Кротенко. «Любовь и доллары»
Зарплату мы получали в долларах. Поначалу 600, потом прибавили.
Государственным коллективам дали грант, и выходило рублями побольше нашего. Зато у нас в частном оркестре был выше престиж. Какое-то время. К нам приезжали знаменитые солисты и дирижёры. Мы сами ездили на гастроли в Европу и Америку. За границей нам платили не суточные по госрасценкам, как в других местах, а по 100 долларов за каждое выступление. Жить было можно, мы экономили. То есть, у нас плохо получалось экономить. Ребята были на кураже, молодые, талантливые, наглые. Бывалые артисты, заставшие ещё совок и “Машу”, учили нас питаться из чемодана. Кипятильники, плитки, консервы. Чтобы ни доллара не потратить на еду, только на “Машу”. Это когда покупаешь дефицит, а в Москве сдаёшь в комиссионку. Но благословенные времена дефицита тогда прошли уже, конечно. “Вот привёз я рулон кримплена, - и купил себе “Жигули””. Это типичные мемуары гастролёра времён позднего СССР. Трата долларов за границей встречала общественное порицание. Особенно трата на еду. Помню дикие глаза группы бывалых артистов: мы с напарником ели суп в лобби отеля. За накрытым столом. Из красивых горшочков. Они перестали с нами здороваться от возмущения. Мы же твёрдо отказались от консервов и выкинули всю сайру.
О былых местах силы мы узнавали по инерции. Компьютер с Акихабары в Токио в 1980-е мог превратиться в квартиру в Москве. При известной ловкости артиста. Или рынок Ябаолу в Пекине. Мы туда приезжали на такси просто поглазеть, а не за шмотками. Зрелище было жалкое. Китайцы на этом рынке все взяли себе русские имена и под основной вывеской с иероглифами была обязательно дополнительная с кривой кириллицей: “Сумки Наташа”. “Шубы Маша”. Китайцы тянули за подол в свои лавочки, выгнув шею в поклоне, и причитали: “Чипа, чипа!”, - то есть, “дёшево”. В Китае нас интересовали только пиратские DVD со взломанным кодом региона - интернета ещё толком не было и в интернете ещё особенно ничего не было. Мы закупали записи барочных концертов и опер.
Но больше всего мы любили Нью-Йорк. Там, в магазинчике на 58 улице можно было найти самые дешёвые в мире и свежие струны. Красная банка Pop's'а стоила 5 долларов. Эта контрабасовая канифоль была в почёте ещё и за то, что в пластиковую баночку из-под неё помещался ровно полтинник водки. Kolstein стоил 9, но потом подорожал до 12. Баночка бумажная, водки не нальёшь. Kolstein'ом канифолились пижоны. Магазинчиком владела пожилая пара, и у них на втором этаже среди россыпи музыкальных аксессуаров можно было встретить оркестрантов со всего мира. Место заслуженно имело международную славу. Первым делом артисты бежали туда, даже если был свободен всего час. Наиболее просвещённые заранее звонили по телефону, и старушка приготавливала заказ в бумажном пакете к приходу запыхавшегося клиента.
Оркестр наш всегда селили в одном и том же отеле на углу 10 авеню и 49 стрит. Душные коридоры, красные ковровые дорожки и двери чудовищного розово-коричневого цвета. Бежевый телефон с ожогами от сигарет, огромный жëлтый справочник, Библия. Выкорчеванные розетки,чтобы соединять наши русские вилки напрямую, несмотря на 110 вольт. Кипятильник долго раскочегаривался, но работал. Селили нас по двое, только привилегированной касте солистов полагались отдельные номера. Нам было всё равно, правда. Жили мы весело, везде искали - и находили! - приключения. Нью-Йорк был для нас загадкой. Дос Пассоса читал только Женя Субботин и несколько этим кичился. Кто такой Труман Капоте мы и не подозревали. Город мы узнавали поверхностно - в прямом смысле этого слова. До Линкольн-центра 20 минут пешком, до Карнеги-холла 15. Тоже пешком. По городу мы исключительно ходили. Тратить доллары на метро считалось дурным тоном. Чтобы остановить жёлтый кэб - они наводняли улицы - и речи быть не могло. Отдельные психи вставали на рассвете, чтобы поглазеть на статую Свободы и успеть вернуться. Мы с напарником тоже собирались - но так и не дошли. Мы слонялись по улицам, вдыхали странные запахи, пялились на баскетбольные площадки, кирпичные особнячки с обязательной лестницей ко входу и цокольным этажом с полуокошками, стеклянные небоскрёбы, тележки с хот-догами, на которых красовались гигантские бутылки с горчицей и кетчупом, сумасшедших и рэперов, клерков, одетых в одинаковые пальто, с обязательными белыми стаканами из Старбакса в руке. Заходили в магазины, на Гранд-вокзал, в Централ-парке слушали уличных музыкантов и наблюдали пикники, бегунов и собачников, спускались к Гудзону и мёрзли на берегу у огромного авианосца, жалея денег на билет, чтобы подняться на борт. Но больше всего нас поразил совершенно неожиданный между небоскрёбами готический собор.
Напротив гостиницы через перекрёсток располагалась китайская забегаловка. Она работала в основном навынос, загнанный курьер с мёртвым взглядом круглосуточно развозил заказы на мотороллере по соседним улицам. Кухня была открытая, и мы завороженно наблюдали, как бледная девушка со слипшимися на лбу волосами и голубым от усталости лицом в мгновение разрубала курицу на кусочки огромным ножом и бросала на вок. Пламя пыхало к потолку, девушка споро жонглировала в нём утварью и продуктами - и буквально через минуту разбрасывала уже готовую еду по картонным коробочкам. Суп “Ван-Тан” - пельмени с длинными хвостами в курином бульоне с зелёным луком - стоил всего два доллара. Его наливали в огромный бумажный стакан до краёв. 4,20 стоил кисло-острый суп. Крахмальный, чудовищно горячий, вправду кислый и острый, он безотказно лечил бодун любой сложности. После первой ложки на лбу выступала испарина, после половинки становилось значительно легче. А если не спеша минут через 5-7 добраться до дна, то через небольшую паузу можно было снова пускаться в приключения.
Суточные нам не платили, поэтому на гастролях случались выходные, - дирекция ещё не пыталась занять каждый наш день работой. Свободный вечер в Нью-Йорке я всегда проводил в опере. Моя бабушка была певицей, вместо сказок читала мне на ночь оперные либретто. С детства я слушал пластинки с записями спектаклей из “Метрополитен” на электрофоне “Арктур” и, как мне казалось, хорошо разбирался в бельканто. Глуховатый тембр Каллас неизменно внушал мне особую смертную тоску, лучистый тенор Паваротти казался слишком прямолинейным, а драматические верхние ноты Кабалье высекали невольные слёзы. Конечно же, я должен был идти в оперу, и даже не на стоячие места, а в партер. За 80 долларов. Свои впечатления - в резкой критической форме - я посылал бабушке открыткой по почте. Такой у нас был уговор. Лучше бабушки петь не мог никто, особенно в “Метрополитен”.
В тот вечер давали “Фауста” Гуно. Постановка была старая, но выбирать не приходилось. В заглавной партии - Рамон Варгас. Забегая вперёд, он чуть не обосрался, взбираясь на верхнее “до” в “Salut, demeure…”, о чём я злорадно написал бабушке на открытке со статуей Свободы на обороте. Как ни уговаривал я напарника составить мне компанию, у него дело оказалось поважнее, чем потратить 80 долларов на Гуно. Он встречался с бывшей возлюбленной. Кажется, он её всё ещё не забыл.
Они жили в Москве по соседству, роман у них был бурный, приступы страсти заставали влюблённых в самых неожиданных местах, о чём, конечно же, я был подробно осведомлён. Мы тогда открыто обсуждали все самые тонкие вопросы. Всё складывалось очень счастливо, но вдруг она объявила, что любви конец: “Я уезжаю в Штаты к папе. Буду анлийский учить”. Отец был человеком состоятельным, владел сетью гимнастических клубов. Прошёл год. И совершенно случайно напарник мой повстречал на автобусной остановке мать своей возлюбленной. Не поздороваться и не поговорить было совсем неудобно. Узнав, что мы вскоре окажемся в Нью-Йорке, мать упросила взять передачку для дочери.
Как только мы приземлились в JFK, напарник уже стал нервничать. Обычно откровенный, теперь он молчал и курил. Изредка пинал мусорные бачки. Постель была неудобная, в номере душно. Справочник слишком огромный. На хрена он тут лежит? Ему показалось, посылки от мамы будет мало. Надо и от себя что-то подарить. Но мы уже приехали на Манхэттен. Что здесь принято дарить женщинам?
Мы дозвонились по телефону из номера сестре бывшей возлюбленной. Она точно знала ответ: “Записывайте адрес. 610 5th Ave”.
— Спасибо! А что там?
— Там вы точно найдёте подходящий подарок.
После завтрака у китайцев мы двинули за подарком. Сосиски, крендели, помойки, бомжи, баскетбол, такси, такси, строительные леса, светофоры. Город резко взмыл к небу стеклянными стенами. Кажется, здесь. Мы вошли внутрь. Витрины с толстыми стёклами, под ними на чёрном бархате блестели бриллианты. Этот блеск ни с чем не сравнить. Острый, холодный, надменный. Лощёный юноша с маникюром смерил нас злыми глазками. Он был вычурно-вежливым, нервным и снисходительным. Напарник, прищурившись, разглядывал искры серёжек по стеклом.
— Хау мач? - ткнул он пальцами в самые мелкие.
Продавец открыл витрину и церемонно выложил серёжки-крупинки на специальную подушечку.
— 17 000.
Товарищ мой отшатнулся в противоположный конец салона. Там стояла утянутая старуха и щерилась искусственными зубами.
— Хау мач?
Старуха достала из витрины скромное колье и позволила себе полюбоваться им в свете лампы.
— 72 500.
Напарник отпрянул. Он хаотически перемещался по магазину, тыкал пальцем в самые на его взгляд ничтожные вещи и получал абсолютно неожиданные ответы. В какой-то момент продавцы просто перестали ему отвечать. Вдруг с криком “Ах ты сучка!”, - он выбежал на улицу, стеклянные двери встревоженно замахали крыльями. Продавцы замерли, как манекены.
Товарищ курил и показывал мне на вывеску. Он бросал сигареты на пол, топтал, повторял, - “Вот сучка!”, - и закуривал новую. На вывеске было написано “Tiffany & Co.”
Вечером я отправился пешком в Линкольн-центр, а напарник мой поехал на сабвее в Бруклин. Без подарка.
Валентина пел безвестный кореец. Он очень старался, но словно сами кости его черепа противились французским гласным. В моих ушах звучал голос Лисициана. На бабушкиной пластинке спектакль пели по-русски, и я невольно нашёптывал знакомые слова. Варгас, хоть и подошёл к грани конфуза в своей центральной арии, но звучал не в пример лучше омерзительного Козловского. Маргариту пела пышнотелая американка. Она в белом платье с кринолином занимала ровно треть огромной сцены и выступала скорее в жанре бурлеска. Её неистово принимала публика - я прочёл в программке, что она мало того, что была единственной американкой в программе, но и оказалась уроженкой Нью-Йорка. Местные поддерживали её, скорее, как спортсменку на соревнованиях. Пела она плохо. Как её звали, я сразу же забыл. В роли Мефистофеля блистал красавец Абдразаков. У него глухо звучал нижний регистр, но он искупал это артистизмом. Но я понял главное - как бы ни пели солисты, Метрополитен убеждал мощью своей организации. Это был совершенный, отлаженный театр. Оркестр потрясал своей рафинированностью и нюансировкой. На шикарных итальянских контрабасах мог играть кто угодно - всё равно это звучало классно. Слаженный, лощёный хор. Запредельного уровня свет, декорации, костюмы. Художественное решение было традиционным, но последняя сцена производила колоссальное впечатление: распахивался задник, а за ним - ночное небо с летящими в медленном пушистом снегу ангелами.
Вернувшись в номер, я так и записал на открытке:
“Дорогая Верочка! Только из Метрополитен: Маргарита толстая, у оркестра хорошее piano. Тенор чуть не обосрался на верхнем “до”. Привет с Манхэттена!”.
Лёг спать.
Под утро пришёл мой напарник. Он был пьян и счастлив.
— Старик! Я слушал потрясающий бразильский джаз! Девчонка - просто гениальная. Весь вечер она пела только для меня. В этом идиотском ресторане больше никого не было. Там всё, как в Чертаново, это не Америка. Я пил водку и закусывал малосольными огурцами.
— Так а твоя любовь, она пришла на свидание?
— Пришла. Я не знаю, за что любил её. В спортивном костюме, лузгает семечки. Английский не знает. Разжирела. Башка немытая. Я её прогнал, она мешала мне слушать музыку.
— Как же это она английский не знает?
— Так там у них все по-русски разговаривают на районе. Ей не нужно. Слушай, бог с ней, она дура. Я тебе говорю - потрясающая девчонка пела бразильский джаз…
Через секунду он уже храпел, запрокинув голову. За окном в жёлтом свете уличного фонаря медленно крупными хлопьями падал снег.
Григорий Кротенко (с)