The Hollow Feast

Северо-Восток Бразилии 1912.07.17

Эрманно подкидывал сухие ветки в разгорающийся костер. Он пылко обсуждал что-то о диких племенах Бразилии вместе с другим напарником, Себастьяном:

— Я слышал что это племя ест блять людей!
— И ты веришь в это? Ебло.

Эрнст вздохнул с явным недовольством от того какой шум они развели:
— А какая разница?
— В смысле, сука, какая разница? — Эрманно взглянул на Эрнста с непониманием, скорее даже с отвращением к его безразличию
— Человек может съесть человека. Может просто убить его. Может повесить на площади. Может оставить умирать в канаве. Но почему-то из всего вышеперечисленного тебе не нравится именно первый вариант.
— Нет, ну. Я понимаю, человек может есть мясо там коровы, кабана, свиней, но люди же не дичь! Господи нахуй… Почему мне вообще надо это объяснять!

Жоан, четвертый из всех компании, прыснул от смеха в кулак, смотря на бурную реакцию Эрмано:
— Нет, мне кажется Эрнст прав. Тем более ты даже не знаешь правдивы ли эти слухи. Если хочется чего-то попугаться, лучше на небо посмотри. — на небосводе уже собирались густые, темно-серые тучи, предвещающие ливневую погоду.

Эрмано нахмурился, почти комично отвернувшись от своих троих друзей:
— Ты это говоришь просто, чтоб меня позлить! Знаю я вас… Не хотите – не верьте!

Шутки над Эрмано продолжались еще какое-то время. После того как мужчины приготовили себе перекус, немного отдохнули, они двинулись дальше. Скоро вечер, станет холоднее и надо найти место для ночевки. Они сели на своих лошадей и поехали дальше.

К вечеру отряд остановился у небольшой деревни. Эрнст сразу заметил, что здесь слишком тихо. Не так, как в лесу перед нападением. Просто тихо. Несколько домов стояли вдоль дороги. У одного из них висело белье. У другого на крыльце сидела старуха и чистила ножом корень маниоки. Она подняла голову, посмотрела на всадников и снова опустила глаза.

Эрмано спешился первым, погладив свою лошадь по гриве:

— Здесь ночевать будем?

Эрнст посмотрел на небо. Тучи продолжали собираться с востока.

— Если хозяева пустят.

Они нашли место в одном из домов на окраине. За небольшую плату им разрешили переночевать в сарае. Хозяин долго разговаривал с Эрмано. Эрнст не вслушивался. Он снял с себя ремень, положил револьвер рядом и сел на перевернутый ящик. Потом услышал одно слово.

“Cangaceiro”

Эрнст поднял глаза. Хозяин говорил быстро, показывая куда-то за деревню. Эрмано несколько раз кивнул. Когда мужчина ушел, Эрнст спросил:

— Ну, что?
— Говорит, недавно здесь проходили люди из банды. Они… оставили после себя кое-что неприятное.
— Что именно?
— Не знаю. Пойдем посмотрим.

Эрнст поднялся с ящика, застегнул ремень и проверил револьвер, остальные тоже проверили оружие и выдвинулись в путь. До места они дошли уже почти в темноте. За последними домами начиналась дорога, уходившая в лес. Дождь так и не начался, но воздух стал тяжелым. Вдали гремел гром.

Следы они нашли быстро. Сначала кровь на дороге. Потом разбросанные вещи. А уже за деревьями тело.Мужчина лежал на спине, привязанный к стволу. На груди глубокими порезами было выведено что-то похожее на знак. Себастьян тихо выругался, Жоан отвернулся, Эрмано несколько секунд молчал, выругался на испанском и спросил:

— Думаете, это они сделали?
— Похоже. — Жоан сказал это с некоторым омерзением.

Не смотря на то, что они занимались этим вместе уже около года, Жоан все еще не мог избавиться от чувства жалости к убитым бандитами людям. Себастьян подошел к Эрмано, опустив руку ему на плечо, с усмешкой сказав:

— Не волнуйся, Эрмано, это явно не то племя, которое ест своих врагов.

Эрмано нахмурился.

— Что? Тебе, блять, шуточки все!
— Нет конечно. Но это явно послание. Его оставили так, чтобы другие нашли.

Жоан оглядел труп.

— И что они хотели этим сказать?

Эрнст пожал плечами.

— Видимо, показать что они могут. Простое запугивание.

Никто больше ничего не сказал. Они вернулись в деревню. Обговорили всю ситуацию с жителем этого места.

На следующее утро их уже не было. Они шли по лесу. Впереди были лишь стволы деревьев, густая листва и высокие травы. Они не кончались уже долгое время, хотя по карте уже должны были выйти к проселочной дороге. Сначала они думали, что просто сбились с дороги. Потом поняли, что никакой дороги для них больше нет. Лес вокруг был одинаковым во всех направлениях.

Через день они еще шутили. Через два уже перестали. На третий день закончилась большая часть воды, но это была меньшая из проблем, еды становилось все меньше и меньше. Группа старалась экономить продовольствие, есть по минимуму, иногда откровенно голодать.

Они пытались охотиться. Не получилось.

Поставили силки. Пусто.

Стреляли в птиц. Однажды Жоан попал. Этого хватило всего на один прием пищи.
Пришлось съесть лошадей. По Эрмано этого ударило сильнее всего, он очень любил свою животину. Но голод был сильнее.

Они перестали считать сколько ходят в этих джунглях. Жоан упал от слабости. Эрмано помог ему подняться, потряс за плечо:

— Ты как?
— Нормально.

Он попробовал сделать шаг. Не смог. Эрнст посмотрел на него. В его взгляде было что-то хищническое. Он приказал Жоану:

— Садись.
— Я могу идти.
— Нет, садись.

Жоан сел прямо на землю. Эрмано достал флягу, в которой оставалось немного свежей, не дождевой воды. Посмотрел внутрь. Потом протянул Жоану с обеспокоенным взглядом:

— Пей.

Жоан покачал головой.

— Сам пей.
— Пей.
— Я сказал нет!

Эрмано посмотрел на Эрнста и Себастьяна. Эрнст ничего не сказал. Вечером они развели маленький костер, сухих дров было мало. Жоан лежал рядом. Дышал тяжело. Иногда открывал глаза, но уже почти не разговаривал. Эрнст сидел напротив и смотрел на огонь. Эрмано зажмурился и тихо спросил:

— Он доживет до утра?

Эрнст долго не отвечал.

— Не знаю.
— Ты знаешь…

Эрнст посмотрел на Жоана.

— Нет. Не доживет.

Ночью никто не спал, а когда рассвело, Жоан уже не дышал. Эрмано сидел рядом с ним. Себастьян стоял неподалеку. Эрмано проверил пульс, хотя уже знал ответ. Ему просто не хотелось верить в это. Эрмано посмотрел на тело, встал и отошел к дереву:

— Что теперь?

Эрнст не сразу понял вопрос, а Себастьян уже ответил:

— Похороним.

Эрнст резко поднял голову.

— Чем? У нас даже нет лопаты. Я не стану копать яму руками, потратим слишком много энергии. Итак еды…

Себастьян посмотрел на него, явно не в восторге от паузы.

— Что?

Молчание. Никто не произнес следующего слова. Не сразу. Эрнст смотрел на тело Жоана, потом на Себастьяна, на Эрмано.

И снова на Жоана.

Себастьян нахмурился, он знал Эрнста достаточное время, чтобы понимать его беспринципность. По этому взгляду он уже осознал что хотел предложить Келлер.

— Нет.

Эрмано сглотнул, тоже попытавшись отговорить Эрнста:

— Эрнст…
— Нет, Эрнст! — Себастьян перебил Эрмано

Эрнст посмотрел исподлобья на Себастьяна:

— Мы не выберемся.
— Я сказал нет.
— У нас нет еды.
— Я знаю!
— Тогда что нам делать, если не…

Эрнст замолчал. Жоан лежал между ними. Тот самый Жоан, который несколько дней назад смеялся над Эрмано. Тот самый, который сказал, что Эрнст прав. Что человек может есть что угодно. Что иногда достаточно просто не верить слухам.

Эрнст закрыл глаза. Перед ним снова возник тот мужчина в деревне. Привязанный к дереву. Изуродованный.

Ради этого они оказались… здесь?

Теперь перед ним лежал человек, который еще неделю назад был его товарищем. И теперь это тоже было не просто тело. Это был выбор. Эрнст встал с тяжелым вздохом:

— Мы его не оставим.

Эрмано поднял глаза.

— Что?
— Заберем с собой.
— Куда?
— Пока не выйдем. Либо похороним, либо разделаем.
— Но это… дополнительный вес.
— Оставим его здесь, могут прийти дикие животные на труп. Не уверен смогут ли они выследить нас по запаху. Проверять не хочу.

Они завернули тело в тряпку. Дальше идти стало тяжелее.Не только физически. Каждый из них понимал, что они несут. К полудню силы закончились окончательно. Себастьян первым остановился, нахмурился:

— Сука! Мы не дойдем… Блять. Мы не сможем дойти.

Эрмано ничего не ответил. Эрнст посмотрел на тело Жоана. Потом достал нож. Где-то в закромах своего разума он понимал, что никто из этих двоих не сможет решиться на разделку тела быстрее, чем сам Эрнст. Не потому что он бесчувственный. Жоан был ему дорог в равной степени как и другим. Просто что-то в нем давало сделать этот толчок проще, чем Эрмано и Себастьяну.

Несколько секунд Эрнст просто держал нож в руке. Не моргая смотрел на тело. Эрмано подошел к нему, говоря уже тихо, будто боится признать:

— Эрнст… Это.
— Я знаю.

Он не смотрел на остальных, только на глаза, которые они даже не закрыли после смерти их товарища. Они будто отражали самого Эрнста. Того, кто он есть под этой кожей.

— Я знаю…

После этого никто больше ничего не говорил.

Когда они выбрались из леса, прошло еще два дня. Они были живы, но Жоана с ними больше не было.

Французская Республика, Верден 1918.09.01

Великая Война окончилась. Не было никакого ощущения победы. Смотря на оставленные руины Западного фронта, братские могилы и кратеры от артиллерии не могло быть никакого ощущения радости. По крайней мере, у Келлера. Да и не знал он как жить после окончания очередных военных действий. Его наградили. Не одной медалью. Смотря на них, возникало только ощущение отчаяния, а не гордости. Но даже так, он носил их с собой в сумке. Не как напоминание о своих заслугах. Как память о тех, кто пал, чтобы эта победа стала возможной.

Дни после окончания войны шли слишком рутинно. Слишком однообразно. После того, как Эрнст распрощался с своим лейтенантом, ставшим даже слишком близким ему, он и места себе найти не мог. Помогал растаскивать руины домов, возводить здания на местах пепелищ. Но все это ощущалось ровным счетом никак. В его голове уже к концу войны с Германией происходило невесть что. Такие “спокойные времена” никак не утихомирили его мысли, скорее наоборот. “Plus jamais ça!” (“Никогда больше!”) он слышал эту фразу уже Бог знает сколько раз, и знал насколько она лжива. Она отравляла его изнутри больше, чем пренебрежительные и испуганные взгляды французов, когда они видели его лицо, точнее то, что с ним сделала война.

Он зашел в кабак вместе с своим товарищем с фронта, француз Поль. Не самый примечательный человек, при этом отличный разведчик. Был в подчинении у Эрнста. Для Поля его сержант стал чуть ли не родственником. А для Эрнста Поль был не больше, чем еще одним телом, которое не успело лечь в гроб. В дверях они столкнулись с каким-то, явно подвыпившим человеком

— Vive la France, mon ami! — столкновение не было приятным, но этот человек был опьянен явно не только алкоголем.
— Viv.. le — Эрнст попытался сориентироваться.
— Vive la France, camarade. — его перебил Поль, быстро свернув диалог.

Келлер выдохнул и сел за свободный столик, Поль последовал за ним. Эрнст потер лоб, он пытался успокоить самого себя. Со стороны он выглядел так, будто его ничего не колышет, но внутри зарождалось что-то явно ужасное, что-то, что он и сам понять до конца не мог.

— Э-э-эрнст? Ernsti?? — Поль смотрел на него с приподнятой бровью.
— М? — Эрнст наконец-то отреагировал и поднял белые глаза на него.
— Че с тобой? Ты в последние дни вообще будто не здесь.
— Не бери в голову. Все нормально, просто задумался.
— Ммм, как скажешь, но по тебе ведь видно что у тебя явно не всё в порядке. Это из-за конца войны? Мой дядя говорил, что у таких ветеранов, как ты, происходят сдвиги в башке. Не знаете чем заняться после того как закончилась Великая Война. А ты-то вообще и до нее только войной и жил. — Поль смотрел нахмурившись, злился не на Эрнста, а на все вокруг. дядя Поля, о котором он говорил – Шарль, был психиатром, область он выбрал себе специфичную, изучал конкретно ветеранов

— Не знаю… К чему ты вообще?
— Сержант, ну вы же сами о себе не можете позаботиться! Что за вопросы.
— Могу. — Эрнст отвел взгляд, он ведь еще не умер до этого момента
— Может быть и будешь есть, спать, двигаться. Но психически ты ведь не был в порядке даже до того как попал на Западный фронт. — Поль, хоть и выглядел и общался так, будто всю жизнь провел среди бродяг, на удивление был образованным в сфере медицины.
— Hör auf, Quatsch zu reden. (“Хватит нести хуйню”) — Эрнст зажмурился.
— Ты знаешь, я не просто так тебя сюда привел. Я хотел тебе кое-что сказать. Но ты такой… мрачный, что я не знал, как начать. — Поль посмотрел с неким сожалением, хоть его брови все еще были нахмурены, — Россия. Большевики. Ты слышал?
— Мм… Отчасти. — Эрнст задумался.
— Америка собирает добровольцев. Интервенция, Архангельск, Мурманск. Говорят, белые нуждаются в поддержке, а красные… ну, ты понимаешь. — Поль грустно усмехнулся.
— Ты предлагаешь мне поехать на другую войну? Только что закончилась эта. — Неожиданные слова даже для самого Эрнста.
— А ты можешь сидеть здесь и бухать? Работать на стройке и скитаться по мотелями. Я знаю, Эрнст. Я видел таких. Они либо едут на новую войну, либо находят пулю сами. Ты не из тех, кто будет сидеть сложа руки. — у Поля брови домиком.

Эрнст посмотрел в стол, поводил пальцем по кромке стакана. Он знал что Поль прав, знал что мирная жизнь убьет его быстрее, чем жизнь в окопе.

— Там нужны такие, как ты. Кто умеет ждать. Кто умеет стрелять… Кому нечего терять?
— Где.. Записываться.
— Завтра. В порту. Я все узнал. — Поль грустно улыбнулся
— Ты тоже едешь?
— Нет. Моя война закончилась. Я просто хочу, чтобы ты не сдох здесь, в этой дыре, от тоски. — Поль поджал губы, Эрнст был для него важным человеком, отпускать таких всегда больно.
— Спасибо за… за то, что сказал. И за все.
— Выживи, сержант. Ты должен выжить. Хотя бы назло всем тем, кто хотел, чтобы ты сдох.

Келлер грустно ухмыльнулся, опять война. Он встал из за стола, Поль встал вместе с ним, крепко сжав Эрнста в объятиях. Эрнст потрепал его по голове, как делал когда-то в окопе, чтобы успокоить Поля, Поль отпустил его, нахмурившись от горечи ухода сержанта. Они обменялись еще парой фраз, и Эрнст вышел из кабака в холодную французскую ночь, оставив Поля за столом. На улице он достал сигарету. Посмотрел на небо. И подумал, что, возможно, Поль прав. Ему нужно ехать. Не ради идеалов. Не ради победы.

РСФСР, Архангельск 1918.10.20

Эрнст сидел на краю печи, смотрел на огонь. За окном выла метель. В доме было холодно, но он уже привык. Он не чувствовал холода. Уже привык? Скорее перестал обращать внимания. С какой-то стороны ему даже нравилось каким заснеженным был Архангельск, густые сугробы, крупные хлопья снега. Все это ему было приятно, можно даже сказать, с эстетической стороны.

Он держал в руках миску с пустым супом. Не потому что хотел есть, ему была противна еда, каждый раз будто тошнило. Просто это был ритуал. Что-то, что он делал каждый день, чтобы не забыть, что он еще человек. Дед Матвей приходил утром, приносил хлеб. Иногда рыбу. Ставил на стол, молча смотрел на Эрнста, кивал и уходил. Не задавал вопросов. Не лез в душу. Просто был рядом. Как и баба Настя. Она кормила его блюдами, которые были обыденны для жителей здесь, но были необычны для Келлера. Она не обращая внимания на его лицо. Говорила что-то по-русски, и Мишка, внук Матвея, переводил. И Эрнст слушал. Не понимая до конца, но чувствуя.

Он не знал, за что они так с ним. Он не просил. Не заслужил. Не был добрым. Но они все равно были рядом. И это было больнее, чем если бы они его ненавидели. Со временем он привык к такой заботе со стороны местных. Даже понял, что возможно Матвей ему благодарен за то, что Эрнст защитил Мишку от других американцев, которые хотели его брать с собой на разведку, как переводчика. Келлер возразил достаточно настойчиво. Понимал что нет места такому молодому парню среди снега и крови. Даже это не могло до конца ответить на вопросы в голове Эрнста, но каждый раз все равно принимал хлеб и пищу местных.

Эрнст не голодал. Еда была. Мало мяса. Плохой хлеб. Жидкий суп. Но была. Не как в сертане, когда он ел корни, когда он знал, что умрёт, если не найдёт выход. Здесь он не умирал. Он просто… существовал. И это было хуже. В Бразилии он хотя бы знал, за что борется: выжить. А здесь? Здесь он не понимал, за что воюет. Кто эти красные? Кто эти белые? Зачем американцы здесь? Никто не знал. Никто не объяснял. Солдаты замерзали, сходили с ума, стреляли в тени.

И внутри Эрнста что-то голодало. Не желудок. Душа, которую он уже давно считал мертвой. Она тянулась к теплу, к свету, к человеческому голосу. Но он не умел принимать это. Не умел даже понимать, чего он хочет на эмоциональном и социальном уровне.

РСФСР, Архангельск 1919.01.12

Келлер патрулировал улицы Архангельска. Он увидел человека в белой робе, ее рукава слишком длинные даже для просто одежды не по размеру. В голове всплыла карта местности, он помнил что здесь неподалеку есть лечебница для психически больных и точки сошлись. Без особого энтузиазма, он вернул сбежавшего психа в лечебницу. Не из сострадания. Просто чтобы было что делать. А там он встретил Евграфия. Тот сидел в углу одной из одиночных камер, улыбался, смотрел сквозь него.

— Ты не из наших, сержант. Ты из тех, кто уже мертв, но забыл упасть. — сказал он, не открывая рта.

Эрнст не понял. Или понял, но не хотел признавать. Евграфий говорил мягко, настойчиво. Он пытался загипнотизировать Эрнста, убить его личность, занять ее место. Но Эрнст был слишком сломанным, чтобы понять. Слишком пустым, чтобы напугаться. И когда Евграфий сказал, что съел бы его мозг, чтобы понять, что там внутри, Эрнст ответил:

— Не думаю. Ты бы с трудом мог раздробить мой череп, чтобы открыть его и добраться до мозга.

Они не понимали друг друга. Но они узнали друг в друге тьму. Евграфий видел в Эрнсте сосуд, который можно заполнить. Эрнст видел в Евграфии отражение того, кем он мог бы стать, если бы не научился молчать. Евграфий предложил свое тело взамен на возможность умереть не в четырех стенах лечебницы. Эрнст согласился, у него не было причин не соглашаться.

Съел… Не сразу. Не в тот день. Не смотря, на импульсивность того как он забрал Евграфия из лечебницы, он понимал что если займется разделкой тела слишком рано, останки могут найти. Скорее всего никто бы и не подумал на Эрнста, но он не хотел испытывать судьбу. Келлер ждал момента, спокойно и терпеливо. Пока просто проводя время с этим уж слишком странным для него человеком. Но Евграфий не был простым психически больным человеком. В прошлом фокусник, мастер гипноза. Научил Эрнста паре трюков с картами. Красивой тасовке карт. Эти трюки Эрнст помнит и умеет делать до сих пор… Хоть и поводов мало.

Но в какой-то момент, Эрнст не выдержал. Пустота становилась невыносимой, он жаждал чужого тела, сам даже не понимая в каком именно контексте. Ему хотелось заполнить внутренности себя, он не мог больше это испытывать. Убил… Это тяжело назвать привычным убийством. аккуратный разрез около мечевидного отростка. Он мог почувствовать биение сердца напрямую. Ощупывая его своими пальцами, еще пока Евграфий жил, дышал, смотрел на него. Темная синева его глаз гипнотизировала Эрнста куда более успешно, чем речь. Эрнст не мог насытиться этим моментом, его дыхание было тяжелым, он не моргал, боялся пропустить каждую секунду. В конце концов сердце оказалось вне тела, но все еще в пальцах Эрнста. Изо рта Евграфия был вырван язык. Глаза синие, потухшие, но все еще смотрящие на него.

Келлер чувствовал, как сердце замирает в его руке. И в этот момент он понял: он не хотел убивать Евграфия. Он хотел его забрать. Забрать его мысли, его голос, его тьму. Чтобы она стала частью его. Чтобы он перестал быть один. И когда сердце перестало биться, он почувствовал только пустоту. Еще более глубокую, чем раньше. Тишина в комнате была такой плотной, что он слышал, как дышит Евграфий, уже умерший. Как его собственное сердце бьется в груди. Как кровь капает на пол. Он не отводил взгляда. Не моргал. Он хотел запомнить этот звук.

Эрнст не плакал. Не чувствовал отвращения. Он просто сделал это. Жадно, безжалостно, как зверь, который защищает свою территорию. Сердца в руках уже не было. После этого импульса он не стал бездумно есть чужую плоть. Келлер нарезал ее аккуратно, не расточительно. Он делал это не в спешке. Он делал это так, как когда-то чистил винтовку: спокойно, методично, без лишних движений. В какой-то момент он заметил, что его руки двигаются сами. Как будто тело уже знало, что делать, ещё до того, как мозг дал команду. Сделал заготовки, чтобы мясо сохранялось дольше. Когда все было кончено, он подошел к воде в ведре и посмотрел на свое отражение. Он не узнал себя. Не потому что он изменился внешне. А потому что внутри него что-то перестало быть человеком. И он не знал, вернется ли оно когда-нибудь. И хотел ли он, чтобы оно вернулось.

Через неделю он сидел на краю печи и смотрел на огонь. Ел пустой суп. И не мог понять, почему снова вспоминает Бразилию. Он ведь не голодал. Теперь точно не было причин. Он не должен был никого есть. Но внутри него что-то все равно умирало, замещаясь чем-то куда более мрачным. И он не знал, как это остановить.

Матвей, Мишка, они не знали, что он сделал. Они видели только холодного, молчаливого человека, который иногда помогал им по хозяйству. Он не был добрым. Он был просто был. И они принимали его. Наверное, потому что сами знали, что такое одиночество. Или потому, что он был единственным, кто не просил у них ничего, кроме тишины. Иногда, когда он сидел на печи, Мишка подходил, садился рядом. Молчал. Потом начинал что-то рассказывать об Америке, о своей мечте уехать туда. Эрнст слушал. Не потому что ему было интересно. Потому что голос Мишки был единственным, что могло его отвлечь от тишины внутри.

РСФСР, Архангельск 1919.06.26

Эрнст не думал, что когда-нибудь покинет это место. Он знал, что однажды уедет, но не знал, когда. Эвакуация началась внезапно. Приказ пришел ночью. Сборы всех заняли три часа. Эрнст не торопился. Сложил вещи, череп и синие глаза в склянке. Проверил оружие. Затянул ремень. Стоял у двери и смотрел на пустую комнату, ту, в которой он жил последние месяцы. Ничего. Ни одной личной вещи. Все, что у него было, помещалось в один мешок.

Дед Матвей стоял на крыльце. Он вышел проводить его еще до того, как Эрнст успел собрать вещи. Смотрел молча. Потом положил ему руку на плечо. Тяжелую, сухую, как корень старого дерева.

— Эрнст, сынок, не ищи здесь правды. Ее нет. Война, она не про правду. Она про то, кто выживет. Но ты не забывай: здесь есть люди, которые будут помнить тебя. Не как солдата.

Мишка стоял рядом с Матвеем. Молодой, высокий, сдвинув шапку на затылок. Пытался улыбнуться, но не получалось. Он подошел к Эрнсту поближе, спросил с поджатой губой:

— Ты ведь мне напишешь?
— Я не умею писать письма.
— Тогда я тебе напишу!
— Я и сам не знаю где буду жить.
— Я найду. Я же хочу в Америку, помнишь? Может, я тебя там встречу.

Эрнст посмотрел на него. Долго. Кивнул. Сжал его плечо. Один раз. По-мужски. И почти сразу отпустил.

Баба Настя встретила его у калитки. В руках узелок. Ее голос звучало обеспокоенно, не так уверенно и холодно как было прежде.

— Ты не думай, что я не знаю. Я знаю. Ты не злой, ты просто… потерянный. — протянула ему узелок, теплый — В дорогу. Свежий хлеб. Сало. И пряники. Те самые, что ты любишь. Чтобы не голодал в пути.

— Спасьибо — Эрнст сказал это по-русски, с акцентом, но он старался.

Она перекрестила Эрнста, и не смотря на свои сложные отношения с христианством, Эрнст не отстранился. Посчитал бы это неуважением к тому, кто так трепетно к нему относился.

Уже на палубе, он не обернулся. Не мог. Слишком много воспоминаний. Слишком разных. Когда корабль отчалил, он стоял на палубе, и все же позволил себе посмотреть на берег, на деревню. Мишка махал на причале. Эрнст не махнул в ответ. Но он запомнил этот момент. Он запомнил их лица. Запомнил, как пахнет хлеб в узелке. Запомнил, как они смотрели на него. Эти воспоминания теснились рядом с что он увез с собой.

Он не плакал. Не улыбался. Просто стоял и смотрел, пока берег не исчез в тумане.

США, Чикаго 1921.06.23

Мартинез сидел перед листом бумаги. Винченцо Моррети посоветовал ему писать письма даже тем, кого он никогда не сможет встретить или чьи адреса он не знает. Как терапия. Эрнст обмакнул перьевую ручку в чернила, большая капля упала на край листа. Эрнст не обратил внимания, кончик коснулся бумаги.

"Евграфий Прохорович Янус...

Обманщик, позер, маньяк и безумец. Все санитары называли его именно так. Однако они не видели его истинной сути.

Он был эгоистом, только и всего. Эгоистом такого масштаба, какого еще не видел свет. Будь я последователем христианской науки, наверняка бы решил, что он сам Дьявол, столь бессмысленны и бесцельны были все его злодеяния.

Все свои безумные шутки он посвящал самому себе, чтобы потом уже обдать больничные стены одиноким смехом. Юмор был понятен только ему одному и он не спешил им делиться.

Полагаю, даже то что он отдал мне свое тело было очередной его шуткой… актом эгоизма, а не благородства. Но он никогда не скрывал своих намерений. Никогда не отводил глаз, хотя и взгляд его был скорее направлен на происходящее внутри его черепа, чем на что-либо мирское.

Что ж. Тот, кто говорит, что мысли не имеют вкуса еще не знает, как он ошибается..."