Бюрократия – синоним буржуазии. Бюрократия как ширма для врагов СССР.
(Эта статья была опубликована 20 сентября 2015 г.)
Бюрократия – синоним буржуазии
Буржуазные бюрократы ОПГ Хрущёва исказили даже само понятие «бюрократия», сделав из бюрократа лишь крючкотвора, бумагомарателя, свято чтущего инструкции, эдакого мастера отписок и приписок. Ну а такой бюрократ, по-хрущёвски, вроде уже и не опасен для пролетариата, а просто смешон.
А ведь бюрократия страшна уже только тем, что она заразна и живуча. Любой бюрократ стремится сделать карьеру, забраться выше по служебной лестнице, захватить бразды правления в стремлении меньше работать, но получать больше материальных благ и привилегий. Бюрократы способны к мимикрии, они легко приспосабливаются к меняющейся (даже враждебной бюрократам!) среде.
Подробный и достоверный портрет бюрократии в своё время написал К.Маркс в своей работе «К критике гегелевской философии права» - К. Маркс, «Маркс К. и Энгельс Ф., Соч.», 2 изд., т. 1, с. 268-275:
«…То, что Гегель говорит о «правительственной власти», не заслуживает названия философского анализа. Большая часть этих параграфов могла бы быть дословно помещена в прусском праве, а между тем, административное управление, в собственном смысле, является труднейшим пунктом для анализа.
Так как Гегель «полицейскую» и «судебную» власть уже отнёс к сфере гражданского общества, то правительственная власть есть не что иное, как администрация, которая рассматривается им в качестве бюрократии.
Предпосылкой бюрократии является у Гегеля прежде всего «самоуправление» гражданского общества в «корпорациях». Единственное определение, которое он прибавляет к ним, состоит в том, что выбор управляющих, начальствующих лиц этих корпораций и т. д. должен совершаться в смешанном порядке: эти лица должны избираться гражданами и получать утверждение от правительственной власти в собственном смысле («высшее утверждение», как выражается Гегель).
Над этой сферой, в целях «поддержания всеобщего государственного интереса и законности», стоят «уполномоченные правительственной власти», «чиновники исполнительной власти» и «коллегиальные органы», которые сходятся в «монархе».
В «правительственных делах» имеет место «разделение труда». Индивиды должны доказать свою способность к ведению правительственных дел, т. е. подвергнуться экзамену. Право выбора определённых индивидов на государственные должности принадлежит государственной власти монарха. Разделение этих функций «дано природой дела». Служебная деятельность является обязанностью, жизненным призванием государственных чиновников.
Они должны поэтому получать жалованье от государства. Гарантией против злоупотреблений бюрократии служит, с одной стороны, её иерархия и ответственность, с другой стороны — правомочия общин, корпораций. Её гуманность связана отчасти с «непосредственной нравственной и умственной культурой», частью же с «размерами государства». Чиновники образуют «главную составную часть среднего сословия». Против них, как «аристократии и господства», служат защитой отчасти «установления суверенитета сверху вниз», отчасти «права корпораций снизу вверх». Среднее сословие есть сословие «образованности». Voila tout*. Гегель даёт нам эмпирическое описание бюрократии, соответствующее частью действительности, частью же тому представлению, которое сама бюрократия имеет о своём бытии, — и этим исчерпывается у него трудная глава о «правительственной власти».
Гегель исходит из разделения между «государством» и «гражданским обществом», между «особыми интересами» и «сущим в себе и для себя всеобщим», и, в самом деле, бюрократия основывается на этом разделении. Гегель исходит из предпосылки «корпораций», и, в самом деле, бюрократия предполагает «корпорации», по крайней мере — «корпоративный дух». Гегель совершенно не рассматривает содержание бюрократии, а даёт только некоторые общие определения её «формальной» организации, и, в самом деле, бюрократия есть лишь «формализм» лежащего вне её самой содержания.
Корпорации представляют собой материализм бюрократии, а бюрократия есть спиритуализм корпораций. Корпорация составляет бюрократию гражданского общества, бюрократия же есть корпорация государства. В действительности поэтому бюрократия противопоставляет себя, как «гражданское общество государства», — корпорациям, как «государству гражданского общества». Там, где «бюрократия» является новым принципом, где всеобщий государственный интерес начинает становиться «обособленным» для себя и в силу этого «действительным» интересом, бюрократия борется против корпораций, как всякое следствие борется против существования своих предпосылок. Но как только государство пробуждается к действительной жизни и гражданское общество, действуя по побуждению своего собственного разума, освобождается от власти корпораций, бюрократия старается восстановить их, ибо с падением «государства гражданского общества» падает также «гражданское общество государства». Спиритуализм исчезает вместе с противостоящим ему материализмом. Следствие начинает бороться за существование своих предпосылок, как только появляется новый принцип, выступающий не против существования этих предпосылок, а против принципа этого существования. Тот же дух, который создаёт в обществе корпорацию, создаёт в государстве бюрократию. Угроза корпоративному духу есть, таким образом, и угроза духу бюрократии, и если бюрократия раньше боролась против существования корпораций, чтобы обеспечить себе место для своего собственного существования, то теперь она старается насильственно сохранить существование корпораций, чтобы спасти корпоративный дух, свой собственный дух.
«Бюрократия» есть «государственный формализм» гражданского общества. Она есть «сознание государства», «воля государства», «могущество государства», как особая корпорация («всеобщий интерес» может устоять, как «особый интерес», против особого интереса лишь до тех пор, пока особое, противопоставляя себя всеобщему, выступает в качестве «всеобщего». Бюрократия должна, таким образом, защищать мнимую всеобщность особого интереса, корпоративный дух, чтобы спасти мнимую особенность всеобщего интереса, свой собственный дух. Государство неизбежно остаётся корпорацией, пока корпорация стремится быть государством). Бюрократия составляет, следовательно, особое, замкнутое общество в государстве. Но бюрократия желает сохранения корпорации как некоторой мнимой силы. Правда, и каждая отдельная корпорация, поскольку дело идёт о её особом интересе, имеет такое же желание в отношении бюрократии, но она желает сохранения бюрократии как противовеса против другой корпорации, против чужого особого интереса. Бюрократия, как завершённая корпорация, одерживает, таким образом, верх над корпорацией, как незавершённой бюрократией. Она низводит последнюю до уровня простой видимости или стремится низвести её до этого уровня, но она желает, чтобы эта видимость существовала и верила в своё собственное существование. Корпорация есть попытка гражданского общества стать государством, бюрократия же есть такое государство, которое действительно сделало себя гражданским обществом.
«Государственный формализм», воплощённый в бюрократии, есть «государство как формализм», и в качестве такого формализма описал бюрократию Гегель. Так как этот «государственный формализм» конституирует себя как действительная сила и самого себя делает своим собственным материальным содержанием, то ясно само собой, что «бюрократия» представляет собой сплетение практических иллюзий, или что она есть «иллюзия государства»; дух бюрократии есть всецело дух иезуитства, дух теологии. Бюрократы — иезуиты государства и его теологи. Бюрократия есть la republique pretre*.
Так как бюрократия есть по своей сущности «государство как формализм», то она является таковым и по своей цели. Действительная цель государства представляется, таким образом, бюрократии противогосударственной целью. Дух бюрократии есть «формальный дух государства». Она превращает поэтому «формальный дух государства», или действительное бездушие государства, в категорический императив. Бюрократия считает самоё себя конечной целью государства. Так как бюрократия делает свои «формальные» цели своим содержанием, то она всюду вступает в конфликт с «реальными» целями. Она вынуждена поэтому выдавать формальное за содержание, а содержание — за нечто формальное. Государственные задачи превращаются в канцелярские задачи, или канцелярские задачи — в государственные. Бюрократия есть круг, из которого никто не может выскочить. Её иерархия есть иерархия знания, Верхи полагаются на низшие круги во всём, что касается знания частностей; низшие же круги доверяют верхам во всём, что касается понимания всеобщего, и, таким образом, они взаимно вводят друг друга в заблуждение.
Бюрократия есть мнимое государство наряду с реальным государством, она есть спиритуализм государства. Всякая вещь поэтому приобретает двойственное значение: реальное и бюрократическое, равно как и знание (а также и воля) становится двойственным — реальным и бюрократическим. Но реальная сущность рассматривается бюрократией сквозь призму бюрократической сущности, сквозь призму потусторонней, спиритуалистической сущности. Бюрократия имеет в своём обладании государство, спиритуалистическую сущность общества: это есть её частная собственность. Всеобщий дух бюрократии есть тайна, таинство. Соблюдение этого таинства обеспечивается в её собственной среде её иерархической организацией, а по отношению к внешнему миру — её замкнутым корпоративным характером.
Открытый дух государства, а также и государственное мышление представляется поэтому бюрократии предательством по отношению к её тайне. Авторитет есть поэтому принцип её знания, и обоготворение авторитета есть её образ мыслей. Но в её собственной среде спиритуализм превращается в грубый материализм, в материализм слепого подчинения, веры в авторитет, в механизм твердо установленных формальных действий, готовых принципов, воззрений, традиций. Что касается отдельного бюрократа, то государственная цель превращается в его личную цель, в погоню за чинами, в делание карьеры. Во-первых, этот отдельный бюрократ рассматривает действительную жизнь как материальную, ибо дух этой жизни имеет своё обособившееся существование в бюрократии. Бюрократия поэтому должна стремиться к тому, чтобы сделать жизнь возможно более материальной. Во-вторых, эта действительная жизнь для самого бюрократа, — т. е. поскольку она становится объектом его бюрократической деятельности, — является материальной, ибо дух этой жизни ей предписан, её цель лежит вне её, её бытие есть канцелярское бытие. Государство существует уже лишь в виде различных определённых бюрократических сил, связанных между собой посредством субординации и слепого подчинения. Действительная наука представляется бюрократу бессодержательной, как действительная жизнь — мёртвой, ибо это мнимое знание и эта мнимая жизнь принимаются им за самую сущность. Бюрократ должен поэтому относиться по-иезуитски к действительному государству, будет ли это иезуитство сознательным или бессознательным. Но, имея своей противоположностью знание, это иезуитство по необходимости должно также достигнуть самосознания и стать намеренным иезуитством.
Если бюрократия, с одной стороны, есть воплощение грубого материализма, то, с другой стороны, она обнаруживает свой столь же грубый спиритуализм в том, что хочет всё сотворить, т. е. что она возводит волю в causa prima*, ибо её существование находит своё выражение лишь в деятельности, содержание для которой бюрократия получает извне; следовательно, лишь формированием этого содержания, его ограничением она может доказать своё существование. Для бюрократа мир есть просто объект его деятельности.
Если Гегель называет правительственную власть объективной стороной присущего монарху суверенитета, то это верно в том смысле, в каком католическая церковь была реальным наличным бытием суверенитета святого триединства, его содержания и духа. В бюрократии тождество государственного интереса и особой частной цели выражено в такой форме, что государственный интерес становится особой частной целью, противостоящей другим частным целям.
Упразднение бюрократии возможно лишь при том условии, что всеобщий интерес становится особым интересом в действительности, а не только — как у Гегеля — в мысли, в абстракции; это, в свою очередь, возможно лишь при том условии, что особый интерес становится в действительности всеобщим. Гегель исходит из недействительной противоположности и приходит поэтому лишь к мнимому тождеству, которое на самом деле снова содержит в себе противоположность. Таким тождеством является бюрократия».
Ленин тоже уделял бюрократии много внимания в своих трудах, тем не менее признавая, что без чиновников пролетариату не обойтись, особенно на первых порах построения государства революционной диктатуры пролетариата, но недостаточно отобразил опасность исходящую от них.
«...У Каутского выходит так: раз останутся выборные должностные лица, значит, останутся и чиновники при социализме, останется бюрократия! Именно это-то и неверно. Именно на примере Коммуны Маркс показал, что при социализме должностные лица перестают быть «бюрократами», быть «чиновниками», перестают по мере введения, кроме выборности, еще сменяемости в любое время, да еще сведения платы к среднему рабочему уровню, да еще замены парламентарных учреждений «работающими, т. е. издающими законы и проводящими их в жизнь...», (Ленин, «Государство и революция», гл. 3. ПОЛЕМИКА КАУТСКОГО С ПАННЕКУКОМ, ПСС, т. 33, с. 115).
Бюрократия страшна ещё и тем, что рано или поздно, если бюрократию не задушить в зародыше, из неё обязательно вырастет буржуазный эксплуататорский класс, который способен отобрать власть у пролетариата. Это наглядно показал опыт строительства социализма в СССР, в Китае и т.д.
С самых первых лет создания советского государства, бюрократы постепенно, медленно, но верно, создавали своё бюрократическое государство внутри государства советского используя благоприятную среду, образовавшуюся в коммунистической партии из-за недостаточности в партии пролетарского демократического централизма, отсутствия достаточной системы контроля со стороны партийных низов. Эта же благоприятная среда чрезмерно централизованной партийной иерархии надёжно скрывала и примазавшихся к партии белогвардейцев, и бывших царских бюрократов. Постепенно размножаясь, бюрократия захватила большую часть руководящих постов в ВКП(б), Советах, на предприятиях и в колхозах.
Само собой разумеется, что бюрократия не захотела отдавать завоёванных позиций только лишь на основании решений XIX Съезда ВКП(б) и впоследствии совершила буржуазно-бюрократический переворот внутри партии и в СССР.
Исходя из всего этого, слово бюрократ можно считать синонимом слова буржуа, а самих бюрократов классовыми врагами пролетариата.
Бюрократия, как ширма для врагов СССР
«...Диктатура пролетариата есть упорная борьба, кровавая и бескровная, насильственная и мирная, военная и хозяйственная, педагогическая и администраторская, против сил и традиций старого общества...», (Ленин, УСПЕХИ И ТРУДНОСТИ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ).
«Диалектика истории такова, что теоретическая победа марксизма заставляет врагов его переодеваться марксистами» (Ленин В. И., ПСС, т. 23, с. 3).
«…факты доказывают вполне, что белогвардейцы стремятся и умеют перекраситься в коммунистов и даже наиболее левых коммунистов, лишь бы ослабить и свергнуть оплот пролетарской революции в России…», (В.И. Ленин, ПСС, т. 43, с. 90).
С самых первых дней советской власти перекрасившиеся в марксистов буржуа всячески вредили пролетариату, мешали строить социализм:
- организация мятежей;
- и провокации с целью втянуть, мелких кулаков и крестьян-середняков в борьбу против коллективизации;
- саботаж и вредительство.
Ну а в 1939 году (и даже в конце 1940-х) ряды партии и НКВД уже пытались очистить от тех, кто перестарался в 1937-1938 годах. Вот тут и пришлось вспомнить и о виновниках кронштадтского мятежа, и о других делах троцкистов. Но, видимо, далеко не все перекрасившиеся в марксистов враги советской власти были связаны с троцкистами, поэтому и во время партийных чисток им удавалось остаться в стороне. Ярким примером тому являются прекрасно избежавшие чисток партии Никита Хрущёв, Отто Куусинен, Юрий Андропов. У меня есть серьёзные подозрения, что двое последних были вообще засланными казачками, тем более, что Куусинен сыграл важную роль и в работе буржуазии по переписыванию марксизма-ленинизма, а Андропова протащил в ЦК (видимо, не только по старой дружбе в финском подполье). Ну а роль Андропова в развале экономики СССР довольно известна, в т.ч. забугорным буржуа.
Но, буржуазный переворот произошёл только в 1953 году, со смертью Сталина.
И всё это, с самых первых дней советской власти до разрушения СССР, включая переделанный буржуазией марксизм-ленинизм, было продолжением классовой борьбы:
«...Диктатура пролетариата не есть окончание классовой борьбы, а есть продолжение ее в новых формах. Диктатура пролетариата есть классовая борьба победившего и взявшего в свои руки политическую власть пролетариата против побежденной, но не уничтоженной, не исчезнувшей, не переставшей оказывать сопротивление, против усилившей свое сопротивление буржуазии...», (Ленин, ПСС. т. 38, с. 377).
Вот тот, один из самых важных тезисов, который с самых первых дней советской власти правильно осуществить не удалось, большей частью ввиду поголовной неграмотности пролетариата, и ввиду серьёзных ошибок, допущенных в партийном устройстве и подготовке партийных кадров:
«…рабочий класс, дабы не потерять снова своего только что завоеванного господства, должен, с одной стороны, устранить всю старую, доселе употреблявшуюся против него, машину угнетения, а с другой стороны, должен обеспечить себя против своих собственных депутатов и чиновников, объявляя их всех, без всякого исключения, сменяемыми в любое время...», (Ф. Энгельс - К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, 2 изд., т. 22, стр. 199).
***
Вот интересное видео, программа «Взгляд» от 27.10.1989 г.
На 10 мин. 50 секунд слово предоставили Янаеву Г.И.. Внимательно посмотрите на этого яркого представителя бюрократии СССР, который абсолютно не понимает, что происходит с СССР, ему не нравятся кооперативы, но раз партия сказала, что кооперативы нужны, значит нужны. Он бюрократ, эксплуататор трудящихся, но ещё не понимающий, что он сам буржуа. Но он ширма и надёжная опора для тех перекрашенных в марксистов буржуев, которые сознательно разрушали СССР.
В 1991 году Янаев будет честно защищать СССР от развала, но только потому, что ему была дорога эта бюрократическая система, взрастившая его и позволявшая ему паразитировать на эксплуатации трудящихся. Вот истинная причина того, что ГКЧП не смог сформулировать вразумительного обращения к трудящимся. Ведь тогда бы СССР мог быть спасён, а бюрократы могли потерять свою власть над народом. Бюрократам было страшно терять СССР, их вскормивший, но ещё больше они боялись обманутого ими трудового народа, обманутых рядовых коммунистов – пролетариата.
У перекрашенных в марксистов врагов народа, засланцев мировой буржуазии была цель иная: они именно хотели разрушить СССР, раздробить его на части, чтобы постепенно закрепить свои успехи юридически и уже не допустить возврата СССР на коммунистический путь развития.
У молодого советского государства, родившегося в стране весьма отсталой от других капиталистических государств, в стране ещё не избавившейся от феодальных отношений, в стране с процветающей неграмотностью пролетариата и всех угнетённых масс, у молодого советского государства не было иного выбора, кроме привлечения царских бюрократов к государственной работе.
Но не привлечение царских бюрократов к управленческой работе, и не поголовная безграмотность были виной тому, что советскому государству было суждено умереть через 74 года. Виной тому было усиление централизации партийной вертикали в ущерб демократическому централизму, ставшее инкубатором для бюрократии, благоприятной средой для выживания примазавшихся к коммунистам буржуев. Даже малограмотные рядовые члены партии, среди которых пролетариат составлял подавляющее большинство, уже одной своей численностью легко задавили бы любых буржуев, примазавшихся к партии, если бы в партии был налажен механизм контроля рядовыми членами партии своих же партийных чиновников.
Александр Шилов
20 сентября 2015 г.