Writober: День 27. Ты кормишь не того волка
Ездить в гости в другой город — это особое удовольствие. Его сложно себе позволить с полпинка, но когда выходит — получается славное путешествие. И тут, по сути, без вариантов. Потому что ну просто если прикинуть. К кому едем-то? К дорогим друзьям, с такими бы жил под одной крышей и делил одну постель, если так уж вышло. Такие с очень маленькой вероятностью окажутся мерзавцами. Нет, такие встретят на вокзале, с хлебом-солью и так далее. Кроме того, если друг живёт от вас в другом городе, это значит, что виделись вы давно. А значит, историй за это время накопилось — уйма! Стало быть, общение тоже вряд ли разочарует.
Конечно, всегда возможно, что вас ждёт пир во время чумы — но от этого никто не застрахован, особенно с тех пор, как человек научился играться с геномом. Если уж на то пошло, вероятности самых разных неприятных событий всегда имеют место быть, от неугодной погоды до внезапной смерти.
В тот раз, когда я приехал к Петре и Георгину, удача и боги были на моей стороне. Даже погода тем летом оказалась умеренной. Умеренная жара и почти полное отсутствие осадков. Столица смогла удивить таким нравом. Как будто ухажёра себе завела, ей богу.
После размещения и всяческих будничных ситуаций, неизменно сопровождающих приезд на новое место, мы с Петрой отправились на прогулку в ближайший парк. Георгину надо было работать, а вот у неё как раз выдался свободный день.
А нет, вру, всё же в тот день прошёл дождь — просто он закончился утром, а я прибыл в столицу в полдень. Так что гуляли мы по влажной земле и вдоль покрытых водой листьев. Дёрнув за ветку, можно было вызвать секундный дождик, а под ноги следовало смотреть — там всё ещё норовили куда-то проползти неторопливые улитки. Добравшись до смой гущи парка, мы обнаружили уютную кафешку, где и устроились немного перекусить. Там-то я наконец и добрался до волнующего меня вопроса.
Петра являлась одной из немногих моих друзей по ремеслу. Сестра по перу, так сказать. Говорят, с приходом интернета и фикбука каждый чукча стал писателем вместо читателя, но большинство этих «чукчей» из анекдота меня не интересовали. А Петра… Могла дать фору вперёд и многим более толковым ребятам, если не по количеству или качеству, то по силе воображения. Идеи, бороздившие её разум, и за тысячу жизней не добрались бы до моих извилин. Что конечно, привлекало моё стремящееся к накоплению «странного» в жизни эго.
Не стоит думать, что нашу дружбу питала исключительно манчкинская страсть к очкам странного. Там было удивительное единение взглядов и мнений, несмотря на внешнюю их противоположность. Ни я, ни она не были сколько-нибудь успешными писателями. Но если для меня это являлось видным препятствием, то её это вообще не интересовало. Подобно Сэллинджеру, она вполне могла бы уединиться в домике в деревне и писать в стол. К сожалению, писатель вне общества не существует, в чём мы соглашались, а потому никакого уединения. Впрочем, взаимодействие с аудиторией у нас тоже было дюже различное. Я искал довольно прямой реакции, обратной связи. Восторгов, да — и негодований тоже. Горя от стыда, пробежаться по своим следам, доредактируя текст — очень в моём стиле. Осознать ошибки и почувствовать, куда ветер дует, чтобы идти дальше. Петру, насколько я вообще мог понять, интересовал только пункт про «идти дальше». Она принципиально не редактировала тексты, но неизменно внимательно выслушивала как мои соображения, так и пожелания разряда «а вот тут стоило бы». И, как я понимаю, не только мои.
Почти всё наше общение, особенно поначалу, сводилось к бурным обсуждениям писательства вообще и в частности, с вольными переходами от одного к другому. Ну и на любовь к Шклярскому. Однако к тому времени, как Петра уехала в столицу, это всё выросло в нечто куда большее. Эта наша с ней дружба была местами куда ближе и интимнее, чем какие бы то ни было любовные отношения. Мы обсуждали планы на жизнь и на ближайшее будущее, бытовые моменты и влияние алкоголя на философствование. Я это просто к тому, чтобы вы понимали, насколько близки мы были. Наверное.
И вот мы сели в самой гуще парка и взяли по пиву. И тогда я спросил, что там у неё по её долгострою. Последние полтора года она разрабатывала один сюжет — потенциально, повесть или роман – про одного замечательного… А впрочем, всё это неважно, ведь она заявила:
- Я сожгла все черновики, что у меня были.
Глядя на мою замершую с открытым ртом рожу, добавила:
- И электронные черновики тоже.
- Эм… Хм, - протянул я глубокомысленно. - Ты же понимаешь, что меня интересуют подробности? Как, зачем, с чего вдруг и что теперь?.. А то у меня есть немало слов в связи с этим, но они в основном либо мат, либо нечленораздельные вопли, которые должны сопровождать вбивание разума в твою голову путём приложения к ней стула.
- Эт безусловно. Да ты выпей, выпей, сейчас я всё объясню. Не думаешь же ты, что причин на то не было?
- И в голову не приходило, - подтвердил я и уткнулся в кружку. Два щедрых глотка пенного охладили процессор, подготовив к внимательному слушанию.
Оказалось, что не так давно ей подвернулся — не в первый раз – известный философ Секацкий. В этот раз — его книга «Жертва и смысл». Название уже подготавливает почву, не правда ли? В общем, у автора в одной из глав содержался продолжительный пассаж о том, что литература не станет великой вновь, пока не найдутся атланты, что расправят плечи и сожгут к хренам своё творчество. Вообще, мол, искусство живо лишь до тех пор, пока люди способны приносить его в жертву. Вот просто брать своё детище, любимое творение — и уничтожать на фиг.
Потрясающе безумный текст. На момент разговора я был с ним не знаком, но после прочтения ещё неделю или две носился с фразой, что «Секацкий – это яд, брошенный в колодец творчества». Его текст играл на очень тонких струнах читающего. Там было чем соблазниться. Привлекательные описания мученичества. Обращение к объективным фактам, вроде того, что музеи забиты картинами, библиотеки ломятся от книг, и даже на свалках обретаются плоды талантливых людей. Старое теряет ценность, новое не обретает.
Всё это действительно может показаться разумным, но только на первый взгляд. Мальтузианский подход с уничтожением людей, чтобы оставшимся было что жрать, никогда не принесёт добра. И плевать, что творчество не люди, результат получится тот же.
В общем, мы с Петрой не сошлись во взглядах на творчество Секацкого. И я даже в полной мере сердиться на неё не мог. Для неё это было далеко не только про жертвоприношение неведомым богам искусства, нет. Она захотела проверить себя и свой талант. Своё призвание.
- Меня достало, что я постоянно живу тем, что должна придумывать что-то. Что я писатель, а значит, надо писать… Предположим, я опущу вопросы насчёт кому должна и почему надо. Это вопрос призвания. Я решила, что писатель, а это то, что проистекает из такой заявки. Но писатель ли я?
- Что за вопрос такой? Да ты вспомни, сколько уже исписала всего.
- Ага. А законченного там — два-три убогоньких текста. Не смеши мою печень, она и так опухшая.
- Тонко, тонко, - усмехнулся я шутке про алкоголизм. - Но ты не уводи разговор в сторону.
- Я не просто сожгла черновики. Я перестаю что-либо творить на год. Если после такого долгого перерыва я всё ещё буду хотеть писать что-либо — значит, это и впрямь моё призвание. Нет — значит, туда ему и дорога.
Сказала и замолкла. А у меня не было никаких слов, чтобы вот так сразу ей в лицо их залепить. Как будто меня не посещают сомнения в выбранном пути… И всё же надо было попытаться.
- Тебе не кажется, что люди — лишь продукт их действий? - начал я издалека.
- Ты о чём? Мы то, что мы кушаем? - с улыбкой ответила она.
- Да. И нет. Тут скорее уместна модная лет десять назад история про волков. Ну знаешь, кого кормишь, тот и будет побеждать в твоём сердце…
- Да-да-да, припоминаю. Там это вроде про добро и зло было, разве нет?
- Именно так. Но знаешь, я думаю, что это больше верно для действий вообще. Может, и есть какое-то предназначение, судьба и талант. Но в сухом остатке мы имеем, что путешественник Одиссей, проплутав двадцать лет по морям и мирам, не смог в полной мере вернуться домой. И вскоре, повидав жену и сына, одолев женихов Пенелопы, снова отправился в путешествие. Так и писателя определяет его писательство. И ты точно не сможешь свернуть с этого пути сейчас, много лет после того, как ступила на него.
- Так уж ты и уверен?
- Нет, - пришлось признать очевидное. - Но вот увидишь, так и будет.
- И у тебя не бывает сомнений насчёт писательства?
- Какого рода сомнений?
- Что это не то, для чего ты был рождён. Что упорствуя в своих писательских потугах, ты лишь смешишь судьбу. А то и разочаровываешь, ведь истинное твоё предназначение где-нибудь рядом, но в другом. Может, даже не так уж далеко, не в прозе, а в поэзии, например.
- Чур меня, чур! - открестился я моментально. - Вот уж кого в этом мире и так достаточно, так это дерьмовых поэтов.
- И чем ты лучше меня? Ты можешь быть уверен, что кормишь того волка?
Пришлось пожать плечами.
- Если так подумать, то никто ни в чём не может быть уверен, когда мы говорим о столь нематериальном предмете, как судьба, - заметил я. И признался, уж совсем откровенно: - Просто если ты бросаешь писательство, пусть даже и не до конца… Мы как будто лишаемся основания нашего общения. Вот только что мы могли говорить о чём угодно, проскальзывая вдоль писательских тем. А теперь можем лишь перемывать кости общим друзьям и знакомым, да делиться рецептами, будто старые бабки. Ну и Шклярский, конечно.
- Что ж, значит, нашей дружбе тоже предстоит пройти проверку на истинность, - заключила Петра. - Тебе не кажется, что если мы не способны о чём-либо говорить, кроме текстов, то и поделом?
- Да конечно, мы найдём, о чём поболтать, кто б сомневался, - подтвердил я, сложив руки на груди. - Но я буду очень скучать по тем временам, когда мы могли спокойно орать друг на друга за тексты.
Как в воду глядел, в общем-то. С тех пор не прошло ещё года, и общение наше отнюдь не прекратилось. Но каждый раз, как дело заходит до написания текстов, случайно или нарочно, я неизменно сам себя за это проклинаю. Нет смысла говорить о писательстве с человеком, который прям сейчас не горит этим делом. Это очень быстро и легко замечается. Ну или я чересчур мнительный.
Как и во многих спорах с друзьями, я отстаивал свою точку зрения делом, а не словом. Писатель должен писать.
И вот мы здесь.
