голых солдат, с которых стекала ледяная вода, бежали по снегу к далеким домам Лысянки».
[Гудериана начальником генерального штаба] назначил Гитлер, поведение которого менее чем через сутки после покушения [20 июля 1944-го] было «удивительно спокойным». После их встречи Гудериан перешел в здание ОКХ в Растенбурге и увидел, что положение противоречит всем прусским понятиям о порядке: «Здание было совершенно пустым. Меня никто не встретил. Заглянув в разные комнаты, я наткнулся на спящего рядового. Затем я попытался связаться по телефону с группами армий, чтобы выяснить обстановку на фронте. В кабинете начальника штаба было три телефона, но нельзя было узнать их цель. Я поднял трубку ближайшего. Ответил женский голос. Когда я назвал себя, она взвизгнула и бросила трубку…» Это было зловещим началом последнего периода упадка вермахта.
Русское наступление исчерпало свои силы. Когда Бур-Комаровский призвал поляков к оружию, правое крыло русских в Прибалтике мощно контратаковали из Восточной Пруссии и Курляндии. Русским пришлось уступить Тукумс [21 августа] и Митаву (Елгаву), и к ним пришлось направить подкрепления, сняв их с центра. Трудности в организации снабжения, измотанность людей и износ машин привели к остановке русских войск на Висле.
Многие считают, что русские намеренно приостановили свое наступление, чтобы немцы за них ликвидировали Армию Крайова, но это, скорее, приписывание мотивов (которые могли быть) обстоятельствам, которые сложились в основном случайно.
Ирвинг (1)
Возможные попытки мира со Сталиным. В августе 1943 года Риббентроп снова прощупывал почву насчет мира с русскими. Он отправил Рудольфа Ликуса в Стокгольм, чтобы узнать возможные условия Сталина. В середине августа он приказал доктору Петеру Клейсту возобновить свои связи с бизнесменом в Стокгольме, Эдгаром Клаусом. Клаус утверждал, что бывший русский посол в Берлине Владимир Деканозов приедет 12 сентября, чтобы встретиться с немецким переговорщиком; Клейст сообщил об этом Риббентропу в «Волчьем логове» 10-го числа.
На этот раз Гитлер оказался более восприимчивым [к миру]. Но ночью он изменил свое мнение. Он больше симпатизировал британцам, чем Сталину; Гитлер решил подождать военного поражения Союзников, которое, по расчетам Гитлера, всегда должно предшествовать секретному предложению о перемирии.
К удивлению Риббентропа, Гитлер также сказал Муссолини [в середине сентября], что он планирует договориться со Сталиным. Но на следующий день он снова передумал.
Гитлер сказал: «Черчиллем движет ненависть, а не здравый смысл». Гитлер предпочел бы иметь дело со Сталиным — но Сталин не мог предоставить Гитлеру то, что он требовал на востоке. Шелленберг позже записал: «Фюрер даже размышлял вслух о том, что Сталин — единственный, кого он уважает [из лидеров Союзников]».
Гитлер надеялся, что армия Сталина не продержится долго. «Мы не должны думать о ней как о каком-то средневековом гиганте, который становится сильнее каждый раз, когда падает на землю», — упрекал он своих генералов. «Однажды ее сила должна иссякнуть».
Геббельс писал [в начале ноября]: «Когда же это закончится! Такие резервы СССР мы не воображали даже в своих самых пессимистических оценках».
[В начале 1944 года] на русском фронте Гитлер фанатично цеплялся за свою веру в то, что военная мощь Сталина слабеет. Отныне немецкий солдат должен сражаться там, где стоит, держаться до тех пор, пока неизбежный разрыв между Востоком и Западом не спасет его: такова была стратегия Гитлера.
Эрих Кох добился, казалось бы, невозможного: он превратил сорок миллионов человек, приветствовавших немецких захватчиков как освободителей, в угрюмый, возмущенный народ, партизан лесов и болот. Кох говорил о неполноценности славян так настойчиво, что «даже худшая, намеренная, оплаченная врагом политика вряд ли могла бы навредить сильнее».
Инстинкт и интуиция, эти два коварных источника утешения для фюрера, уверяли его, что Красная армия почти истощена; он сказал это Эвальду фон Клейсту 30 марта, когда уволенный командующий группой армий посоветовал ему заключить мир со Сталиным.
Русское наступление 22 июня началось обманчиво мягко.
Двадцать два генерала армии из группы армий «Центр» сдались в советский плен за вторую половину июля.
23 августа румынское радио передало обращение короля Михая: «Румынское правительство приняло перемирие, предложенное Россией». [Гитлеру сообщили:] «Это не путч, устроенный придворной камарильей, а хорошо спланированный государственный переворот сверху при полной поддержке армии и народа». Не нашлось ни одного румынского генерала, симпатизирующего нацистской Германии.
Используя бомбардировки как предлог, румыны объявили войну Германии 25-го числа. С теперь уже враждебными румынами в тылу, группа армий Фриснера пала; шестнадцать германских дивизий были уничтожены. Финляндия и Болгария содрогнулись; из Венгрии доносились звуки надвигающегося землетрясения.
30 августа Риббентроп представил меморандум с просьбой предоставить ему полномочия на поиск мира. Но Гитлер ждал, когда разногласия между Востоком и Западом наконец приведут русских к открытому конфликту с их союзниками.
В конце августа из Японии до Гитлера дошли громкие и недвусмысленные намеки, что Сталин не хочет уничтожать Германию, поскольку России понадобятся все промышленные знания Германии в предстоящем конфликте с Западом. «Сталин, очевидно, готов заключить мирный договор даже с национал-социалистической Германией под руководством Адольфа Гитлера», — говорилось в телеграмме из Токио. Поэтому советское наступление остановилось у границ России 1940 года, и поэтому Сталин не подражал устрашающим бомбардировкам немецких городов своих западных союзников.
Два японских офицера из адмиралтейства сообщили германскому военно-морскому атташе о предполагаемых взглядах Сталина 25 августа; телеграмма посла Генриха Георга Штамера из Токио, сообщающая об этом, достигла поезда Риббентропа 26 августа. Вероятно, это было связано с недавним возвращением советского посла Якова Малика в Токио из Москвы. Несколько дней спустя министр иностранных дел Японии Мамору Сигэмицу посетил Штамера по тому же вопросу. Наконец, 4 сентября посол Осима прибыл из Берлина в «Волчье логово», чтобы напрямую передать те же предложения Гитлеру. Гитлер, однако, нарисовал оптимистичную картину стратегического положения Германии и подчеркнул, что пока нет никаких признаков того, что Сталин хочет мира. Гитлер попросил японцев воздержаться от любых шагов.
[В середине сентября 1944 года] Гитлер сообщил генералам, что русские прощупывают возможность мира с Германией. На этот раз Гитлер разрешил своему министру ответить, но русский посредник так и не появился.
Конец 1944 года
Ирвинг (2)
Рейхсфюрер [Гиммлер] начал переговоры с посредниками Союзников об альтернативном способе избавления от евреев — обменивая их на товары или иностранную валюту; 20 июля Риббентроп сообщил Эдмунду Веезенмайеру, своему представителю в Будапеште, что Союзники отклонили предложение о бартере.
Медикаменты — лекарства, сыворотки, бинты, обезболивающие и анестезирующие средства — были редкими или даже недоступными, так как фабрики были уничтожены. Свирепствовали эпидемии, разносимые вшами и крысами, копошащимися в заполненных трупами щелях разрушенных городов.
Общая стратегия Гитлера в сентябре 1944 года исходила из утешительного убеждения в том, что, переварив Румынию, Красная армия повернет на юг, чтобы осуществить исторические амбиции России в Дарданеллах — и достичь Балкан раньше Британии и США. Русское наступление оттуда на север в венгерскую низменность, доказало ложность предположения Гитлера.
На восточном фронте Гитлер давно потерял инициативу перед лицом ошеломляющего превосходства русских.
Гитлер считал, что свидетельства подтверждают его ожидания, что однажды западные Союзники повернутся против Москвы.
[В ноябре] Гитлер пытался прочесть мысли Сталина.
В союзе врагов [Гитлера] появились тонкие трещины. Сталин дал британским и американским военным делегациям сутки, чтобы убраться из Болгарии. Его вторжение в Румынию и Болгарию нарушало Тегеранские соглашения 1943 года, что немцы знали от Цицерона [Эльяса Базны]. Аннексия Сталиным восточной Польши возмущала Лондон и Вашингтон.
10 октября Гиммлер показал Гитлеру явный намек на мирные желания Сталина. Примерно в это же время Зоннляйтнер спросил Гитлера, может ли Риббентроп теперь ответить на мирные намерения мадам Коллонтай, советского посла в Стокгольме. Германо-советское перемирие даже сейчас было мечтой Риббентропа.
Гитлер возражал против любого знака, который можно истолковать как слабость. Зоннляйтнер использовал все логические аргументы, имевшиеся в его распоряжении. Наконец, Гитлер согласился на его просьбу.
В Британии министр иностранных дел Энтони Иден признал в парламенте, что отношения со Сталиным были напряженными. В Иране британские и американские нефтяные интересы уже спровоцировали правительственный кризис из-за их спора с российскими нефтяными интересами. В Греции правительство, назначенное британским военным командующим, распустило коммунистические партизанские отряды.
В то же время немецкая разведка доложила о появлении русских танков на границе Болгарии с Турцией, всего в 150 километрах от вожделенных Дарданелл.
Палец Гитлера, должно быть, указал на северную Турцию [на карте]: «Определенно, русский (Сталин) нападет именно там… А когда находишься на одном берегу Дарданелл, там не остановишься… Водный путь можно использовать, только контролируя оба берега. Так что ему придется захватить и вторую часть». Гитлер логично подытожил: «И это обрушит все здание… Я считаю, британцы выжидают, потому что на карту поставлены жизненно важные интересы».
Он сказал, что никогда в истории такие разнородные коалиции, подобные существующей между Востоком и Западом в 1944 году, не просуществовали долго. Враждебные страны уже вцепились друг другу в глотки.
Вопреки мнению всех своих генералов, Гитлер был уверен, что Сталин подождет, пока Германия и Союзники не исчерпают свои резервы на западе, так же как он тщетно ждал в 1940 году. Гитлер оказался прав, и он также смог три месяца скрывать от противника свои намерения в Арденнах.
Наступлением на Восточную Пруссию и Силезию Сталин мог бы немедленно помочь своим западным союзникам. Он этого не сделал. До Гитлера дошли сообщения об открытой войне в Греции между просталинскими элементами и британскими войсками. Разведка доложила Гитлеру, что Сталин выдвинул много политических требований за начало своего большого наступления.
Союзники требовали [от Германии] безоговорочной капитуляции, но Сталин не разделял их терзаний. Гитлер узнал, что Сталин готов договориться с ним до начала своего нового наступления. Однако Гитлер хотел сдаваться не больше, чем Сталин в 1941 году. Когда Риббентроп храбро предложил вылететь с семьей в Москву, Гитлер умолял его: «Риббентроп, не становись вторым Рудольфом Гессом!»
23 мая 1945 года Мильх сказал: «Хевель рассказал мне, что Сталин предлагал переговоры за четырнадцать дней до русского наступления на Висле».
Русское наступление [в Венгрии] началось 20 декабря. К 24-му Будапешт был окружен.
Кларк (2)
Новые взгляды начали развиваться в средних эшелонах нацистского руководства, и особенно в СС, под тенью поражения и возмездия. Ликующий furor teutonicus первых лет войны, обожествление германского насилия, были спешно загорожены новым фасадом «защитников западной культуры».
После войны бывший генерал-полковник СС Хауссер заявил: «Ваффен-СС были армией НАТО в прототипе, в идеале».
[Перро писал: «Против России воюет легион французских добровольцев, где бок о бок сражаются наемники за деньги и глупые волонтеры, уверенные, что защищают в России честь Франции, которую несколько поспешно завернули в знамя со свастикой».]
«Исход войны решается, когда одна сторона признает, что ее нельзя выиграть». Гитлер сформулировал афоризм, который стал принципом новой стратегии «двух фронтов» зимой 1944/45 года. «Никогда в истории не было такого союза, как коалиция наших врагов, составленная из таких разных элементов, с такими разными целями… Капиталистические государства, с одной стороны; марксистские государства — с другой. С одной стороны, умирающая империя, Британия; с другой стороны, колония, желающая овладеть ее наследством, — Соединенные Штаты. Каждый участник вошел в эту коалицию с надеждой осуществить собственные политические цели…»
Гитлер считал, что лучше всего внезапно жестоко ударить по одной стороне и лишить ее воли продолжать эту бесконечную борьбу. В ближайший удобный момент силы должны быть брошены против англосаксов, потому что, по мнению Гитлера, они были слабее морально и физически, и неожиданный разгром «приведет их в чувство».
Восточный фронт, между Карпатами и Балтийским морем, почти не сдвинулся с августа до конца 1944 года. Почему? Почему русские остановились, когда еще одно мощное наступление могло бы (как это произошло позднее) привести их к окраинам Берлина? Русские могли бы закончить войну в 1944 году.
Ни один западный государственный деятель не мог соперничать с ледяным реализмом Сталина. Рузвельт писал Черчиллю: «Я думаю, что могу лично договариваться со Сталиным… он на дух не выносит людей из вашей верхушки. Он думает, что я лучше, и, надеюсь, будет продолжать так думать».
Власов читал лекции германским офицерам о том, как правильно обращаться с русскими, и вся аудитория (к ужасу Гиммлера) «повесила головы от стыда».
Личный секретарь Риббентропа Маргарет Бланк рассказала в Нюрнберге, как министр иностранных дел [зимой 1944 года] лично выбрал своего сотрудника, господина Биргера, для обращения к испанскому послу в Швейцарии. Министр попросил его «узнать о возможности понимания, хотя бы временного характера» с Западом.
Начало 1945-го
Кларк (3)
[Чтобы нормально делать свою работу] Гудериан направил свои усилия по традиционным каналам прусского масонства.
Когда Гудериан представил уточненную оценку численности русских [в январе 1945-го], Гитлер объявил, что она «совершенно идиотская» и все это «втирание очков». Германские оценки были немного завышены, когда говорили о 225 дивизиях. В действительности у русских было 180 стрелковых дивизий с 4 танковыми армиями по 1200 танков в каждой и дополнительно 23 отдельные танковые бригады.
Русские полностью усвоили методы [танкового] прорыва, с которым они столкнулись, а затем использовали сами под Курском, и их бригады действовали как независимые части численностью до трехсот Т-34 (Т-34/85 в гвардейских танковых армиях), расходясь вокруг тяжелого ядра 30-40 медленных ИС со своими длинноствольными 122-мм пушками.
Сердцем клина был грозный Т-34. В отличие от других армий, здесь одну машину использовали всегда и везде: в разведке, в качестве артиллерийского орудия, закопанной в землю в виде дота, буксирующей, давящей, расчищающей, перевозящей пехоту или боеприпасы. Это грубое, тесное, плохо вентилируемое, но невероятно прочное и надежное творение войны выступало во множестве ролей. Немногие первые танки, так встревожившие немцев под Москвой в 1941 году, дали бесчисленное потомство. За один 1944 год было произведено более 22 тысяч этих танков. Использование одного типа машины для выполнения столь разных задач давало много преимуществ, которые более чем компенсировали потери и затраты в отдельных случаях. Проблемы снабжения русские свели только к двум статьям — горючее для 12-цилиндрового дизельного двигателя Т-34 и боеприпасы для его 76-мм пушки. Если машина ломалась, с нее снимали все годные части и бросали ее; тот же способ действий применялся и по отношению к грузовикам.
Несмотря на варварство и ужасы, первый удар советской армии по Германии не шел ни в какое сравнение с поведением нацистов в Польше в 1939 году и в СССР в 1941-м. Зверства «Мертвой головы» СС выражали тщательно разработанную политику террора, «оправдываемого» непродуманными расовыми теориями, и воплощались с извращенным, садистским удовольствием. Жестокости русских были не столько намеренными, сколько случайными. Там, где ослабление дисциплины вредило боеспособности, советская военная полиция карала виновных. Советские солдаты были простыми людьми, воспитанными в духе ненависти к врагу, сформированными годами лишений и физической опасности. У многих из них имелись весомые личные причины, чтобы мстить немцам. Они обрушились на Германию как закаленные воины на распадающуюся цивилизацию. Этим обликом войны когда-то восхищались многие немцы. Теперь война ударила по стране, в которой ее так долго облекали в героические одежды и так редко чувствовали на себе. Едва ли от [немцев] можно было ожидать, что они поймут и оценят иронию возмездия.
Двухдневное затишье в секторе было результатом молниеносного переподчинения войск, которыми теперь так умело пользовались русские. После их соединения у Грауденца, Жуков передал командование района восточнее верхней Вислы Рокоссовскому.
Надлежащая штабная работа и объективная оценка разведывательных данных позволила бы немцам установить два факта. Во-первых, что наступлением руководит Рокоссовский, а не Жуков; во-вторых, что оно не продолжает двигаться на запад в Померанию, а бьет на север, чтобы блокировать немецкие силы в Восточной Пруссии. Но в этот решающий день 27 января офицеры СС на ключевых постах в штабе группы армий в спешке и смятении неслись по дороге от Диршау к Орденсбургу Крёссинзе. Обстановка отнюдь не способствовала размышлениям и анализу. В результате, когда ночью Гиммлеру доложили о глубине наступления русских, он приказал эвакуировать всю позицию от Торна до Мариенвердера. Сильный северный «якорь» — позицию на нижней Висле — сдали из-за воображаемой угрозы, ибо русское наступление не было направлено против фронта группы армий «Висла», а шло параллельно ему.
Вскоре Гитлер полностью потерял самообладание. Гудериан писал, как после каждой вспышки гнева «Гитлер начинал вышагивать по краю ковра, затем внезапно останавливался передо мной и начинал выкрикивать мне в лицо свои обвинения». В таком духе совещание шло еще два часа. Никто не говорил, кроме Гудериана, который «твердо решил, что не позволит уничтожить свою невозмутимость и просто будет повторять свои главные требования снова и снова. Это он и делал с ледяным упорством».
Вдруг Гитлер неожиданно остановился перед «национальным вождем» и сказал ему: «Ну, Гиммлер, генерал Венк прибудет в ваш штаб вечером и будет руководить наступлением». Потом он подошел к Венку и сказал ему, что тот должен немедленно прибыть в штаб группы армий. Вернувшись на свое обычное место, Гитлер взял Гудериана под руку и сказал: «Генеральный штаб сегодня одержал победу» — и улыбнулся «своей самой чарующей улыбкой».
Такой разговор произошел вечером 27 января. Гитлер: «Вы думаете, что англичане с энтузиазмом относятся ко всем успехам русских?»
Йодль: «Нет, конечно нет. У них были совершенно другие планы».
Геринг: «Они вступили в войну для того, чтобы не дать нам идти на Восток; но не для того, чтобы Восток пришел к Атлантике… Если [наступление русских в Германии] будет продолжаться, через несколько дней мы получим телеграмму».
Ирвинг (3)
Столкнувшись теперь с советским вторжением, Гитлер скептически одобрил первые осторожные прощупывания Риббентропом западных стран. Они все еще могли вбить клин во вражеский альянс: источники настоятельно предполагали, что он разваливается. Рузвельт и Черчилль не приняли марионеточное правительство «Люблинский комитет» и предложенные Сталиным границы для Польши; в конце концов, Британия стала воевать за целостность Польши в 1939 году. «Должны быть люди в Британии, которые понимают, что они разрушают!» — раздраженно сказал Гитлер своим адъютантам.
Поскольку его наступление в Арденнах все еще доставляло проблем Союзникам, Гитлер уполномочил Риббентропа 2 января составить предложения для западных правительств. К 19-му, когда Риббентроп принес ему документ, политический климат казался еще более благоприятным; Лондон и Вашингтон, несомненно, не радовались колоссальному наступлению Красной армии.
В документе предлагалось, что Германия сохранит свои национальные границы, но откажется от экономической автаркии и амбиций по гегемонии в Европе; свобода вероисповедания будет восстановлена, а евреев переселят [из Германии]. Заявлялось, что предложение отражает точку зрения «авторитетных источников в Берлине, включая министра иностранных дел». Гитлер одобрил его. Риббентроп подписал его и отправил доктора Вернера фон Шмидена, имевшего выдающийся опыт работы в Лиге Наций, в Швейцарию, чтобы связаться с Алленом Даллесом и равным британским чиновником. Теперь им оставалось только ждать ответа.
Гитлер все еще ожидал [повторения] Семилетней войны. Одно утешало Гитлера: переполох, который советская лавина должна вызывать в Лондоне и Вашингтоне.
27 января Гитлер размышлял: «Думаете, британцам нравится развитие событий в России?» «Определенно нет, они хотели совсем другого», — ответил Йодль. Геринг поддержал: «Они, конечно, никогда не хотели, чтобы мы твердо защищались на западе и позволяли русским завоевывать Германию. Если так пойдет и дальше, через несколько дней мы получим телеграмму… Они отправились на войну, чтобы остановить наше продвижение на восток — а не для того, чтобы восток дошел до Атлантики!»
[7 февраля Карл] Вольф описал, что «западные Союзники показывают все более конкретные мирные намерения через Швейцарию». Вольф начал секретные переговоры с тем же Даллесом, с которым фон Шмиден должен был установить контакт в Швейцарии.
От западных держав не поступало никаких известий — никакой «телеграммы».
Конец
Ирвинг (4)
«Гонка» между Востоком и Западом до Берлина убедила Гитлера, что два полушария будут через несколько месяцев воевать друг с другом. До самых последних дней его жизни разведка подпитывала его убеждения свидетельствами грядущего конфликта.
Его министры без разрешения пытались говорить о мире с врагом. Риббентроп отправил Фрица Гессе в Стокгольм, и когда шведская пресса разоблачила миссию Гессе 15 марта — Риббентроп получил серьезный нагоняй от Гитлера. Несколько дней спустя Риббентроп снова отправил Вернера фон Шмидена в Швейцарию и консула Эйтеля Мёлльхаузена в Мадрид, чтобы добиться условий прекращения «ужасных бомбардировок и резни». Гитлер остановил все подобные усилия.
Генерал Коллер записал: «Фюрер категорически запрещает Герингу использовать свои обширные контакты за рубежом… Снова и снова Риббентроп предлагает фюреру новые возможности [для мира], но тот их просто отклоняет».
Геббельс описал, как Германия осторожно заговорила о мире. Русские и американцы отреагировали положительно, но британцы сразу отказались.
Фриц Гессе отправился в Швецию 17 февраля с мирными предложениями Риббентропа; но 15 марта шведский журналист выдал их в статье. Риббентроп также отправил епископа Хекеля — директора иностранного отдела Немецкой евангелической церкви — в Стокгольм в марте 1945 года, чтобы открыть церковные каналы в Лондон.
Гитлер считал, что [русское] наращивание сил перед Берлином было лишь уловкой, и что настоящий удар сначала придется на Прагу. Сталин, несомненно, собирался захватить важный чешский промышленный регион до прибытия американцев. Гитлер упрекал генерала Гудериана: «Русские не будут такими глупыми, как мы. Нас ослепила наша близость к Москве».
Гитлер приказал генеральному штабу обеспечить район Берлина логистикой, чтобы продержаться двадцать дней, если город будет окружен. Если к тому времени между Сталиным и американцами не разразится открытый конфликт, Гитлер поймет, что его ставка провалилась.
Следующие две недели Гитлер повторял убеждение, которое поддерживало его: «Возможно, Британия и США в конце концов смогут убедиться, что только один человек способен остановить большевистского колосса, и это я».
Британцы были ослеплены своей ненавистью, но американцы внезапно оказались более сговорчивыми. Ночью 17 апреля генерал СС Герман Фегелейн — представитель Гиммлера — сообщил Гитлеру, что секретные переговоры между генералом СС Карлом Вольфом и Алленом Даллесом в Швейцарии привели к проекту условий сепаратного перемирия на итальянском фронте. Таким образом, вражеский альянс может разделиться. Гитлер поздравил Вольфа, но [потом] оптимистично рассуждал: «Я хочу, чтобы фронт продержался еще восемь недель. Я жду, когда Восток и Запад поссорятся».
Кальтенбруннер утверждал 21 июня 1945 года, что просил у Гитлера разрешения связаться с западными Союзниками: «Гитлер ответил, что „естественно, к таким мнениям нужно прислушиваться“».
[20 апреля] представитель Риббентропа сказал: «Мой фюрер, последняя минута вот-вот пробьет! Если вы еще планируете чего-то добиться политическими средствами, то сейчас самое время!» Изнуренный Гитлер ответил: «Когда я умру, у вас будет более чем достаточно политических дел».
Днем [21 апреля] Гитлер начал планировать последнюю попытку заткнуть брешь, пробитую на фронте Хейнрици к северо-востоку от Берлина. Временная боевая группа под командованием генерала СС Феликса Штайнера должна была ночью продвинуться на юг от Эберсвальде до Вернойхена; если Штайнеру это удастся, передовые силы Жукова к северу от Берлина будут отрезаны. Гитлер отдал приказ Штайнеру около пяти часов вечера.
Какие приказы Хейнрици отдал Штайнеру, мы не знаем. Но атаковать фланг Жукова разношерстным сборищем деморализованных, плохо вооруженных войск означало напрашиваться на неприятности. Поэтому Штайнер ничего не сделал.
Военное совещание 22 апреля началось, как обычно, около трех часов дня. Гитлер спросил об операции, о которой, очевидно, он думал всю ночь — контратаке Штайнера на севере. Руководство СС заверило его, что атака началась; однако в течение часа генерал Коллер позвонил и сообщил, что Штайнер еще не начал свою атаку. Это предательство и обман, да еще от СС, потрясли Гитлера до глубины души. Бездеятельность генерала СС стала последней каплей для Гитлера после фиаско Зеппа Дитриха в Венгрии. В тесном бункере фюрер, очевидно, перенес нервный срыв.
Кларк (4)
На земле Германии, которая долго избегала возмездия за грехи своих сыновей, теперь разыгрывались сцены, ужас которых напоминал о Тридцатилетней войне и которые, казалось, сошли с набросков Гойи.
Изнасилования, грабежи и случайное разрушение катились с наступающей русской волной. Для советских солдат убийство не было самоцелью. У немцев кровожадность превратилась во все разъедающий порок, который, уничтожив так много покоренных людей, теперь начал быстро разъедать саму «расу господ». Солдаты фольксштурма, спешившие к Одеру, теперь видели, как под искореженными балками взорванных мостов болтались тела их бывших боевых товарищей, которых, как «изменников», вешали специальные военные суды, которые рыскали в районе боевых действий, выносили приговоры и тут же приводили их в исполнение. В Данциге на аллее Гинденбурга каждое дерево было превращено в виселицу, и повешенные солдаты болтались с плакатами на груди: «Я вишу здесь, потому что самовольно бросил свой пост».
Многие из «дезертиров» были школьниками, которые на несколько часов отлучились из части, чтобы с гордостью показаться перед родителями в новой форме. Но никто не прислушивался к их оправданиям в этой атмосфере, где «было расовым долгом, согласно тевтонской традиции, истреблять даже родственников тех, кто сдался врагу, не будучи раненным».
В Цоссене, отмечал Гудериан, семьи дезертиров были не единственными немцами, подлежавшими «истреблению» страшной весной 1945 года. Опасность угрожала дельцам черного рынка, распространителям слухов, тем, кто скрывал запасы продовольствия, приезжим с неудовлетворительными документами, и даже людям, сменившим местожительство без разрешения гауляйтера.
Без сомнения, даже на этой последней стадии войны девять из десяти немцев все еще любили и почитали Гитлера
Новая САУ «Ягдтигр» со 122-мм пушкой и приборами ночного видения намного превосходила всё, чем располагала НАТО в первые 18 лет своего существования.
После окончания праздничного приема [в день рождения] будущее Гитлера или, скорее, его решение о будущем стало зависеть от судьбы «наступления Штайнера», назначенного на 22 апреля.
Штаб Штайнера утратил связь с большей частью подчиненных войск, у него не было артиллерии, не было контакта с люфтваффе, и к тому же он получал противоречивые приказы от Хейнрици и Дёница в дополнение к приказам из бункера фюрера. Неудивительно, что «наступление Штайнера» так и не осуществилось. Разобщенные донесения от разных частей показывали постепенное, необратимое размывание фронта вокруг Берлина.
С осознанием того, что день прошел, а его приказы — самые важные последние приказы, — не были выполнены, Гитлер впал в приступ ярости. По всем воспоминаниям, сцена, устроенная в конце этого дня на совещании, заставила побледнеть все предшествующие беснования Гитлера. В течение трех часов присутствующие дрожали, а когда, наконец, их распустили, это оказалось навсегда.
Чуйкову, герою Сталинграда, судьба припасла особую награду. Не назначение главнокомандующим, хотя им он станет в свое время, а особую роль, которую он сыграл 1 мая 1945 года. Именно Чуйков, специалист по уличному бою, и его 8-я гвардейская армия (прежняя 62-я армия в битве на Волге) возглавили наступление на Берлин. В этот день к нему подошел генерал Кребс, который еще с тремя офицерами выбрался из бункера под белым флагом, чтобы вести переговоры о капитуляции.
Кребс немного говорил по-русски и на каком-то этапе своей карьеры даже «обнимался» со Сталиным, он был тем, кто всегда «ловко остается в живых». Он нагло попытался заговорить с Чуйковым на равных и начал разговор с общих тем: «Сегодня первое мая, великий праздник для обеих наших наций…»
Семь миллионов русских погибло, половина России была опустошена, каждый день появлялись новые свидетельства зверств, которые творили немцы над советскими военнопленными и мирными людьми… И все же ответ Чуйкова был образцом сдержанности, доказательством хладнокровия и саркастического юмора этого человека. Он сказал: «У нас сегодня великий праздник. А как там у вас — трудно сказать».