Брюсовские вечера на улице Вязов — Жажда страсти, 1991 г.

В «страшилку» играют студенты III курса киноведческого факультета ВГИКа. Отдав Андрея Харитонова на растерзание молодым, редакция от себя поздравляет его с ярким дебютом.

«Жажда страсти» — режиссерский дебют Андрея Харитонова в жанре фильма ужасов. Бесплотный романтический УЖАС или плотоядная мистическая пошлость? Лесбийские уроки Анастасии Вертинской — имплантация Зла в невинное тело русской декадентки.

Картина Андрея Харитонова «Жажда страсти» снята по мотивам прозы Валерия Брюсова, и действие ее происходит в брюсовское же время, то есть в начале нашего столетия.

Героиня Анастасии Вертинской — некая дама, чье поведение поначалу вполне укладывается в стереотипы нашего представления о параноидальной шизофрении: ее постоянно посещают какие-то видения, ей вечно что-то такое кажется, чудится, слышится...

Так что чувство зависти, сперва возникающее в сознании при виде ее изысканных нарядов и шикарного, похожего на замок особняка с миллионом комнат, исчезает довольно быстро, потому что, ей-Богу, жить в состоянии этого психоза не очень-то и захочешь, пусть даже в таком дворце.

Драматургия «Жажды страсти» такова, что в первые же пять минут экранного времени Вертинскую довольно натуралистично убивают (ей попросту раскроили топором голову}, и, таким образом, остальные полтора часа мы вместе с полицейским детективом пытаемся разобраться в причинах произошедшего. Инспектора играет Игорь Костопевский, он тут в шляпе и плаще, он элегантно небрит и все время прикладывается к фляжке со спиртным.

Что же случилось на самом деле?

А на самом деле это была отнюдь не шизофрения и никакие не галлюцинации, потому что в комнате у Вертинской висело зеркало.

Харитонова не интересуют практически-бытовые функции зеркал — его интересуют функции мистические. Зеркало может служить выходом в другое, некое запредельное пространство, и в этом смысле зеркальное отражение человека — это не всегда собственно человек, и не всегда он такой же, как тот, что стоит по нашу с вами сторону амальгамы.

Именно эту смысловую нагрузку образа зеркала эксплуатируют авторы «Жажды страсти», и грубой лестью будет тут утверждение, что тема другой зазеркальной реальности в кинематографе ужасов нова и свежа.

Потенциал духовного отчаяния нашей героини плюс ее огромной силы жажда страсти, нереализованной и не имеющей никакого выхода, — все это было велико настолько, что Зло Мира, не дремлющее в своей потусторонности, сочло долгом откликнуться на столь мощные внутренние вопли. Отклик был тоже весьма стандартен — в наш мир появилась Темная Половина героини, некий демон, персонификация всех ее скрытых, затаенных страхов, комплексов и желаний. Внешне это была все та же Вертинская, только одеждой попутанистее.

Внутренне же она была совсем другая. Внутренне она была круче. Это прекрасное дитя порочной любовной связи Фредди Крюгера и мистера Хайда появилось в самый нужный момент —когда Хорошая Вертинская, полностью отчаявшись после очередного выяснения отношений с опостылевшим мужем, уже начала судорожно глотать усиленную дозу снотворного.

Сюжет раскручивается и раскручивается. Плохая Половина Вертинской убивает ненавистного мужа в самый неподходящий для него момент, когда он собирается насильно склонить жену к соитию на столе. Затем, ничуть не мешкая, на том же столе она сама овладевает Хорошей Половиной Вертинской, несколько обалдевшей от такого поворота событий.

Акт лесбийской любви (хотя, если привередничать в медицинском аспекте, то это скорее или нарциссизм, или онанизм) дан в картине как символ имплантации Зла в невинное тело русской декадентки. К слову, нельзя не отметить, что эта эротическая сцена — одна из немногих в нашем перестроечном и постперестроечном кино, которые можно смотреть без желания фыркнуть или глупо похихикать.

Мне кажется, я достаточно утомил пересказом сюжета тех, кто фильм уже посмотрел, и заинтриговал тех, кто его не видел. Содержание фильмов пересказывать скучно. Их лучше смотреть, так интереснее. Тем более, что действие «Жажды страсти» на этом далеко не заканчивается, вас ждут маленькие хэппенинги в духе жанра: зомби, девушка, сгоревшая от адского удара молнии, юноша, хитроумным способом повешенный на собственном галстуке, и, наконец, финальная битва героев со злом.

Если оценивать фильм по большому счету, то это вполне смотрибельное кино. Тем более дебют. Мне очень хочется надеяться, что в своей картине Харитонов не пытался ставить и решать никакие глобальные философские проблемы, а также в его намерения не входило создание нового шедевра мирового кино, как это часто у дебютантов наблюдается.

В остальном все нормально, это можно смотреть. Иногда откровенно вздрагиваешь, а такое все реже и реже получается даже у американцев, собаку съевших на саспенсе. Те в последнее время с головой ударились в компьютерщину и спецэффекты, забыв и растоптав копытами своих электронных монстров самое сильное и древнее чувство человечества.

Я, конечно, не хочу сказать, что на просмотрах «Жажды страсти» люди в залах пачками будут хлопаться в обмороки, а беременные женщины начнут рожать прямо во время сеансов, но тем не менее… Это уже что-то.

Другое дело, что приемы, которые Харитонов применяет для воздействия на эмоции зрителя — это приемы столь же верные, сколь и старые. Они, в общем, не совсем даже саспенсуальные. Как будто вы идете по очень темному коридору, а кто-то хватает вас снизу за ногу и громко орет: «Ам!». И попробуйте тут не вздрогнуть от неожиданности.

Мы похож на людей, постоянно проезжающих свою остановку — наконец-то заметили жанр, давным-давно существующий и развивающийся без нашего участия. Но, заметив его, развели такую обстоятельную дискуссионную бодягу о полезности и вредности фильмов ужасов, его нужности и ненужности, умности и глупости, что лучше бы и не замечали вовсе. Как будто наши споры действительно что-то решат.

Пустое рассуждение о жанре вообще, без попыток его узнавания и анализа его конкретики привело к тому, что список «первых советских фильмов ужасов» пугающе растет. «Письма мертвого человека», «Господин оформитель», «Посетитель музея», какие-то новые коопфильмы об оборотнях и вампирах… Теперь такой же отзыв я услышал и на «Жажду страсти».

Все это последствия странно затянувшегося реабилитационного периода. Мы узнаем о том, что некая картина А не имеет к фильму ужасов никакого отношения (несмотря на то, что ранее мы ее таковым провозгласили) только после того, как появляется картина Б, стоящая к жанру чуть ближе. Потом «первым советским ужастиком» становится фильм В и т.д.… В конце концов, в каком-нибудь двадцатом или тридцатом по счету фильме все-таки что-то кристаллизируется, но такой способ получения «чистого жанра» мне кажется не самым удачным.

Совершенно ясно, что упражнения в киноалхимии обещают быть очень веселыми. Про техническую сторону исполнения будущих фильмов я не говорю — тот кукольный театр, который сейчас начнется, не испугает даже старенького Сергея Образцова. Не менее забавной будет проблема привыкания к специфике жанра: когда у Харитонова смотришь неплохо, в общем, снятый эпизод, где Костолевский борется со своим зеркальным двойником, а последний, оскалясь, пытается пропорот ему глотку опасной бритвой, то все равно невольно улыбаешься, потому что Женька Столетов с ума сбрендил.

Мало того, что мы будем постоянно сталкиваться с фактами элементарного повторюшничества в большинстве картин. И если в предыдущих «первых советских» это не так бросалось в глаза, то в «Жажде страсти», по своему исполнению стоящей к жанру ближе всех остальных, повторы вполне прочитываются.

Можно влёгкую насчитать с десяток картин, где отдельные эпизоды, мотивы и целые сюжетные повороты так или иначе уже обыгрывались. И факт обращения к Брюсову (которым, насколько я понимаю, не очень балуют зрителя на Западе) ничего, по сути, не меняет, потому что в остальном картина будет смотреться вторично. Причем речь идет даже не о мировом кинозрителе, но и о нашем советском видеолюбиетеле.

Конечно же, этот аспект нельзя поставить в упрек авторам фильма. Это вполне закономерно, другого и ждать не приходится. Так оно и будет, потому что слишком уж велик мировой опыт в освоении жанра, и если даже нам удастся этот опыт в конце концов переварить и выдать здесь что-то такое свое, особенное и неповторимое, то произойдет это далеко не скоро. Так что потенциальным поклонникам «русского ужасника» следует приготовиться к тому, что ближайшие пять лет станут для них отнюдь не самыми приятными и радующими глаз. Да и то этот прогноз только для оптимистов.

Я же заканчиваю как истинный декадент — грустно, чуть не плача. Я видел темные тени в лесу. Я чувствую, что «ужас» грядет. И я не верю, что все это хорошо кончится…

Вертинская раздваивается, а «ВАМП» остается собой

Во время просмотра зритель во мне не хотел умирать и несколько раз пытался воскреснуть в кульминационный момент. Я вздрагивала, цеплялась за рукав соседа и как-то даже все листочки с записями растеряла. Зритель во мне нимало этого не стыдился. Зритель имеет право пугаться не задумываясь о происхождении экранного кошмара. Рожден он авторами самостоятельно или пардон, сперт у коллег. В конце концов использование образов, приемов, найденных другими, может находиться в пределах искусства. Предметом искусства может быть все. Если верить Бобу Фоссу, рамки существуют лишь в голове режиссера. У постановщика «Жажды страсти» их нет вообще. Мало того, что фильм выглядит расхожим цитатником идей, давно укоренённых в мировом жанровом кино, он еще и создан и по принципу «А что, если в окрошку добавим марципанов мы немножко?». Вас разъяснят природу дамского невроза, допустят к пиршеству одурманенного морфием сознания, из готовых частей сконструируют парочку монстров, а ужасы зазеркалья вставят в багет детектива, не забыв о поисках истины и философском подтексте. О алчный!

Пока во мне не хотели уживаться критик и зритель, на экране развертывались аналогичные, но куда более драматичные коллизии. Актриса Вертинская, разыгрывая классический сюжет «разлученных», самоотверженно раздвоилась и приобрела сразу два тела, тогда как я благополучно осталась при своем. В самом деле, А. Харитонов двоит героиню не символически, а грубо материально. Оттого и получается, что, достигая долгожданного единения, обретения себя, своего естества, персонаж Вертинской вожделеет отнюдь не метафизически. Режиссер переступает ту грань двусмысленности, где кончается бесплотный романтический ужас и начинается плотоядная мистическая пошлость. Идея прекрасная и простая — любовный акт как выражение радости, принадлежности личности себе самой, как знак высшей свободы выглядит балетом-мастурбацией на обеденном столе, а злосчастное двойничество приобретает запах запоздалой привязанности к «детскому грешку». В любом случае господин моралист Харитонов осуждает этот акт единения, показывая его преступным, безнравственным —словом, дьявольщиной. А двойники в ажурной сбруе, гарцуя, ломают хребет интересного замысла, Вот и плетемся по пустыне черно-белого нарциссизма, а замысел фильма причудливым карликом путается в ногах. Этакий собирательный Боливар, на которого пытаются взвалить все что ни попадя. Вынесешь ли ты эту очередную киноношу, Боливар?

«ЗОМБИ» ЖАЖДЕТ СТИЛЬНЫХ МУЖЧИН

Когда сегодня вдруг принимаются экранизировать прозу Брюсова, становится как-то но по себе. Молодые женщины у него такие красивые, страстные, беспокойные, чего-то ищут. Но то проповедь свободной любви, а у нас — сексуальная революция, там демоны летают, а мы страшилку затеяли. Обращаться к собственному 70-петнему опыту сосания чужой крови и перекапывания могил — как-то неромантично. Не те интерьеры — привидениям-то веселей жить в родном замке, а не в общаге. Не та атмосфера — ах, эти закаты, порывы ветра и открытые авто!

Понятно, как привлекает то время, и думаю, с Андреем Харитоновым мы любим его вместе. Мужчины тогда были стильные, даже если они были уже мертвецами, а тем более — инспекторами полиции.

Женщины сначала носили что-то облегающее, потом начинали раздеваться, но при этом всегда что-нибудь развевалось. О! Было много экстрасенсов. А главное, все искали истину. В ночных клубах, в старинных особняках, по бесконечным аллеям. В залах, коридорах, у колонн и зеркал. И еще все носили золоченым маленький крест. Скоро и у нас так будет. И кто-нибудь спасет нашу бессмертную душу. А поднятый из небытия дух Валерия Брюсова пойдет бродить по Европе. А то с чего они решили, что производство призраков налажено только у них.

«УБИЙЦА» НЕНАВИДИТ КРУЖЕВНОЕ ТРИКО

Жаждут страсти, как известно, не только герои, но и зрители. Причем считают: если страсть, то на всю катушку. Начало фильма и впрямь было стр-растное, почти эротическое: певица Ирина Отиева делала все, чтобы соблазнить зрителей, особенно тех, кто сидел в первом ряду. Однако искры манерной «ночной бабушки» зажгли пламя лишь в душе красавицы героини, какую страдающе играла Вертинская, с чего в общем-то и начинается вся эта катавасия.

Но, надо сказать, сделано было все красиво, тут уж ничего не попишешь. Вот если бы эта красота зрителей еще и возбуждала! Зачем, спрашивается, нужна была статуя-светильник в виде голой девушки, держащей на вытянутых руках светящийся мяч?

На протяжении всего фильма авторы упражнялись со светом, пытаясь оживить эту статую, но «оживляли» или, простите, задницу, или другую часть гипсового тела, а в конце и вообще оторвали у статуи голову, а когда ее поднял с пола и без того запуганный врач (один из героев), превратили ее в голову страшной Вертинской.

Жажда усилилась и переполнилась кошмаром. И беда вся в том, что авторы не приняли в расчет жажду зрителя! Нагнетая страсти, они не дали им реализоваться в зрительском мозгу. И Вертинская-демон в черном гимнастическом кружевном трико уже кажется отнюдь не соблазнительной, и секс в этих самых не снятых кружевах хоть и красив, но холоден и по-пуритански театрален. Хотя с другой стороны, может, это и к лучшему. Ведь нереализовавшаяся энергия, скопившаяся у эротоманов в ожидании клубничного чуда, может выплеснуться и на чем-нибудь страшненьком, чего в фильме хватает. А может и не выплеснуться. Все зависит от того, почему вы будете подглядывать за героями этого фильма. Как сказал тамошний инспектор полиции в исполнении Костолевского, тому есть две причины: «Из-за неудовлетворенной сексуальности или маниакальности».

«МОНСТР» СДИРАЕТ КОЖУ

Об этой картине ходили легенды. Теперь их станет еще больше, поскольку зрители воочию убедятся, что издыхающая советская кинематография породила свою первую инфернальную актрису. Анастасию Вертинскую.

Фильм виртуозно представил ее в наивыгодном свете. Вечернее освещение. Молнии. Лесбиянство. Убийство. Мистика. Как интересно!

Все время изводишься мыслями: Кого убьют следующим? Жива ли Вертинская? Лесбийская ли любовь? Чего-то все время боишься. Все загадочно... Ведь только финал обнажает нам авторскую позицию. «Изиды, сатана!» — вопиет один из героев, тремя выстрелами из пистолета и золоченым крестом разоблачив и изгнав сатану, создающего всю непонятность.

Так ненавязчиво авторы дают понять, что в собственном их уютном мирке нет проблем с пониманием, а зрителю — лучше поздно, чем никогда... И самый большой дивиденд, в результате получает Вертинская, представляющая собой некий смысл, в равной степени доступный и зрителям, и режиссеру. С одной стороны— истерзанная, мучимая дама, с другой — сатана в сексапильной личине. Доступно и философично.

Между тем эстафету от Вертинской принимает Людмила Гурченко, сыгравшая роль сатаны в фильме «СекСказка». Мне лично «дуэль» двух актрис кажется не столько интересной, сколько забавной. Чтобы ее посмотреть, стоит, по-моему, выбраться в кинотеатр. Тем более что меня, простого советского зрителя, пытаются приласкать после всех этих сокуровских апокалипсисов и убийственно комичных новоявленных боевиков. Мне пытаются сделать красиво. Напомнит ли это первые каракули ребенка, наивные и старательные? Может быть, рассмешит?.. А вдруг из этого что-нибудь получится?