Кротенко. «Как мы с Лёнчиком свергали Горенштейна»
Под Горенштейном зашатался трон. Вернее, тот стул на высоких ножках, на котором он скорчился перед оркестром и каркал. Горенштейн ещё не догадывался, что дни его диктатуры сочтены. Он продолжал издеваться над музыкантами. По их усталым лицам скользила видеокамера. Репетицию Госоркестра на сцене зала филармонии транслировали в интернете на весь мир. Тогда онлайн-трансляция была модной новинкой. Чтобы показать конкурс Чайковского, из Парижа привезли компанию “Medici.TV”. Горенштейн вёл себя как обычно. Пытал. Хамил. Сучил ручками. Сутулый, как старый гриф, страдающий язвой желудка, он злобно зыркал, кого бы клюнуть.
Но мир шокировала даже не гестаповская репетиция, а короткий спич Горенштейна в адрес Нарека Ахназаряна - виолончелиста, с которым они только что играли концерт Дворжака. “Этот аул”, - так назвал игру Нарека Горенштейн, обращаясь к оркестру. Конкурсом уже тогда руководил осетин Гергиев, и презрительное отношение к выходцам из горных деревень закономерно вышло одесситу Горенштейну боком. Его срочно заменили на одного из дирижёров Мариинки.
У нас были свои счёты с Горенштейном. И у меня, и у Лёнчика. Мы оба в разное время работали в Госоркестре под его началом. Тонкая натура Лёнчика не выдержала гнетущей атмосферы - однажды он положил контрабас на стул в антракте и ушёл пить пиво. “Я понимаю, тебя больше не ждать?”, - спросил по телефону инспектор. “Правильно понимаете!”, - ответил совершенно счастливый Лёнчик. Мне же пришлось убить бабушку.
Мне было девятнадцать лет, я учился на первом курсе консерватории. Горенштейна только назначили худруком Госоркестра. Он объявил 100-процентный конкурс. Я подал заявление и меня каким-то чудом взяли, хоть я и сыграл с перепугу скерцо из 5 Бетховена в до-мажоре. “А теперь с бемолями, молодой человек”, - прокаркал своим сдавленным тенором Горенштейн, и худсовет разразился гнусным лакейским хохотом. Старики-светлановцы со мной не здоровались, потому что считали выходцем из “Молодой России”, теперь уже бывшего оркестра Горенштейна. Музыканты же “Молодой России”, которых Горенштейн привёл на живые места, со мной не здоровались, потому что я не съел столько говна, сколько им пришлось. Особенно доставалось мне от литавриста, он постоянно грозился дать мне по морде. Меня так удачно поставили на самое последнее место в группе, что когда я смотрел в ноты, литаврист оказывался в поле моего зрения. И ему казалось, что я всё время на него пялюсь. Литаврист успевал подобострастно ловить взгляды Горенштейна и одновременно “бычился” на меня. Это было поистине виртуозно.
На репетициях царила чудовищная скука. Горенштейн уничтожал струнников за игру с воздуха. “Я же сказал, со струны! Минус 100 долларов!”, - орал он. Это была его idee fixe - перед тем, как взять звук, по его мнению нужно было поставить и прижать к струне смычок. В это время изнывали духовики. Затем Горенштейн брался за настройку духовых аккордов, нервно дёргал большим пальцем вверх или вниз, показывая, в какую сторону следует изменить высоту тона отдельным исполнителям. Это окончательно разрушало строй и могло длиться очень долго. Теперь изнывать была очередь струнников.
Горенштейн последовательно, фанатично и со скандалом выскребал из музыки все намёки на музыкальность.
Мы все терпели, потому что знали: президент дал оркестру грант, скоро наша зарплата станет в десять раз больше. Выплаты задерживались, и мы в уме складывали суммы, которые нам уже полагаются за январь, февраль, март…
На репетиции нужно было являться минимум за полчаса и расписываться в специальной учётной книге. Однажды я вошёл в служебный подъезд БЗК и увидел густой сизый дым на лестнице от сигарет артистов. Сами они сидели на сцене. Я опоздал.
Через щёлочку приоткрытой двери я увидел, что Горенштейн уничтожает первых скрипачей и повернулся к нам, контрабасам, спиной. Получая по жопе смычками от моих коллег, я стал пробираться к своему месту. Я наивно полагал, что проскользну незамеченным за контрабасовым забором. Как только я схватил свой инструмент за шею, Горенштейн подпрыгнул, как будто его ужалил скорпион, и завопил:
— Подонок! Что вы себе позволяете!?
Тромбонист передо мной стал медленно сползать на пол, он подумал, что атака идёт на него. У меня тоже мелькнула такая надежда и я вопросительно тыкнул себе в грудь пальцем.
— Да! Вы! Мерзавец! Что вы себе позволяете!? Выйдите вон! В перерыве - ко мне в кабинет!
Я отпустил шею контрабаса и пошёл назад к двери, всё так же исподтишка получая смычками по жопе.
Следующий час я провёл в компании завпоста, рабочего сцены, библиотекарши и костюмерши на лестничной клетке у лифта в сигаретном дыму. Они хором и по очереди злорадствовали, сочувствовали, подшучивали надо мной: “Ох как тебе сейчас всыплет Марик!”, - так его называли за глаза. К перерыву я был полностью размят и готов к экзекуции. Я просочился в артистическую вслед за Горенштейном. Костюмерша внесла на подносе чай в в стакане с подстаканником и россыпью сушек. Марик ходил взад-вперёд по комнате и каркал в радио-телефон: “Да! Нет. Нет! Да”.
“Ну и хорошо, что меня уволят”, - думал я, - “если будет сильно орать на меня, надо собраться с духом и послать его на хуй. Вон Шиля ему по харе врезал…”
Горенштейн вдруг подскочил ко мне и стал вопить прямо в лицо:
—Что вы себе позволяете?! Подонок!
От неожиданности у меня из глаз потекли слёзы.
— Почему вы молчите?!
Я плакал, прижавшись к стенке.
— Мерзавец! Какого дьявола вы плачете?!
И тут я вместо того, чтобы послать Горенштейна на хуй и гордо уйти за дверь, промямлил фальцетом:
— У меня бабушка умерла, Марк Борисович…
— Что? Говорите громче!
— Бабушка. Умерла.
Горенштейн так же свирепо, не сбавляя тона, проорал мне в лицо:
— Откуда мне знать, что у вас горе! Идите домой. И больше не опаздывайте!
Я немедленно купил тортик и поехал к бабушке - она меня спасла ценой жизни.
Мы с Лёнчиком купили два билета и пришли в филармонию на виолончельный финал конкурса Чайковского. Мы не могли не прийти. Народу было не так чтобы уж и битком. Жиденько. Но за спиной у жюри в амфитеатре расселись начальники: Гергиев, директор филармонии, министр культуры, прочие галстуки с пиджаками. На сцену вышел Госоркестр. Обстановочка была заурядно-торжественная, митинговать никто не собирался. Дикторша объявила в микрофон:
— На сцене - Государственный академический симфонический оркестр имени Светланова! Главный дирижёр и художественный руководитель - Народный артист России Марк Горенштейн!
Раздались вежливые хлопки. Я толкнул в бок Лёнчика локтем. И мы, сложив ладони рупором, запели дурниной на весь зал:
— Пааааа-зооооорррр! Паааааа-зооорррррр!
Зрители поддержали нас робкими, но одобрительными аплодисментами. Оркестр нервно заёрзал на стульях.
Гергиев метнул взгляд в нашу сторону, затем наклонился к министру культуры и что-то прошептал на ухо. Министр подозвал к себе директора филармонии. Он выслушал, кивнул и деловито вышел, набирая чей-то телефон.
Лёнчик довольно потирал руки:
— Ты видел? Марику пиздец.
— Согласен, коллега! Отлично сработано!
И мы отпили из фляжки по большому глотку конъяка.
Григорий Кротенко (с)