Патрик Лайнхэн. Болезни и солдаты. Глава 5. Часть 1
Глава 5. Госпитали
Введение
В книге "Безумие и цивилизация" Мишель Фуко проследил связь между средневековыми лазаретами и множеством типов закрытых учреждений XVII века, таких как тюрьмы, больницы и приюты умалишенных. Например, Hôpital Général в Париже представлял собой небольшой город площадью более 30 акров. Он был обнесен стеной и служил домом для неимущих, но также и местом изоляции и искупления для нищих, бродяг и преступников. Парижский Дом Инвалидов был военным госпиталем для самой достойной категории бедных – для дряхлых ветеранов. Однако военные госпитали руководствовались тем же стремлением изолировать источник «беспорядка», поэтому хирурги и медики рекомендовали держать больных в отдельной палате, подальше от их здоровых товарищей, чтобы последние не были «инфицированы» и «заразное нарушение» не распространялось дальше.
Врачи видели причины болезней организма в изменениях одного или нескольких внешних «неестественных» обстоятельств. Хирург Дональд Монро после Семилетней войны составил наставление, затрагивавшее большинство этих «неестественных» обстоятельств: «Позаботьтесь о том, чтобы солдаты были хорошо одеты; чтобы они отдыхали в сухости, были хорошо обеспечены соломой и одеялами, а также дровами и чтобы они не подвергались резким перепадам температуры и не замерзали». В начале рассматриваемого периода наиболее важным «неестественным» фактором считалась диета. До Прингла и Линда «De Militis in Castris Sanitate Tuenda» Луки Порцио был, вероятно, самым авторитетным трактатом по военной медицине - впервые он был опубликован в Вене в 1685 году и позднее переиздавался в Неаполе в 1701 и 1728 годах, Гааге в 1739 году, Лейдене в 1741 году, Париже в 1744 году и Лондоне в 1747 году. Порцио осознавал опасность, исходившую от «испарений из гнилостных вод, прудов и болот», от «выделений» живых людей и животных и от «эманаций» мертвых, но все же придавал наибольшее значение именно диете. Иоганн Валентин Вилле в своей книге "De Morbis Castrensibus Internis" 1674 года посвятил большую часть своего внимания «неправильному питанию», хотя и признавал, что «прописать здоровую пищу легче, чем найти». Он рассмотрел и другие «неестественные» факторы и рассуждал, например, о грязном воздухе, закупоривающем поры, что препятствовало «опорожнению» через испарение.
Озабоченность диетой была еще сильнее за пределами медицинских профессий, о чем свидетельствуют сообщения о катастрофе 1710 года. В июне того года Филипп V, претендент на испанский трон из династии Бурбонов, не сумев пробиться из центральной Испании через Каталонию к своим французским покровителям, встал лагерем к северу от Эстани д'Иварс, крупнейшего в то время озера Каталонии. Он оставался здесь с 10 июня по 25 или 26 июля – в это время болезнь «разрушала» его армию. Среди причин этого называли в первую очередь употребление солдатами изюма и незрелых дынь из-за того, что в армии «много» дней была нехватка хлеба. Так же говорилось о плохой воде и дурном воздухе «болотной местности».
Хотя корень слова «заражение» (англ. «contagion» - прим.Мещанина) можно найти в латинском глаголе «прикасаться» (tego), врачи того времени обычно предполагали, что заражение происходит через некоторое (небольшое) расстояние благодаря «гнилостным выделениям». Заразности уделялось все большее внимание – медицинские власти все чаще говорили о «маленьких частицах, плавающих в воздухе». Эти «частицы» действовали «на расстоянии» и вызывали «эпидемии, инфекции и злокачественные заболевания». Их стали называть «миазмами». Эрнст Готфрид Бальдингер (начальник военных госпиталей, обслуживавших прусский лагерь близ Торгау в 1761 году) настаивал на том, что «первым и самым важным санитарным правилом для армии является поддержание чистоты воздуха, воды и места», ссылаясь на «бессмертные труды Гиппократа». Сообщения из под Белграда в 1717 году, в которых содержались жалобы на «сильное зловоние, исходившее от непогребенных трупов и туш животных и вызывавшее много болезней...», показывают, что акцент на чистоте воздуха к тому времени прочно утвердился в обывательском дискурсе.
Испанцы обустроили первый постоянный военный госпиталь в Европе в Мехелене в 1585 году. Это было во время Восьмидесятилетней войны с голландскими повстанцами. Однако армии продолжали расширяться, а рабочих рук становилось все меньше, что побудило уже кардинала Мазарини, который был первым министром короля Франции с 1642-го года и до своей смерти в 1661-м, заявить, что «нигде деньги не расходуются лучше, чем в военных госпиталях, ибо один поставленный на ноги стоит десяти новобранцев». В 1708 году эдиктом Людовика XIV была учреждена Service de Santé (фр. Медицинская служба), включавшая 50 постоянных больниц вдоль границ, в частности в Лилле, Ипре, Дюнкерке, Меце, Страсбурге и Перпиньяне. Заявленной целью этих больниц было именно лечение, а не просто уход и попечение. В связи с этим уместно рассмотреть медицинское обслуживание, которое они предоставляли.
Лихорадки, безусловно, были самой распространенной категорией заболеваний. Наиболее часто применявшиеся снадобья состояли из трех или четырех разновидностей одного и того же основного жаропонижающего средства. Жан-Клод Адриан Гельвеций, первый врач королевы Франции, критиковал такие «единообразные рецепты» в связи с тем, что при их составлении не учитывалось расположение больницы в жарком или холодном климате, в болотистой или сухой местности и так далее. Он утверждал, что большинство таких рецептов были «дефектными и даже опасными». Несмотря на обоснованность этой критики, в военных госпиталях продолжали готовить снадобья именно по этим формулам.
В рассматриваемый период главным «чудо-лекарством» был хинин. Он был известен под разными именами: перуанская кора, "Кинкина", иезуитский порошок, хинная кора и Квинквина. Во французской работе 1705 года, посвященной «болезням военных кампаний», говорилось, что «Квинквина», растворенная в вине, «безусловно» излечит перемежающиеся лихорадки и особенно терцианскую лихорадку, или, как мы ее знаем, малярию. И в отношении малярийных лихорадок хинин действительно оправдывал ожидания. Прингл с гордостью рассказывает, как в 1748 году практически все солдаты драгунского полка, находившегося на его попечении, страдали от малярии, но благодаря «надлежащему стулу», после которого больным была дана «кора», умерло только 15 человек. Однако хинин часто вводили не как специфическое антималярийное средство, а как основной ингредиент всех жаропонижающих снадобий. Считалось, что прежде чем применять хинин необходимо дать больному рвотные или, чаще, слабительные средства. Прингл отдавал предпочтение Ипекакуане, или "Ипекуане" - корнеплоду, произрастающему в лесах Бразилии. Впервые его для этих целей пытались использовать медики руссильонской армии в 1692 году – результат был далек от желаемого. Ипекакуана была мощным быстродействующим рвотным средством, которое должно было переводить постоянную лихорадку в перемежающуюся, что позволило бы использовать хинин. Что касается слабительных, то «простое» жаропонижающее средство содержало две унции хинина, четверть унции золототысячника красивого (Centaurium pulchellum), четверть унции английской соли, солевое слабительное и так далее. «Слабительное» жаропонижающее средство отличалось от «простого» только добавлением четверти унции Сенны александрийской (Cassia acutifolia), которая была растительным слабительным, вместе с двумя унциями английской соли.
Лихорадочному или «полнокровному» пациенту следовало с помощью ланцета пустить кровь из «срединной вены», расположенной рядом со сгибом руки. После этого хирург должен побудить пациента пропотеть, чтобы вывести злокачественные образования, а также назначить ему здоровую и легкоусвояемую диету. Венесекция была принята повсеместно, с большим или меньшим энтузиазмом. Парацельсиане яростно критиковали господствующую парадигму Галена, отрицали, что болезнь возникает из-за дисбаланса четырех гуморов, и строго предупреждали, что обильные и частые кровопускания «портят кровь». Тем не менее, даже они признавали предполагаемую необходимость умеренного кровопускания. Ричард Броклсби, главный врач британской армии, свысока относился к хирургам, однако признавался, что сам «без колебаний свободно пользовался ланцетом» во время Семилетней войны. Кроме того, пациенты обычно сами требовали рассечения вены, хотели того врачи или нет. Британский полковой хирург, служивший во время Войны за австрийское наследство, утверждал, что офицерам и нижним чинам немедленно пускали кровь перед любым другим лечением и что этот «общепринятый обычай» был «лишен смысла». Известно, что, когда Джордж Вашингтон подхватил инфекцию горла в 1799 году, врачи пустили ему почти половину крови и, скорее всего, именно это убило его. Менее известен тот факт, что именно знаменитый пациент требовал, чтобы ему так сильно пустили кровь.
После лихорадки самой распространенной из смертельных лагерных болезней был «кровавый понос» (дизентерия). Каждый из четырех симптомов этого заболевания требовал отдельного лечения. Вопреки здравому смыслу, кровь в стуле лечили «частыми кровопусканиями», поскольку воспаление кишечника указывало на «обилие» крови. Кишечник же промывали рвотным средством. Сам понос требовал сильного вяжущего средства: французские армейские врачи использовали камедь акации, которая представляла собой затвердевший сок различных видов акации и армянский камень - красноватую глину. Четвертый симптом - болезненные спазмы кишечника, облегчали с помощью опиатов. После применения всех этих мер Прингл рекомендовал небольшую (по его мнению) дозу слабительного – пять частей каломеля, смешанных с 25 частями ревеня. Это должно было «держать организм открытым». Наследием парацельсиан, среди прочего, стало включение таких веществ как каломель (токсичный минерал, хлорид ртути) в число materia medica (традиционных лекарственных веществ).
Врачей и хирургов той эпохи нельзя обвинять в лени или излишнем консерватизме только потому, что они продолжали работать в классических рамках, созданных Гиппократом и Галеном. Эта традиция была «богатой, всеобъемлющей и гибкой», она позволяла вводить разнообразные и сложные схемы лечения, которые использовали натуральные продукты из Нового Света и химические вещества парацельсиан. Кроме того, все члены Профессии – от многоопытного врачевателя до безбородого помощника хирурга – в той или иной степени обладали тысячелетним авторитетом, который, должно быть, оказывал значительный эффект плацебо. Во всяком случае хочется на это надеяться, потому что их лекарства, за частичным исключением хинина, не обладали медицинской эффективностью.
Вообще, надо отметить, что военные госпитали сразу разделились на две категории. Первой были «стационарные» («постоянные», «общие») госпитали. Первые постоянные французские военные госпитали были созданы в недавно завоеванных пограничных городах, таких как Лилль (1673) и Перпиньян (1675). В то время французы проводили большую часть своих военных кампаний за пределами своих границ, поэтому имело смысл содержать на границе постоянные госпитали. Однако в XVIII веке для Франции и для других государств стационарные госпитали стали учреждением военного времени, развернутым непосредственно на театре военных действий, примерно в 12-13 милях от фронта. Например, во время Семилетней войны французы держали в северо-западной и центральной Германии девятнадцать стационарных госпиталей. А первый специально построенный военный госпиталь британской армии появился только в 1745-м году: он находился в Берике-апон-Туид и входил в комплекс больших новых казарм. Пруссаки во времена правления Фридриха Великого не построили ни одного постоянного госпиталя. Обычно под госпитали шли «амбары, зернохранилища, конюшни и церкви», но единственным типом зданий, который считался полностью подходящим для этой цели, были монастыри – мы уже видели подобный пример в Перпиньяне. Однако монастыри далеко не всегда соответствовали идеалу. Например, в 1694 году францисканский Монастырь Иисуса, расположенный за стенами Барселоны, был использован в качестве военного госпиталя. Отчет, написанный генеральным инспектором госпиталей в феврале 1696 года, дает представление о том, что считалось идеальным зданием для госпиталя. Помещения должны быть достаточно просторными, чтобы кровати можно было расставлять рядами, сохраняя возможность свободного перемещения между ними для персонала. Кроме того, в каждой палате должно быть достаточно окон, чтобы проветривать помещение с плохим воздухом и впускать свежий. Однако Монастырь Иисуса был построен для небольшой общины монахов и состоял из маленьких и душных келий, разделенных только узкими галереями.
В стационарных больницах преобладали врачи, а не хирурги, и в последующие войны наблюдалась тенденция к росту численности медицинского персонала, особенно в британских главных госпиталях, поскольку все, кроме самых тривиальных случаев, все чаще эвакуировались с фронта. В то время как британские военные госпитали находились в непосредственном ведении государства, французскими стационарными госпиталями обычно управляли распорядители, которые должны были заботиться обо всех припасах, провизии и медикаментах, а их расходы на это должны были возмещаться в соответствии с согласованной суточной нормой на каждого госпитализированного солдата. Указ 1747 года консолидировал различные разрозненные инструкции и сконцентрировал власть над контролерами или распорядителями (государственных и частных военных госпиталей соответственно) однозначно в руках commissaire des guerres (военного комиссара). Это отражало новые стремления военного министерства к единообразию, централизации и жесткому контролю. Упоминавшийся выше Гельвеций отразил более позднюю успешную реакцию медицинских «экспертов» (gens habiles) против этого авторитаризма. Указ 1747 года предусматривал систему пропусков на въезд, отпускных билетов и именных списков, чтобы директор или подрядчик не мог брать надбавку за несуществующих, погибших или уволенных солдат. Такой бюрократический контроль, конечно, был необходим. Некий месье Монли, подрядчик стационарных госпиталей французской армии в Германии в 1757 году, был «самым честным человеком в мире», но его подчиненные были либо людьми «честности без разума», либо – людьми «разума без честности». Монли практически не контролировал своих помощников, и когда стало очевидно, что больницы немногим лучше «скотобоен», контракт с его компанией был расторгнут.
Второй категорией были «летучие» (fliegendes) или походные (ambulants) госпитали. Такие учреждения сопровождали полки, оставаясь достаточно близко, чтобы транспортировка не убила пациента, но все же на некотором безопасном удалении от места боевых действий. Как правило, людей размещали в «палатках для больных» за линией фронта полка или в окрестных домах. Ко времени Семилетней войны французская армия на бумаге обеспечивала один такой госпиталь на 20 000 человек, но на практике мощности госпиталя были рассредоточены по отдельным корпусам. Британцы, со своей стороны, предпочитали небольшие полковые госпитали. Габсбурги также требовали создания системы «хорошо организованных» полевых полковых госпиталей.
В летучем госпитале первую медицинскую помощь оказывали хирурги, а не врачи. Например, во французском мобильном госпитале времен Семилетней войны работало 37 хирургов и ассистентов хирургов, но врачей не было вообще. Хирург должен был знать достаточно, чтобы распознать «распространенные болезни» солдат, такие как дизентерия, и проводить «сортировку», отделяя живых от мертвых и умирающих: конкретные градации внутри этой системы появились позже. Также хирург должен проводить ежедневные осмотры, следить чтобы пациенты были чистыми, сытыми и в тепле, а также чтобы рядом с ними находились санитары и «женщины для приготовления пищи и стирки». Однако сама медицинская помощь была элементарной: Коломбье описывает, как больного солдата «уложили на солому среди мертвых и умирающих. Ему пустили кровь, промыли (перевязали раны), дали рвотные средства, напоили бульоном и в конце концов погрузили на телегу для отправки в стационарную больницу. В 1764 году Ричард Броклсби, впоследствии главный врач армии, осуждал «узость мышления» и «бездарность» хирургов и охарактеризовал типичный полковой госпиталь следующим образом:
Маленький старый дом с низкими потолками; большая кухня или общая комната под лестницей; ни одна другая комната в доме и вполовину не такая большая, как эта кухня; маленькие ромбовидные окна без стекол, предназначенные для того, чтобы несчастным обитателям было тепло и без огня. Чаще всего жилье, взятое под лазарет, в течение некоторого времени вообще пустовало, стены были сырыми, дощатые полы наполовину прогнили, а крыша в нескольких местах была открыта сверху…
«Я видел, - вспоминал он, - такие хижины, набитые сорока, пятьюдесятью, шестидесятью, нет, семьюдесятью или восьмьюдесятью бедными больными солдатами, лежавшими лицом к лицу. Они были так тесно прижаты друг к другу в своих вонючих плащах, грязном белье и т. д., что этого было достаточно для того, чтобы пациенты задохнулись. И новые продолжали поступать».
Перпиньян 1674
В Главе 2 мы уже говорили о том, что между лагерем в Сен-Жан и госпиталем в Перпиньяне в период с июня по ноябрь 1674 года от дизентерии и (вероятно) брюшного тифа погибла, по меньшей мере, треть армии Шомберга. В данном случае понос выступил не просто болезнью, создавшей условия для тифа, но и сам по себе был смертельно опасен. Однако тот факт, что относительный уровень смертности в приходе Нотр-Дам-де-ла-Реаль в Перпиньяне достиг максимума именно в декабре, говорит о том, что имел место также и тиф. Соответственно и высокая смертность в госпитале за тот же месяц (на каждую выписку приходилось по три смертельных случая) подталкивает к выводу, что в госпитале бушевала эпидемия тифа.*
*Похоже, здесь ошибка. Относительный максимум смертности в приходе Нотр-Дам-де-ла-Реаль пришелся не на декабрь, а на август и октябрь (см. табл. 2.2). Точно так же и в госпитале Перпиньяна к декабрю эпидемия была на спаде (см. рис. 2.3)
Государственного секретаря по военным делам Лувуа засыпали жалобами на то, что больные питались жидким супом и что «многие» десятки из них не получали еды «целыми днями». Шомберг мрачно намекал на то, что кто-то прикарманил большую часть щедрой суммы, выделенной на питание больных. 16 сентября Шомберг обвинил интенданта Карлье в воровстве. Карлье оскорбился и заявил, что является «честным человеком». Историки, похоже, сходу принимают взгляд на Карлье, как на некомпетентного жулика. Однако важно понимать, что он, среди прочего, был старым клиентом генерального контролера финансов Жана-Батиста Кольбера, что, разумеется, настраивало против него Лувуа, который был фракционным противником Кольбера. В 1672 году, когда французы напали на Соединенные провинции, борьба между Кольбером, сторонником военно-морского флота и колониальной экспансии, и Лувуа, сторонником сухопутной войны, решительно развернулась в пользу последнего. Следовательно, из Карлье было легко сделать козла отпущения и сфабриковать против него обвинения. Он был уволен с поста интенданта армии в 1675 году и с поста интенданта Руссильона в январе следующего года, якобы по причине преклонного возраста и плохого состояния здоровья. Всего через несколько дней Карлье умер.
Однако кроме жалоб на растраты есть и более обоснованные обвинения в халатности. Преемник Карлье в 1675 году хвастался, что смог навести «хороший порядок» и чистоту (propreté), что может быть указанием на их недостаточность прежде. Судя по всему, так и было. Например, известно, что однажды 300 пациентов остались лежать «почти заброшенными» в одном из монастырей. Пациентам регулярно приходилось терпеть пребывание «среди мертвых» по несколько дней, прежде чем трупы забирали для захоронения. Кроме того, у больных не было простыней или одеял, а санитары продавали одежду умерших. Некоторые из этих проблем, такие как отсутствие постельного белья, были настолько обыденными, что ничем не примечательны, а другие объяснялись нехваткой обслуживающего персонала: еще 8 июля Карлье жаловался, что большинство санитаров умерли или больны. Новых санитаров было привлечь нелегко, особенно если отказывать им в обыденных «привилегиях», вроде кражи одежды умерших. Более века спустя медицинские реформаторы все еще осуждали «варварскую практику» «класть нескольких больных на одну кровать и часто оставлять мертвых, умирающих и еще живых вместе, потому что еще не пришло время сортировать мертвых и полумертвых».
В общем, там было слишком мало персонала и слишком мало места. Описание одного из госпиталей, составленное почти столетие спустя, показывает, что летом условия в переполненном госпитале, очевидно, были ужасающими:
Госпиталь состоит всего из одной очень большой и просторной палаты, окна которой выходят на запад. Именно здесь размещены все больные, и часто лихорадочных и раненых кладут рядом с теми, кто страдает дизентерией. Уборные, примыкающие к палате, доставляют большую неприятность, потому что, даже несмотря на тщательный уход, они часто источают невыносимый запах в помещении, особенно летом, когда рядом нет воды.
Госпиталь в Перпиньяне в 1674 году был размещен во временно арендованном здании, и только в следующем году на том же месте была построена постоянная больница, способная вместить 1200 больных. Шомберг советовал построить ее за пределами городских стен, поскольку на прежнем месте она могла быть источником инфекций для горожан. Однако Лувуа отверг это предложение, сославшись на необходимость физической защиты больных от вражеского нападения, которую в приграничной зоне могли обеспечить лишь крепостные стены.
Ломбардия 1734-1735
На итальянском театре Войны за польское наследство (1734-35), обсуждавшейся в Главе 3, у Франции действовала армия численностью до 40 000 человек. Они должны были сражаться бок о бок с войсками Карла Эммануила III, короля Пьемонта и Сардинии, а также с войсками Бурбонской Испании. Союзникам удалось изгнать австрийцев из Неаполя и Миланского герцогства, но австрийцы предприняли энергичные контратаки со своей базы в Серальо. Кульминацией этих атак стала «кровавая ничья» в Битве при Парме (также известной как Битва при Крочетто) 29 июня 1734 года. Стратегически французы одержали победу - имперская армия была вынуждена отступить к слиянию рек По и Секкья, где была усилена и передана под командование графа Йозефа Лотара Кёнигсегга. В течение следующих двух месяцев армии противостояли друг другу за рекой Секкья. Тем временем французы принудили к сдаче Модену, герцог которой совершил ошибку, доверившись защите австрийцев. 15-19 сентября Кёнигсегг теснил союзников к Гвасталле, однако в кровопролитном сражении был отброшен. Потери были еще тяжелее, чем при Парме, но и эта стычка «ничего не решила».
Марши и контрмарши затянулись до глубокой зимы, и больше никакие крупные сражения не сопровождали этот танец. Имперцы были вынуждены начать осаду Модены в конце октября, в то время как французская армия сосредоточилась в Реджо с намерением атаковать Мирандолу. Однако ожидаемого столкновения так и не произошло, потому что обе армии увязли в «проливных дождях» и подтопленной местности. Позже в том же месяце армия союзников пересекла Ольо, после чего имперцы разрушили дамбы и затопили «обширную территорию» низменной сельской местности. В конце ноября французы были оттеснены еще дальше к линии рек Адда и По, что вынудило их эвакуировать свои летучие госпитали из Кремоны, Гвасталлы и Гвалтьери (недалеко от Гвасталлы) обратно за Адду, в Кодоньо, Лоди и Казальпустерленго. В середине декабря имперские войска переправились через По по понтонному мосту в Боргофорте и продвинулись к Гонзаге и Реджоло с очевидным намерением отрезать Гвасталльский выступ. Маршал де Брольи (отец того де Брольи, который так неудачно командовал в Богемии в 1742 году) выступил из Кремоны с большим отрядом, но, будто назло, «снег и непрекращающийся дождь» остановили дальнейшее продвижение австрийцев, и крупной битвы вновь не случилось. Французские войска «постоянно находились на марше» и теперь были «полностью измотаны». Тем не менее, обстоятельства вынудили их предпринять еще одну попытку, и за несколько дней до Рождества французы форсировали Кростоло по понтонным мостам, но были отброшены назад. Наконец, армии прервали соприкосновение и ушли на зимние квартиры: линия рек Адда, По и Кростоло примерно очерчивала зимнюю границу между территорией союзников и Австрией.
Причина, по которой я так подробно описываю маневры французской армии в последние месяцы 1734 года, заключается в необходимости подчеркнуть, насколько эта кампания, почти лишенная кровавого блеска баталий, была изнурительной. «Усталость и марши в ужасную погоду» ноября и декабря ослабили французов, особенно корпус де Брольи, который был доведен до «очень плохого состояния» и потерял половину своего состава по болезни.
Болезнь (болезни), поразившую французскую армию в Италии, лучше всего рассматривать как единую эпидемию с тремя последовательными фазами, подобными тем, которые были описаны во Вступлении. Во-первых, «серьезная» вспышка дизентерии, продолжавшаяся с июля по октябрь, привела к «большой смертности». В это время солдат обвиняли в том, что они с жадностью потребляли «фрукты и молодое вино». Дизентерия совпала с эпидемией «злокачественной» лихорадки в августе и сентябре. Два врача (в Кремоне и Гвалтьери соответственно) отмечали, что симптомами этой злокачественной лихорадки были потеря аппетита, боли в животе, высокая температура, головные боли и сыпь. Все эти симптомы указывают на брюшной тиф. Тот факт, что месяцы с апреля по июль в то время были исключительно засушливыми, и реки «не могли течь свободно», наводит на мысль, что причиной эпидемии могла быть грязная вода.
Мало того, что эти болезни непосредственно убили многих, они еще и привели к тому, что в госпиталях скопилась критическая масса больных, после чего – в октябре – разразилась эпидемия «злокачественной» и «горячечной» лихорадки. Эта болезнь обычно заканчивалась бредом, и многие больные страдали от «гангрены кончика носа и пальцев ног, которая мало отличалась от последствий обморожения». Разумеется, это был сыпной тиф – классическая «голодная лихорадка», косившая голодных, неприкаянных, замерзших, промокших и, самое главное, отчаявшихся. Она была в буквальном смысле «вызвана» резким приходом влажной погоды, которая сохранялась весь ноябрь. Помимо плохой погоды, долгий марш французов против часовой стрелки сам по себе был очень деморализующим, поскольку был, по сути, поспешным отступлением, за которым последовало наступление на Гвасталльский выступ, оказавшееся в конечном итоге бессмысленным. Французский офицер, уехавший в отпуск на родину, позже утверждал, что той зимой «ничего особенного не произошло», но, пускай крупных перемещений войск действительно не было, продолжались непрерывные и изнуряющие проверки, рейды и построения. Однако нигде эта маленькая война не была столь ожесточенной, как вокруг Гвасталлы, и нигде эпидемия не была столь страшной, как там.
В разгар эпидемии в январе 1735 года около половины всех солдат лежали в госпиталях, не говоря уже о «большом количестве» больных в казармах, которых нельзя было перевезти в госпиталь из-за отсутствия повозок или плохих дорог. К марту численность некоторых батальонов составляла едва ли более 100 человек с учетом выздоравливающих.
На графике изображена динамика эпидемии, пик которой пришелся на январь (чуть позже пика эпидемии сыпного тифа в Рейнской армии (см.Главу 3)), когда половина армии заболела. Оценка численности армии, используемая для подсчета потерь, может быть только приблизительной. Осенью было около 24 000 человек, затем – в ноябре и декабре – пришло подкрепление в 10 000 человек. В результате общая численность составила 34 000 человек, из которых 14 000, или 41%, погибли в период с 11 ноября по начало марта. Это можно сравнить с трагедией наиболее пострадавших подразделений, таких как Виваресский полк на Рейне той же зимой и эта цифра лишь немногим лучше, чем статистика по армии Шомберга зимой 1689 года (см.Главу 2). Более того, 41% - это средний показатель, и подразделения в районе Гвасталлы, такие как Швейцарский полк Бурки (или Бурке), потеряли не менее 1300 человек, или 54% от своей численности, за эти несчастные зимние месяцы. Только 5 000 из 14 000 человек скончались в больницах, остальные, очевидно, умерли на своих зимних квартирах.
Де Брольи находил причины болезней в «постоянных маршах, нездоровых условиях в лагерях и скудном питании». Положение немного улучшилось к марту 1735 года – в это время генерал-лейтенант Антуан-Пьер граф де Бёй писал из Кремоны, что умирали лишь «немногие», а большинство больниц «хорошо обслуживались». Однако он также сообщал, что 40 батальонам на южном берегу По приходилось туго из-за многочисленных гарнизонов и отрядов неприятеля, которые могли «полностью уничтожить их», если только люди не получат передышки:
Право же, месье, вам нужно было бы увидеть эту страну в нынешнюю погоду, чтобы понять все трудности. Совсем не похоже на то, что было во время прошлой войны. Я занимаюсь этим делом уже 59 лет, я служил везде, где только можно, но я никогда не видел пехоту такой измотанной и в таком плохом состоянии, как этой зимой.
Очевидно, госпитали были лишь частью проблемы. Главный из них был в Кремоне – там было размещено около двух третей госпитализированных. Госпиталь в Кремоне «довольно хорошо управлялся», как и одиннадцать более мелких госпиталей. Но в госпиталях в Реджо, Парме и, что хуже всего, в «жалкой» Гвасталле дела шли не так хорошо. В Гвасталле госпиталь был развернут в заброшенной церкви, в которой больные лежали на покрывалах по трое. Эти покрывала были разложены прямо на влажных каменных плитах, а тонкая соломенная прослойка гнила и не менялась по восемь дней. Пациенты становились жертвами воспалений легких, которые «в каждом случае приводили к летальному исходу».
Инструкции для военных комиссаров предписывали отделять тех, кого поразила «заразная» болезнь от незаразных больных, и уж конечно, класть их в разные постели. В то же время солдат, страдавших «обычной» лихорадкой или болезнями желудка (cours de ventre) можно было размещать по двое или по трое на кровать шириной в четыре фута. В Гвасталле такие меры предосторожности не соблюдались, и комиссар жаловался на то, что ополченцы из Кальвиссонского полка (из района, расположенного в Севеннах) смешивались с регулярными войсками. Из-за «обычной грязности» ополченцев они кишели «паразитами», которые распространялись на регулярных солдат и таким образом «усугубляли болезнь». Из замечаний комиссара не стоит делать вывод о том, что он понимал или интуитивно чувствовал связь между вшами и сыпным тифом, скорее, он повторял общее место, обсуждавшееся в Главе 2, о том, что «мерзость» (заражение вшами) препятствует дыханию кожи и что «вшивая болезнь» поражает солдата, поры которого забиты грязью. Следовательно, учитывая грязь в лагерях, это действительно был «распространенный недуг армии». Комиссар также обвинял офицеров Калвиссонского полка в «пренебрежении» к своим госпитализированным солдатам и в том, что они ничего не предпринимали в отношении жилых помещений, «зараженных нечистотами».
Официальные документы об этом медицинском кризисе содержат знакомую предвзятость. В армейских архивах содержатся отчеты различных должностных лиц, подчинявшихся государственному секретарю по военным делам, в том числе и военных комиссаров, пользовавшихся высшей властью над делами госпиталей согласно инструкциям от 1747 года. Военный комиссар Баражоль, случайно или намеренно, появился на сцене, когда кризис почти завершился. Это позволило ему описать своему начальству проблему серьезную, но не настолько сложную и непреодолимую, чтобы он – ретивый чиновник на месте – не смог бы с ней справиться. В настоящее время мы предпочитаем списывать проблемы в оказании медицинских услуг на системные ошибки, за которые ни один человек не может быть привлечен к ответственности персонально. Однако Баражолю был нужен виновный (разумеется, не из числа его собственных протеже или подчиненных), и он нашел его в лице майора Кальвиссонского полка. Это не означает, что Баражоль был лживым мерзавцем. Он, несомненно, верил в то, о чем писал, и, возможно, даже работал на износ, если он и есть тот самый «бедняга Баражоль», о котором сообщается в одном из более поздних писем за тот же месяц, что он «на последнем издыхании».
Однако отчеты комиссара не в полной мере отражают масштаб проблемы и тот факт, что эпидемия распространилась далеко за пределы госпиталей: в период с 11 ноября по середину марта более 5000 человек умерли в госпиталях, но еще 9000 умерли в других местах. Эту цифру можно вывести из многочисленных пометок и дополнений к отчету Баражоля. В отличие от Перпиньяна в 1674 году, эпидемия сыпного тифа, охватившая французскую армию в Италии в 1734-35 годах, не была вызвана госпиталями, а носила более общий характер и была неотделима от состояния морального духа. Люди, которые замерзли, промокли (а те, кто находился на Гвасталльском выступе, провели большую часть зимы в окопах), устали, оголодали и отчаялись, несомненно, были подвержены заразе.
***
Во второй части, которая выйдет через несколько дней, будут рассмотрены еще два примеры работы системы военных лагерей, а также будут даны итоги главы и общие выводы всей книги.
***
Перевод Мещанина.
Для желающих поддержать меня монетой номер карты Сбербанка: 2202 2050 3032 0201.
Также я пишу художественные произведения и публикуюсь на Litres. Моя авторская страничка для интересующихся.