Утро Полифема. Часть 1
Лимузен. Ноябрь 1780-го года
***
Холодный ветер забрался мне под одежду, и я поежился. Тусклое солнце лениво взбиралось на мутный небосвод. Скоро оно растопит тонкий слой снега и изморози, появившийся за ночь, грязь размокнет, станет топкой и скользкой, и с того места, где стоял месье Ла Комб уже можно будет свалиться от неаккуратного шага в холодную воду подернутого ледком пруда.
От этих мыслей на моих губах обозначилась улыбка, а Ла Комб, словно услышав их, повернулся в мою сторону, да так неловко, что действительно едва не соскользнул в воду. Он снял шляпу и помахал мне ею.
- Месье де Сейяк! Доброго утра! Решили прогуляться?
Я ответил на его приветствие, но от меня не скрылась фальшь его дружелюбного тона. Интересно, с чего бы.
- Доброе утро, месье. Мне уже сообщили о несчастье. Я должен все увидеть сам.
Ла Комб поджал губы, будто бы вовсе не пытаясь спрятать от меня эту гримасу.
- Месье, тут не на что смотреть, все ясно, как божий день.
- И тем не менее.
Я уже почти поравнялся с Ла Комбом, однако передо мной возникло неожиданное препятствие в виде большой лужи, которую из-за кочек и травы становилось видно только вблизи. Ла Комбу достаточно было бы легкого прыжка, чтобы перемахнуть ее, а мне росту для этого не хватало. Возможно, лужу можно было обойти, но я не стал показывать присутствующим свое затруднение – за пару шагов до лужи я перешел на бег крупным шагом и сделал большой прыжок.
На мгновение я почувствовал будто взлетел над землей. Захотелось смеяться. Затем ноги одна за другой коснулись земли, но не встали твердо, а поехали по грязи. Я нелепо раскинул руки, и только это спасло меня от падения – Ла Комб успел схватить меня за правую руку и сильно дернул на себя.
Я уставился себе под ноги, в первую очередь, чтобы скрыть краску, залившую лицо. Пробормотал:
- Благодарю, месье.
- Не за что.
Мне послышалась в его ответе тень оскорбительной насмешки, но когда я вздернул лицо и посмотрел на Ла Комба, он был непроницаем и, казалось, я его даже не интересовал. Лицо его – некрасивое, носатое, невыбритое – было исполнено сложного выражения. Печаль мешалась со скукой и усталостью. Странное выражение.
Я проследил за его взглядом и только теперь увидел ее.
Мертвые листья с ближних деревьев попадали в пруд и держались на поверхности спокойной воды так, как будто были подводными растениями, вроде кувшинок. И их было много. Они закрывали почти всю гладь воды, насколько я мог видеть пруд, создавая зыбкую поверхность – словно бы вещественную, но совершенно ненадежную и обманчивую. Призрачную. И среди этого поля призраков была она. Над водой было видно только ее лицо, часть груди, явственно очерченной под ночной рубашкой, и руки. Они привлекли мое внимание в первую очередь, когда я осознал, на что вообще смотрю. Скрюченные – нет, не скрюченные – сложенные будто бы в причудливом молитвенном жесте, бледные до синевы, с явственно посиневшими кончиками пальцев, особенно рядом с ногтями. Ногти были грязными, точно она копалась ими в земле, но сами руки принадлежали не крестьянке. Но и не дворянке. Жена трактирщика или мельника.
Мне показалось, что она держит что-то в правой руке – что-то похожее на клочок ткани или бумаги, но, приглядевшись, я понял, что это желтый лист, упавший, как видно, в ее руку, когда она уже была мертва.
Я перевел взгляд дальше. Полная, даже крупная грудь пробудила бы во мне горячность, но под гнетом смерти там все расслабилось и безвольно расплылось. А вот лицо было точь-в-точь спящее. Да еще спящее со сновидением. Но сновидение было грустным. Там кто-то умер. Лиловые губы выделялись на бескровном лице, но из-за болезненной яркости своей потеряли выразительность. Да что такое – почему сегодня мне так трудно определять чувства на лицах, которые мне встречаются?
Глаза были закрыты выразительными веками с даже теперь видимыми венками и морщинками. В один момент неверная утренняя серость сыграла со мной злую шутку, и мне показалось, что веки чуть подрагивают – будто она действительно просто спит и готова вот-вот проснуться.
Распущенные светлые волосы расплылись пятном вокруг ее головы, и теперь этот нимб подергивался рябью вместе с водой пруда, потревоженной нескромной лягушкой.
Она была сильно старше меня. Возможно, ей было за двадцать. Это была взрослая женщина. И еще вчера вечером она была жива. От этой мысли со мной что-то случилось. Меня будто подняли в воздух, перевернули вверх ногами, как следует потрясли, а потом вернули обратно.
Когда я пришел в себя, рядом со мной стоял Ла Комб и участливо приговаривал:
- Ну-ну, месье… Я же говорил, что тут не на что смотреть. Несчастная утопилась. Нужно выяснить, кто она, и сообщить семье. Ваше участие в этом во всем совершенно не обязательно.
- Пока отца нет…
Я еще не завтракал – час был ранний – но зато плотно поужинал, и теперь ужин покидал меня не тем путем, которым должен был. Меня накрыло очередным позывом, и я почувствовал, как Ла Комб похлопывает меня по спине.
- Месье…
Это был голос Жюля. Конечно, он был встревожен, а еще я не зря не хотел брать его с собой – теперь он обязательно расскажет матери, что я боюсь мертвецов. Я хотел было отозваться, но Ла Комб опередил меня:
- Не беспокойтесь, Жюль, с молодым господином все хорошо. Лучше принесите нам вина.
Через паузу Ла Комб добавил:
- Идите же!
Очевидно, Жюль замешкался. Он беспрекословно слушался моего отца, но его вообще все слушались. Охотно и с тщанием подчинялся моей матери. А вот уже меня совершенно не уважал. И моя слабость никак не помогала это изменить. Я понял, что злюсь на себя, а не на Жюля, приказал себе перестать тошнить и выпрямился. Ла Комб смотрел на меня доброжелательно, но не покровительственно. Пожалуй, я был благодарен ему за это.
- Вам ведь не доводилось видеть мертвецов прежде, месье?
- Один раз.
- Понимаю. Что же, зрелище действительно… впечатляющее.
- Что с ней случилось?
- Я же говорю – утопилась. Ну, по крайней мере, мне так кажется. Ее нашел охотник Ферри. Он говорит, что никого рядом не видел. Он нашел ее следы, а также обувь и накидку, аккуратно сложенные у берега. Она пришла сюда, разделась, зашла в воду и нырнула на глубину.
- На глубину…
Я нелепо повторил последние слова Ла Комба. Перед глазами возникло умиротворенное лицо, обрамленное соломенными волосами. Ла Комб решил, что я задал вопрос, поэтому уточнил:
- Да. Вы не смотрите, что пруд маленький – там глубоко. Ровно там, где она плавает сейчас, глубины до трех человеческих ростов. Пруд питается от подземного ключа, скорее всего, он возник…
- Почему?
Я смотрел перед собой, но видел не валун, поросший мхом, на который падал мой взгляд, а утопленницу. Всю ее.
- Что почему?
- Почему она это сделала?
Ла Комб даже развел руками.
- Откуда я знаю? Пока мы не узнаем, кто она, можно только гадать – может быть, муж изменил, может быть, ребенок умер, а может, долги навалились. А еще, возможно, просто все задолбало.
Простоватый оборот Ла Комба будто бы разорвал невидимую нить, которая протянулась между мной и утопленницей. Я перевел взгляд на него. Ла Комб улыбался, но словно бы не до конца. Я понял, что он пытается так меня подбодрить и хотел уже поблагодарить его, когда его окрикнули:
- Месье Ла Комб! Месье Роже!
Ла Комб повернулся на окрик, но первым успел ответить заспанный Роже, считавшийся в округе то ли медицинским светилом, то ли гением ботаники.
- В чем дело, Гаспар?
- Следы, месье Роже.
- Чьи?
- Ну, вам лучше самим взглянуть…
Мы с Ла Комбом переглянулись и, не обмолвившись ни словом, направились к Гаспару. Оказывается, лужа элементарно обходилась, и мой замечательный прыжок был во всех смыслах излишним. Но в момент прыжка-то я этого не знал.
Мы были на месте прежде тучного Роже, но когда до Гаспара оставалось несколько шагов, он сделал нам знак остановиться и пробормотал:
- Еще один…
- Где?
Мы с Ла Комбом стали шарить глазами по грязи.
- Да вот прямо перед правой ногой молодого месье.
Я опустил взгляд и увидел не до конца четкий, но все же явственный след босой ноги.
***
- Я очень рада, что вы решили почтить нас своим присутствием в такую рань.
Тон матери, с которым она обращалась к Ла Комбу и Роже был ровным и даже действительно доброжелательным, но меня ей было не провести – мама терпеть не могла, когда на завтраке был кто-то, кроме членов семьи.
Как только мы устроились за столом и помолились, Роже принялся на все лады хвалить нашего повара и вообще славную кухню, коей славился дом моих предков лет уже сто пятьдесят или около того. Не знаю, за что Роже считали каким-то там ученым – трудно было представить себе человека глупее. Да и уродливее. Щеки неловкого толстяка тряслись, как юбки крестьянских девок на летней ярмарке, когда он начинал говорить или невпопад смеяться.
Однако мать была с ним учтива, а Ла Комб время от времени поддакивал своему приятелю, хотя в целом был сдержан и задумчив. Только Луи и малютка Жози смотрели на этого избыточного человека будто бы удивленно и с явственной тенью неприязни. Ну и я.
Я же вообще не заметил, что мы такое ели, и уж тем более, был далек от того, чтобы пуститься в похвалы. Да и причем здесь вообще еда? Облик утопленницы не отпускал меня, обрамившись, помимо траурной ленты преждевременной трагичной кончины, еще и загадкой босых ног, оставивших следы в ноябрьской грязи.
Кто это был? Что за сила заставила эту сущность – человеческую ли вообще? – ступить на стылую землю ночью и абсолютно без защиты? Или это были следы самой несчастной, которая прежде, чем оборвать свой земной путь, за какой-то одной ей ведомой надобностью блуждала у пруда босиком? А что если это существо и стало причиной смерти несчастной? И теперь оно укрылось от людского взора, или еще хуже – скрылось в людском клубке.
Все эти рассуждения и вопросы не измысливались мной постепенно от течения времени, но вспыхнули в один момент – ровно тогда, когда я понял, что именно нам с Ла Комбом и Роже показывает один из наших слуг.
Мы прошли по следу до места, где влажная грязь сменялась мертвой травой, и еще немного дальше. Нужно было вернуться туда с собаками, нужно было все прочесать – могло остаться что-то еще, кроме следов. Нужно было – и это прежде всего – спросить охотника, который первым обнаружил несчастную, видел ли он еще кого-то или что-то странное.
Ничего этого сделано не было. Роже заметил, что след теряется, и с этим вряд ли что-то можно сделать, Ла Комб отчего-то легко и сразу с ним согласился, а я не решился идти дальше в одиночку. Почему? Может, я струсил преследовать возможного убийцу с одним лишь старым Жюлем? Нет. Наверное, нет. Просто мне нужно было соблюдать приличия, и я их соблюдал – я пригласил уважаемых месье на завтрак.
- А почему вы сегодня так рано отлучались?
Жанна-Мари смотрела на меня так, будто мы делили одну скамейку в парке, а не длинный трапезный стол. Ее спина была идеально прямой, а голова чуть склонилась. Аккуратные руки с милыми, тонкими запястьями, под кожей которых хорошо было видно изящные косточки, похожие на шарниры марионеток, лежали по сторонам от тарелки с будто бы совершенно нетронутой трапезой.
- Женщина утонула. Я ходил посмотреть.
Жанна-Мари легко вздрогнула, словно бы от сквозняка и опустила лицо. Я почему-то почувствовал, как у меня кровь прилила к лицу, хотя я ничего такого не сказал. Хорошо, что Ла Комб решил заговорить:
- Несчастная погибла в пруду. Ужасно. Наверное, это была роковая случайность. Впрочем...
- Что вы думаете насчет этих следов, месье?
Чтобы спрятаться от смущения я решил спросить о том, что интересовало меня больше всего. Ла Комб осекся и уставился на меня, а затем едва заметно кивнул на моих брата и сестру. Я не понял его – Луи и Жози были еще слишком малы для того, чтобы понять, о чем мы говорим. Раздался мягкий, но властный голос матери:
- Шарль, разговорам о таких кошмарах не место за столом. Давайте поговорим о чем-то менее мрачном. Месье Роже, как продвигается работа над вашей книгой?
Разумеется, толстяк тут же забыл обо всем, кроме своей книжки – кажется, это был какой-то труд по истории Парламентов. Все охотно стали делать вид, что это очень интересно. И мне пришлось.
Но Роже говорил так долго и так нудно, что это надоело даже терпеливому Ла Комбу. Тот, улучив небольшой перерыв между откровениями Роже (по крайней мере, он подавал свои рассуждения с таким видом, будто это были откровения), спросил:
- А что месье граф? От него есть новости?
Мама улыбнулась, и для тех, кто ее не знал, эта улыбка была светлой и мягкой. Но я ее знал.
- От него самого нет, но месье Де Кастри намекнул мне в письме, что мой драгоценный супруг может скоро вернуться домой. Эта ужасная война развивается, пожалуй, к общему успеху Франции...
Я начал стучать костяшками пальцев по столу. Мой жест сразу подхватил Роже и через заминку Ла Комб. Даже Луи, решив, что это такая игра, стал бить кулачком по столу. Я бросил взгляд на старика Жюля – если бы не английская пуля, засевшая в его бедре, он сейчас был бы там – рядом с моим отцом, на мостике его боевого корабля. Старик посмотрел на меня с веселым огоньком в глазах, а также легонько стукнул себя костяшками пальцев по тому самому бедру.
Однако когда я отвернулся от него, я увидел стальной взгляд матери. Меня тут же окатило волной мурашек, но я ответил на ее взгляд. Я не делал ничего дурного – мой отец бился с нашими врагами, и скоро он вернется. Вернется с победой. Почему я должен был стесняться этого?
Сталь не исчезла, но к ней добавилось что-то еще. Наконец, мама закончила свою фразу:
- ...Но месье граф должен возвратиться домой еще до ее окончания.
- Мы будем молиться об этом, мадам!
Ла Комб выглядел так, будто хотел поднять здравицу, но мама не велела подавать к завтраку вина.
Вскоре все было завершено, и гости один за другим откланялись. Мне не терпелось переговорить с ними о том, что нам нужно сделать для того, чтобы найти «босоногого», но мама, словно прочитав мои намерения, пресекла их. Отпустив из-за стола Луи и Жози, а также Жанну-Мари, она подозвала меня к себе и велела подать кофе для нас двоих.
- Что там случилось на пруду?
- Кто-то утопил женщину.
- Утопил? А у меня сложилось впечатление, что она сама утонула.
- Ну, есть причины считать, что это не так.
- Какие?
- Следы. Босые. Рядом с прудом.
Мама хмыкнула, глотнула кофе и посмотрела перед собой. Через пару мгновений она протянула, будто бы общалась сама с собой:
- Босиком в ноябре. Это очень странно. Может...
Мама тряхнула головой и переменила тему:
- Я не стала говорить этого при всех. Ваш отец действительно возвращается. Если все будет хорошо, он должен быть дома к Рождеству. Может быть, даже раньше.
- Так скоро?!
Мне не удалось скрыть свои чувства. Отца не было уже два года, и все эти два года он должен был «скоро вернуться», и это было не первое его долгое отсутствие, и в прошлые разы он тоже все время «скоро возвращался». Но до Рождества было уже недалеко. Я явственно представил лицо отца – немного небритое и словно бы незнакомое, но на самом деле лишь подзабытое и родное. А в какой замечательной форме он будет! Может быть, даже с новым орденом.
Мне захотелось вскочить и вскинуть руки, и, возможно, я бы так и поступил, но мама взяла меня за руку.
- Шарль, ваш отец ранен. Я не знаю подробностей – месье Де Кастри не стал распространяться – но ранение достаточно серьезное... Ваш отец возвращается домой навсегда.
Я смотрел на нее. Не знаю сколько, вряд ли очень долго. Чувство радости от скорого возвращения отца смешалось с чувством тревоги за него, но, как ни странно, из этой смеси родилось некое странное подобие спокойствия.
- Что вы знаете о его ранении?
- Почти ничего. Знаю, что руки и ноги у него, Слава Богу, целы. И все же он больше не может служить Франции и нашему Королю, и… я боюсь.
- Мама...
Я обнял ее. Мама не должна бояться. Никогда. В конце концов, кто сказал, что случилось непременно что-то ужасное? Руки и ноги целы – это главное. Да мы ведь ничего не знаем наверняка, так что не стоит впустую терзаться.
Спустя время, мама отстранила меня. Лицо ее вновь принадлежало ей, как и ее чувства. Она произнесла:
- У вас сегодня нет занятий, поэтому я хочу попросить вас – проведите время с Жанной-Мари.
- Но, мама...
- Я прошу вас, Шарль. Ей очень тяжело и совершенно некому скрасить ее одиночество. Мне слишком много лет для того, чтобы быть ей подругой, а вашей сестре – слишком мало.
- В домах де Геров и де Сандра есть девушки ее возраста.
- И что вы предлагаете бедняжке? Проситься в дома чужих людей, чтобы ей позволили составить их дочерям компанию? Послушайте, я понимаю, что вам с ней скучно, но попытайтесь проявить терпение и... сочувствие. Она одна, в чужом доме, в чужой семье, и у нее почти никого, кроме нас с вами нет. Помогите ей – не для меня, так для ее отца – он ведь был другом вашего отца и сложил голову за нашу Францию.
Я легонько и почти беззвучно стукнул костяшками по столу.
***
Следующим днем была суббота, а значит, нам нужно было быть на церковной службе в городе. Было холодно настолько, что изо рта кюре де Сен-Робера шел пар. Люди кутались в шали и платки, а кюре с жаром проповедовал им о наступлении важного времени, сложного времени перед Рождеством, когда ветры особенно сильны, и от них нельзя укрыться простым теплым платьем, но только молитвой Господу и добродетельным служением Короне.
Кюре любил Короля и часто вспоминал о нем. Это было странно – Его Величество, насколько было мне известно из разрозненных разговоров, не был столь уж набожным человеком.
Я задумался о нем. Говорили, что Король имел странное сочетание черт – внешнюю отталкивающую неуклюжесть и высочайшую энергичность. Почему-то считалось, что он глуповат, да еще зол. Но отец всегда яростно вставал на его защиту и напоминал, что наш превосходный флот, это, в первую очередь, результат трудов Его Величества.
Мои мысли сами собой перешли от Короля к отцу, и в сердце вновь пробралась тревога и даже страх. Я прикрыл глаза и стал молиться за него. Кюре продолжал проповедь с той горячностью, которая, наверное, была свойственна только священнослужителям. Его не смущали ни холод, ни раннее утро, ни заспанные и туповатые лица прихожан. Он был еще не стар и совершенно не походил на святош с похабных картинок, которые можно было сторговать за пару су. Крепко сложенный и широкоплечий, он походил на античного героя, например, на могучего троянца.
Но я не слушал его. Проповедь обтекала мой разум, не затекая в уши и не отвлекая от мыслей о моем отце, о его здоровье и благополучии. Я очень соскучился по нему. Я никогда за всю свою жизнь не испытывал чувств столь сильных и стойких, как эта тоска.
Я почувствовал, что зажмурил глаза изо всех сил, и на этом прекратил. Открыл глаза и тут же наткнулся на взгляд святого отца, направленный прямо на меня. В неверном отсвете мне показалось, что он легко улыбнулся мне.
Когда служба кончилась, я извинился перед матерью и задержался, сказав, что мне нужно переговорить с кюре. Она посмотрела на меня очень серьезно, но ничего не сказала. Ничего не сказала она и Жюлю – не успела – старик сам подал голос в том смысле, что понял приказ.
Церковь почти опустела. Две траурные вдовы – старая и молодая – спрашивали кюре о чем-то. Я, все еще чувствуя на языке сладость причастного вина, смиренно ждал на одной из скамей, Жюль стоял ближе к выходу. Он привалился к стене, давая отдых раненой ноге. Сегодня было ветрено – в такую погоду нога Жюля болела. Причем не важно было, лето или зима.
Я посматривал на кумушек. Этих женщин не объединяло ничего. Одна была старой, обрюзгшей и некрасивой – ее супруг был майором и сложил голову в одной из битв прошлой войны с Англией. Вторая была стройной, даже худенькой, но очень милой. И она была молодой. Ее муж… Я не смог вспомнить, кем был ее муж. Кажется, она была приживалкой в доме бальи – какой-то его родственницей. Их не объединяло ничего, кроме черного цвета. Цвета смертной тоски.
Я вновь вернулся разумом к спокойному лицу утопленницы. Может быть, ее толкнуло на отчаянный шаг подобное горе? Может, она потеряла кого-то? Возлюбленного? Или отца?
Я тряхнул головой в безотчетной надежде выбросить все же из разума этот образ, но он будто бы врос в меня сразу и навсегда. Мне нужно было хотя бы узнать, кем она была. Собственно, за этим мне и нужен был кюре.
Вдовы наконец-то отстали от де Сен-Робера и, держась под локотки, покинули церковь. Я выждал еще минуту, а затем подошел к святому отцу. Сейчас, когда его лик не был осенен печатью Божественного вдохновения, он производил куда менее значительное впечатление. Он устал. Сильно.
- А, юный граф, я очень рад вас видеть.
Де Сен-Робер улыбнулся, подкрепляя свое приветствие, а меня неуместно кольнуло от обращения «граф», которое пока что мне не принадлежало. Меня называли так иногда. Так наверняка называли и моего отца, когда еще был жив мой дед. Но именно сейчас мне захотелось поправить кюре – графом являлся мой отец, а мне еще только предстояло им стать. Когда-нибудь потом, через много лет.
Конечно, я не стал попрекать святого отца, выдавил улыбку и ответил на приветствие.
- Доброе утро, святой отец. Очень… вдохновенная проповедь.
- Благодарю, дитя. В холодные дни мы должны греться от жара наших сердец. Вы желаете исповедаться?
Я не желал. Но странное замешательство задержало мой ответ. А как мне вот так легко спросить святого отца о безымянной утопленнице, которую, скорее всего, даже похоронят за церковной оградой из-за греха самоубийства? И почему я вообще решил, что он что-то знает и что он захочет со мной делиться?
- Д-да, наверное.
Зачем я это сказал? Кто это сказал изнутри меня? Хотя, с другой стороны, это был повод правомочно завязать разговор.
Святой отец кивнул и, попросив немного подождать, указал мне на исповедальню. Я укрылся в маленькой неуютной комнатке и принялся ждать, одновременно выдумывая, что бы такого сказать для начала беседы. Я ведь должен был каяться, но, вроде, ничего такого я не совершал.
В соседней комнатке кто-то появился, и я услышал голос де Сен-Робера, произносивший слова благословения. Его тон был отстраненным и даже нудным, но стал простым и благожелательным, когда кюре перешел на французский:
- Что гложет тебя, Шарль?
- Я…
Слова застряли у меня в горле. Это странное слово – «я» – встало, как сломанная телега поперек дороги. В него уперлось слово «грех». Наконец, та же сущность внутри меня, из-за которой я вообще оказался в этой комнатке, произнесла моим голосом:
- Я много грешил, святой отец.
- Каков твой грех?
- Уныние.
Пауза. Я слышал дыхание де Сен-Робера, но по нему нельзя было понять его чувств. Наконец, кюре ответил:
- Уныние, это тяжкий грех. Но это грех стариков. Хотя молодые люди часто тяготятся своей повседневностью. Чем вызвано твое уныние?
- Мне очень страшно за отца.
- В этом нет уныния. Твой отец – рыцарь. Сейчас он выполняет свой долг. Это опасный долг, и ты справедливо тревожишься о нем. Молись. Молись каждый раз, когда тебе страшно.
- Это поможет?
- Тебе – да. Молитва укрепит тебя и не даст твоему страху обратиться в уныние, которого ты страшишься…
- Это не все.
Кажется, я перебил святого отца, но он не разозлился – даже дыхание не переменилось. Он молчал и ждал.
- У меня… нечестивые мысли.
Де Сен-Робер едва слышно хмыкнул.
- Они обращены на кого-то конкретного? На какую-то юную особу?
Я зло погладил себя по щеке. Зачем я это сказал? Зачем я вообще зашел в эту комнатку?
- Да… на Жанну-Мари де Куртиль. Она живет в нашем доме…
- Я знаю.
Я буквально почувствовал, как кюре поднял руку в останавливающем жесте.
- И какого рода нечестивые мысли посещают тебя в отношении этой особы?
- Ну… всякое.
- Она очень мила.
- Что вы имеете в виду, святой отец?
- То, что тебе, как юноше, как раз приходит время начать обращать внимание на такую особу, как Жанна-Мари. Или твои мысли… темны?
- Ну… они очень навязчивы.
- Расскажи о них.
- Я представляю, как делаю ей предложение выйти за меня замуж.
Я почти выпалил это. Это была чушь, сочиненная на ходу. Де Сен-Робер долго молчал. Наверное, пару минут.
- Мне кажется, что ты не до конца искренен со мной, Шарль.
- Вы… правы, святой отец. Мои нечестивые мысли обращены к другой.
- К кому?
- К несчастной утопленнице, которую нашли вчерашним утром в пруду неподалеку от опушки Ведьм… то есть, я хотел сказать, недалеко от опушки Святой Екатерины!
Дыхание святого отца изменилось. Он будто бы долго бежал или шел быстрым шагом, но не запыхался, а словно охрип. И он молчал. Это молчание пугало.
- Святой отец?
- Ты видел ее?
- Да, я видел ее тело.
- И ее срам, получается, тоже?
- Ну, немного…
- И теперь не можешь отделаться от этой картины?
- Да.
- Пятьдесят раз прочитай «Отче наш», постись три дня. Думай о живых, а не о мертвых – о своих отце и матери, о своих брате и сестре, о своих друзьях… о Жанне-Мари, в конце концов. Займи свои мысли, и это наваждение спадет.
- Как ее звали?
И вновь мне даже не нужно было видеть святого отца, чтобы узнать о перемене его чувств.
- Зачем тебе?
- Я грешен, я действительно питаю нечестивые мысли, но много больше я думаю о том, что она не должна была умереть так. Меня злит мысль, что ее похоронят без ритуала. Мне кажется, она этого не заслужила.
- Она совершила тяжкий грех.
- А если нет?
- Поясни.
- Я нашел рядом с прудом странные следы. Мне кажется, что в час ее гибели там кто-то был. Возможно, она не совершала самоубийства.
- У тебя есть основания так утверждать?
- Нет, но… я чувствую, что здесь что-то нечисто. Вы сказали, что я должен избавиться от этого наваждения, но для меня здесь в первую очередь загадка. Если загадка получит ответ, наваждение уйдет само.
Святой отец снова взял паузу.
- Я знал ее и… скажем так, она могла совершить самоубийство.
- Вам не кажется, что этого недостаточно, святой отец?
- Пожалуй, кажется. Вот что – я не могу рассказать тебе всего, но скажу следующее: несчастную звали Софи Лизетт. Она была женой торговца Поля Лизетта… Шарль, я не знаю, что ты видел, поэтому говорю – у нее вся нижняя часть тела была в синяках, а рядом с лоном… в общем, там были ожоги.
- Ее…
- Она, разумеется, не была девственницей, но большего я сказать не могу.
Пришло мое время молчать и думать.
- Вы ведь знаете, что случилось. Знаете, кто сделал с ней это.
- Нет, не знаю. Но я знаю, что у нее были причины для отчаянного поступка. Шарль, Софи была – и я говорю это не для того, чтобы возбудить в тебе жалость, но для того, чтобы помочь тебе смирить свои нечестивые мысли – она была очень доброй и очень несчастной. Мне не хочется, чтобы она упокоилась без отпевания. Но, Шарль, помни – ничего уже не исправить. Не множь боль. И да – епитимью исполни.
***
Я слышал имя Поля Лизетта. Он появился в Тюле на излете интендантства Тюрго, вроде бы откуда-то с юга. При деньгах, он стал заниматься тканями и быстро преуспел.
Но я знал имя Лизетта не из-за этого, а из-за дома, в котором он жил. Раньше эта усадьба принадлежала Ла Камилям. Они были какими-то нашими родственниками, но дальними и, возможно, не очень-то кровными. Дела Ла Камилей уже пару поколений шли не очень благополучно, и в итоге они докатились до того, что продали свою вотчину безродному нуворишу.
Собственно, именно из разговоров на эту тему, которые до сих пор то и дело возникали в обществе и доносились даже до меня, я и узнал, и о родстве с Ла Камилями, и о дельце Лизетте, и даже об интенданте Тюрго, который неизменно удостаивался отдельных злословий.
Старый Ла Камиль умер вскоре после сделки, а его сыновья быстро спустили оставшиеся семейные средства на неудачное предприятие в Ост-Индии – кажется, их кто-то обманул. Теперь они жили в скромном охотничьем домике в собственном небольшом лесу и непрестанно просили у всех денег. Эту печальную историю я знал уже от отца, который пытался у них этот лес купить, потому что мой дед в свое время проиграл его старому Ла Камилю в карты. Дело было по большому загулу, в которые, если верить рассказам отца, любил порой пуститься дед. Протрезвев, он попытался выкупить лес обратно, но Ла Камиль, дела которого уже тогда шли плохо, наотрез отказался расставаться с тем, что сразу же стало самым крупным его активом.
С тех пор, а было это примерно сорок лет назад, де Сейяки пытались купить этот лес у Ла Камилей ровно раз в пять лет. Этим занимался мой дед, потом мой отец. Наверное, буду заниматься и я. Забавно – я ни разу там не был даже проездом.
Наверное, стоило бы уже успокоиться, но отец испытывал настоящую досаду, когда в прошлый раз получил очередной отказ. Мне запомнились слова, брошенные им тогда – отец говорил, что Ла Камили все еще мнят себя знатью, а на деле превратились в обычных паразитов, и что Король правильно таких, как они, прижимает.
Я даже своим тогдашним детским умом понял, что отец говорит что-то не то. Что-то настолько сильно не то, что он не стал бы говорить такое ни при ком из соседей или даже слуг. И при мне не стал бы – я присутствовал при их с матерью разговоре в общем случайно.
Все эти мысли, воспоминания и обрывки семейной хроники облепили мой разум, как бумажные образки и кое-как накарябанные молитвы облепляют маленькие часовенки по пути паломников или места, славные чудесными исцелениями.
Из-за них я не заметил, как мы с Жюлем добрались до усадьбы. Строго говоря, это был просто большой дом – что-то среднее между крупной фермерской усадьбой и маленьким бедным особняком.
Дом стоял на безлесом холме, открытый всем ветрам, что мы с Жюлем испытали во всей полноте. После очередного порыва в спину я понял, что стучу зубами и тут же закусил свой платок. Мой конь прянул ушами, будто бы подбадривая меня – я наклонился вперед и потрепал его по гриве.
На улице никого не было, но это не было странно – в такую погоду все, кто мог себе это позволить, сидели по домам, у каминов. Неожиданно Жюль положил руку мне на плечо:
- Месье, что-то не так.
Я выдернул платок изо рта и не без досады бросил, придерживая шляпу от очередного порыва ветра:
- Что не так? В чем дело?
Жюль будто вовсе не замечал хлестких ударов ветра, метавшего начавшийся снег. Он пристально смотрел на дом и продолжал держать меня за плечо. Мягко, но крепко. Я дернул плечом, но он будто не заметил этого.
Жюль вытянул левую руку и показал на дом. Я проследил за его взглядом и увидел распахнутое настежь окно первого этажа. Тут же, будто дождавшись, пока я их увижу, стали шумно биться о стены ставни, а занавеска пустилась отплясывать размашистый танец под диктатурой ветра.
Я хмыкнул – прислуга явно плохо делала свою работу. Причем дело-то нешуточное – потом эту комнату долго отогревать придется, а если это трапезная? Или гостиная? Или комната той самой прислуги?
- Месье, у вас есть с собой что-нибудь?..
Я отвел взгляд от распахнутого окна и посмотрел на Жюля. Он наконец отпустил мое плечо и теперь деловито заряжал невесть откуда возникший в его руках пистолет.
- Что ты…
- Предосторожность не помешает, месье.
- А ты не перебарщиваешь?
Жюль на мгновение остановил свои движения и поднял на меня взгляд, затем он глянул за мое плечо – на дом с распахнутым окном, а после вернулся к своему занятию.
- Может, и перебарщиваю. Месье граф ведь рассказывал вам, что у меня не только нога болит, но и голова иногда? И чудится всякое. Вот сейчас мне как раз… чудится. Можете вечером пожаловаться на меня мадам графине, а сейчас – прошу – ответьте на вопрос: у вас с собой есть какое-нибудь оружие?
Я скорчил мину, но достал из-за спины старинный испанский нож, который вроде как был семейной ценностью. Несмотря на это, отец настаивал, чтобы я всегда носил его с собой, а также лично учил с ним обращаться – при том, что он никогда не учил меня фехтовать или стрелять.
Жюль кивнул, а затем вдруг пришпорил кобылу, да так, что оторвался на два корпуса еще до того, как я стал подгонять своего коня. Дом приближался, и то ли чудачества старого солдата распространились и на меня, то ли с домом действительно что-то было не так. Что-то, что почти невозможно описать. Все было нормально, все было на месте – кроме окна – но ведь окно могло быть распахнуто по множеству причин. В конце концов, они могли просто-напросто проветривать. И вообще, а с чего мы решили, что Лизетт дома? Я покосился на спину Жюля – «мы» – это я так решил, а он лишь исполнил то, что я ему приказал. А я с чего так решил? Лизетт – занятой человек, и он может даже не знать о том, что овдовел. Или, может, знает, но решил разделить это горе с кем-то. Кстати, а у них с Софи были дети? Почему я не спросил об этом у де Сен-Робера?
Мы спешились. Я хотел отвести своего скакуна на небольшую конюшню, но Жюль снова взял меня за плечо и показал, что привязал свою кобылу прямо к изгороди, да еще причудливым узлом – такие вязали на военных кораблях, когда нужно было, чтобы и надежно, и одновременно, чтобы в случае чего можно было развязать одним движением.
Отец учил меня вязать такие узлы, и я хорошо их усвоил. Странно – Жюль ведь был из пехоты, а не с флота. Не знал, что он так умеет. И вообще, если подумать, как он познакомился с отцом? Мне почему-то раньше не приходил этот вопрос в голову.
От праздных мыслей меня отвлек скрип. Негромкий, почти невещественный, но все же существующий. Скрип тяжелой деревянной двери. Я увидел черную щель между створкой входной двери и стеной. И вот тут стало страшно.
Я вдруг понял все те гнетущие чувства, которые испытывал Жюль. Только старик все понял намного раньше меня. Это был домик бабушки Красной шапочки, и волк мог быть внутри. Я понял, что у меня вновь стали стучать зубы. Надеюсь, что дело было в холоде. Жюль бросил на меня взгляд и кивнул на мой платок. Я кивнул в ответ и снова закусил его. После этого старик направился к приоткрытой двери. Я шел за ним по пятам, не решаясь, к стыду своему, лишний раз выглянуть из-за его спины.
Поравнявшись с дверью, он прижался спиной к стене с одной стороны от нее, а меня чуть ли не за руку поставил у стены по другую сторону от проема. После этого Жюль заглянул внутрь, не трогая дверь, а затем вдруг отвлекся, бросил взгляд на меня и неожиданно прошептал:
- Вы же хотите войти внутрь?
Я замешкался, не до конца понимая, к чему этот вопрос. Потом понял – мы можем прямо сейчас развернуться и уйти. Никто не заставляет нас вламываться в этот дом и искать волка в бабушкином чепце. Стоило мне подумать об этом, как перед внутренним взором возникло бескровное лицо Софи. «Софи» – замечательное слово. Намного лучшее, чем «утопленница», «несчастная» или, тем более, «самоубийца».
Я понял, что Жюль ждет моего ответа и решительно кивнул. Он тоже кивнул, и мне показалось, что он был бы разочарован, если бы я отступил. Жюль поднял левую свободную руку и показал мне три пальца. Затем пальцев стало два. Один.
Он легонько толкнул дверь, а затем сразу шагнул внутрь. Я смотрел на него во все глаза, до боли сжимая рукоять своего кинжала. Жюль медленно осмотрелся, а затем сделал мне знак входить и одновременно плавным движением, в котором будто бы совсем не было видно его увечья, отступил в сторону, пропуская меня.
Внутри было холодно и темно. Холодно, как на улице и темно, как в погребе.
Жюль медленно шел вперед – к комнате, окно которой было распахнуто. Я шел не более, чем в паре шагов позади и успешно боролся с желанием взять старика за руку.
Неожиданно Жюль выпрямился и в три хромых шага прошел в тесноватую трапезную. Я чуть не вскрикнул от неожиданности и поспешил за ним так шустро, что едва не врезался. Старик, не поворачиваясь ко мне, поднял палец вверх. Я замер, как был, и перестал дышать.
В следующее мгновение Жюль коротко вскрикнул, и в моей забитой сердечным боем голове взорвалась граната. Я подпрыгнул на месте, но тут же почувствовал на плече стальную хватку своего слуги, а затем увидел его жест – он прикладывал палец левой руки к губам. И я понял, что нужно слушать. Вскоре сердечный бой отступил, и я услышал… тишину.
Звуки были. Ставни хлопали, занавески трепались, дверь скрипела, да и весь старый дом «дышал» забытой историей и беспощадными ветрами времени. Но на этом было все. Почти все – еще было наше дыхание. Мы были здесь одни.
Конечно, Жюль не стал полностью расслабляться. Он все еще был настороже. Он вернулся к двери и затворил ее, затем прошелся по комнатам первого этажа. Разумеется, я не отставал ни на шаг.
Мы долго поднимались по лестнице. Увечье все же догнало старика, и шел он медленно, да и к тому же старался не шуметь на скрипучей лестнице. Из-за долгого подъема напряжение почти совсем отпустило меня.
Мы заглянули в одну комнату – это была спальня – по виду, в ней никто не жил. Затем в другую комнату – это тоже была спальня, и в ней, кажется, тоже никто не жил. Третья дверь была открыта – по всему это должна была быть хозяйская спальня.
И тут напряжение вновь вернулось, и вновь я даже не сразу понял, отчего Жюль опять собрался в единый пучок. Он бросил взгляд на пол перед дверью, а затем быстро – даже с хромотой – ворвался в комнату. Я заспешил за ним, а затем сразу выскочил обратно. В голове все поплыло, а внутри замутило. Я согнулся у стены и упер руки в колени, пытаясь сдержать предательскую дурноту. Мне удалось заглянуть за фигуру Жюля едва ли более, чем на секунду, но этого было достаточно – в кровати лежал человек. Весь в крови. Мертвый. С гримасой чудовищной муки на лице.
Мой взгляд упал на что-то на полу, что-то выделявшееся. Какое-то пятно. Кажется, именно сюда смотрел Жюль, прежде чем ворвался в спальню. Я пригляделся повнимательнее и увидел смазанные и обрывочные очертания босой ноги, точнее передней части стопы. След был кровавым.
В следующее мгновение я сорвался с места и буквально слетел с лестницы, спасаясь от нежданно нахлынувшего (или просто незамеченного мною прежде) запаха мокрого железа. Я успокоился только на улице – теперь ледяной ветер не просто морозил. Мне казалось, что я умру от лихорадки без него. Я смотрел на мерзлую землю с мертвой травой, но видел только кровь. И все же меня не вывернуло. Не знаю, почему.
***
Оставив Жюля под предлогом его увечья в доме Лизетта, я помчался обратно в город. На самом деле, Жюль весьма сносно держался в седле и добрался бы до бальи не хуже меня, но очень, очень не хотелось оставаться в одиночестве в доме мертвеца.
Бальи де Нийяк – обычно улыбчивый и добродушный старик – выслушав меня, обратился в сурового и стремительного чиновника и как будто даже дознавателя. Он сразу же велел подать ему коня – не экипаж – коня, а также настоял, словно бы ожидая моего сопротивления, чтобы я поехал с ним.
По пути де Нийяк засыпал меня вопросами о том, как и почему я оказался в доме торговца. Я отвечал честно, не видя причин для неискренности. Я рассказал ему о несчастной Софи, о своем разговоре с кюре и о том, что хотел просто поговорить с месье Лизеттом, расспросить его о Софи. Де Нийяк, как мне показалось, вовсе не был удивлен моими объяснениями.
- Я лично сообщил месье Лизетту о гибели его супруги. Это было прошлым вечером, когда все стало понятно. Мне показалось, что он испугался. Но ведь она утопилась...
- На ее теле много следов. Ее кто-то бил и мучил.
- Вот как? Странно, я не видел никаких синяков и ссадин на ее лице.
- Все следы на тех частях тела, которые не видно под одеждой.
- Вот как?
Я ожидал продолжения, но слова бальи так и повисли словно бы на середине фразы. Через время он спросил:
- Может быть, он тоже решил на себя руки наложить?
- Нет... Я мало видел, но по тому, что все же видел, его, простите за такой оборот, выпотрошили, как тушу на бойне. Человек сам с собой такого сделать не сможет. Да и эти следы...
- Следы? Какие следы?
Я даже хлопнул себя по лбу от досады – я не рассказал бальи самого главного.
Пока я описывал де Нийяку следы у пруда и в доме Лизетта, мы почти добрались до купеческого особняка. Бальи не перебивал меня и молча воспринимал сначала мой рассказ, потом мои домыслы, а после и мои рассуждения о том, что нужно делать. Я понял в определенный момент, что он не очень-то слушает меня. Де Нийяк мрачнел лицом, черты которого от этого заострялись все больше и больше. Наконец, когда мы уже спешивались, бальи, будто спохватившись, спросил:
- А сейчас в доме кто-нибудь есть?
- Мой слуга. Я оставил его, чтобы... ну, чтобы в доме кто-то был. Есть еще странность – мы не нашли в доме прислуги и даже ее следов. Неужели Софи... мадам Лизетт вела хозяйство сама?
Де Нийяк бросил на ходу:
- Прислуга была, но они меняли ее, как платья. Насколько я знаю, в доме Лизетта никто не задерживался больше, чем на полгода.
Следующие часы прошли в головокружительной суете. Оказывается, перед тем, как отправиться со мной, бальи успел отдать распоряжения о том, чтобы к дому Лизетта подтянулась едва ли не половина города. А те, кого бальи не приглашал сам, прибыли под влиянием мгновенно разошедшихся слухов. Формированию небольшой толпы из экипажей, лакеев, местного света и просто случайных зевак не мешала ни дурная погода – снегопад так и не начался, но все еще дул противный ветер – ни то, что ничего особенно интересного снаружи дома не было видно, а внутрь желавших все рассмотреть поближе не пускал я вместе с Жюлем и слугой де Нийяка.
Исключение было сделано лишь для самого бальи, его секретаря, а также, почему-то для месье Ла Комба и месье Роже, которые были не на шутку встревожены. Мне, конечно, тоже очень хотелось сейчас быть внутри, в первых рядах, ведь, в конце концов, это я нашел тело Лизетта. Но бальи попросил меня стоять на страже, и я был вынужден согласиться с тем, что это тоже очень важно.
Вскоре бесконечные однотипные вопросы стали меня раздражать, а мельтешение лиц разозлило. У меня перед глазами разворачивалась трагедия – гибель двух супругов, причем чудовищная гибель и загадочная. А люди, которые болтались перед моими глазами, этого не понимали – им было весело.
Отставной полковник де Гер, так же бывший каким-то нашим родственником, громко и пьяно рассуждал о том, что нужно привлекать армию. Его уже некоторое время никто не видел трезвым, а потому, в общем, его никто не слушал, кроме нескольких молодых балбесов примерно моего возраста, которые, кажется, подзуживали старика, чтобы он распалился еще больше.
Потом по толпе стали гулять невесть кем пущенные шепотки со слухами и сплетнями. В частности, до меня донесли историю о том, что Софи ставила мужу рога, потому что ей было скучно с ним. Она была, якобы, из какого-то жутко знатного, но бедного рода с юга, и делец Лизетт чуть ли не купил ее у ее отца за долги. С тех пор Софи «гуляла», а Лизетт ей это в общем спускал. Все это было отвратительно, невыносимо. Хотелось хлестать этих болтунов по щекам.
К обеду сразу два городских трактирщика устроили выездные столы с едой и гретым вином. Я понял, что больше этого не выдержу и спрятался за дверью дома, сообщив Жюлю, что замерз.
Наконец бальи спустился вниз, поблагодарил, похвалил за смелость и благородство, достойные моего имени, а затем сказал, что я могу быть свободен и что в доме больше ничего интересного нет.
У меня от обиды возник комок в груди. От меня избавлялись так, будто я был надоевшей челядью. От меня – старшего сына графа де Сейяка!
- Послушайте, месье. Я не сдвинусь с места, пока мне не объяснят, что здесь происходит! Что вы нашли? Кто убил Лизетта? Кто утопил Софи? Чьи следы я видел?
Де Нийяк уже отвернулся, поэтому на мою гневную тираду ответил полуоборотом и резким внимательным взглядом правого глаза. Пускай смотрит, как хочет – я не отступлюсь. Бальи заговорил негромко, взвешивая каждое слово:
- Насколько я знаю, Софи Лизетт утопилась сама. Что касается месье Лизетта – я не знаю, кто его убил. Я буду это выяснять, и когда убийца будет однозначно определен, вы узнаете об этом одним из первых. Больше я ничего говорить не буду, потому что больше я ничего не знаю, а домыслы без доказательств, это враг истины. Вы удовлетворены, месье?
Я понял, как выгляжу со стороны и опустил голову. Но все же глухо произнес:
- Нет, я не удовлетворен. И я хочу помочь.
Я снова поднял взгляд на бальи и увидел, что он все же повернулся ко мне и смотрел строго, но не зло.
- Это можно. Вы спрашивали о прислуге, которая работала в этом доме. Насколько я знаю, последней служанкой здесь была девица Жюльет из Герни. Знаете, где это?
- Да, это на наших землях.
- Найдите ее и расспросите о том, что происходило в этом... доме. Может быть, она что-то заметила. Или кого-то. В общем, попытайтесь узнать у нее что-нибудь полезное. Но, месье...
Бальи вдруг смягчился, улыбнулся и снова стал добродушным бодрым старичком. Он наставительно поднял палец вверх.
- ...Завтра. Все завтра. А сегодня вы и так сделали многое и много времени провели на улице. Езжайте домой. Передавайте мои наилучшие пожелания мадам де Сейяк и мое приглашение в гости, которое, конечно, относится и к вам. За сим, прошу меня простить.
Несмотря на благожелательный тон и общее расположение бальи, он все же прогонял меня. Но, как бы это ни было неприятно, он был прав, и мне следовало подчиниться.
За всеми своими приключениями и переживаниями я пропустил этот день, и теперь он завершался ранними сумерками. Я с радостью покинул начавшее редеть столпотворение. Затем пришлось несколько раз пришпорить коня и отговориться неотложными делами, чтобы счастливо избежать компании некоторых любопытствующих, которые уже покидали зрелище, но теперь желали узнать все же побольше подробностей из уст того, кто видел все своими глазами. Помимо того, что у меня не было никакого желания что-то рассказывать, я понимал, в какие чудовищные фантастические слухи будут превращены мои слова не далее, чем к завтрашнему утру.
Наконец, мы выехали на дорогу, ведшую к поместью, и остались с Жюлем вдвоем. И тут на меня навалилась усталость столь сильная, что мне стало трудно даже просто держаться в седле. Жюль тут же возник рядом со мной и придержал за плечо.
- Все в порядке, месье?
Я посмотрел в его лицо и увидел на нем странное выражение. С таким выражением, наверное, офицеры смотрят на своих солдат, отличившихся в бою. Так на меня иногда – реже, чем хотелось бы – смотрел отец.
- Думаешь, я все делаю правильно?
- Думаю, что вы сын своего отца, а значит, я за вами, как за ним.
Я почувствовал, что глаза увлажнились, но тут же протер их рукавом и мотнул головой, стараясь придать себе горделивый вид.
- Значит, завтра мы едем в Герни и попытаемся разыскать эту Жюльет. Нужно послушать ее. А еще мне отчего-то кажется, что бальи знает больше, чем говорит. Он знает что-то о Софи, как и де Сен-Робер. И оба совершенно не хотят делиться этим со мной, хотя, кажется, не против, чтобы я сам до этого докопался.
Жюль смотрел на меня с улыбкой, и я вдруг понял, что он не понимает половины того, о чем я говорю. Он не присутствовал ни при моей исповеди, ни при разговоре с бальи, а сам я рассказывал о чем-либо лишь постольку поскольку. Он весь день выполнял мои указания вслепую.
- Прости меня, я ведь так и не объяснил тебе, в чем дело.
- Да ничего. Как я и сказал – я все равно за вами, месье. Если пожелаете, объясните завтра, а сейчас я бы уже хотел вытянуть ноги к очагу, а то замерз, как собака, знаете ли.
Я рассмеялся его словам и подстегнул своего коня.
***
Герни была маленькой деревенькой, затерянной среди холмов к востоку от моего дома. В прошлый голодный год она пострадала сильнее других, и отцу пришлось самому организовывать подвоз хлеба и картофеля. За это он набрал из деревни рекрутов для армии сверх обычного набора, но его все равно готовы были в Герни на руках носить. А я никогда здесь прежде не бывал.
Все, что я знал о Герни, мне рассказала этим утром мать, устроившая мне за кофе настоящий допрос о том, чем я вчера весь день занимался. Вообще, у меня сегодня должна была быть встреча с учителем танцев, поэтому я не был уверен в том, что мать отпустит меня. И конечно я немного побаивался ее вопросов. Подумывал даже соврать, но это было бы ошибкой – она все равно узнает. Не сегодня так завтра к нам пожалуют гости из города и поделятся последними новостями и сплетнями. Или мать сама отправится к кому-то в гости, и ей расскажут о том, что в последних событиях всегда мелькаю я.
Мама слушала меня внимательно и очень серьезно, не перебивала. Лишь когда я заговорил о том, как мы с Жюлем обнаружили тело Лизетта, она бросила на старика неодобрительный взгляд, но я поспешил заверить ее, что Жюль ни в чем не виноват, и что он пытался меня отговорить.
Когда я закончил, она молчала еще некоторое время, глотая кофе крошечными и, кажется, совершенно одинаковыми глотками. Мой кофе уже давно был выпит, и я достаточно бессмысленно смотрел на грязную чашечку. Неожиданно мама спросила:
- Почему эта история так важна для вас?
Я хотел было ответить, но осекся – а что, собственно, я собрался отвечать? Почему мне так важно понять, что случилось с Софи? Мама, видя мою заминку, вовсе не пожелала мне помочь – наоборот.
- Я вижу, что все это будоражит и волнует вас. Все это похоже на настоящее приключение, даже на роман. Но вы ведь должны понимать, что это на самом деле не игра и в этом нет ничего веселого. Люди погибли. Погибли по-настоящему.
- Я понимаю...
Я продолжал отупело пялиться на пустую чашку.
- У вас есть определенные обязательства. В первую очередь – учиться. Учиться старательно и прилежно. Так вам сказал ваш отец.
Когда она упомянула отца, что-то произошло. Как будто какая-то сила подтолкнула меня к ответу на те вопросы, которые задавала мама. Эта сила была могущественной и непоколебимой, и я знал, что это.
- Отец ведь сказал мне не только это.
Я поднял лицо и заглянул матери в глаза. Она немного откинулась назад и ждала продолжения. Я заметил, что она слегка прищурилась, будто бы пыталась разглядеть меня получше.
- Отец сказал мне, что пока его не будет, я буду старшим мужчиной в доме. Что я должен защищать вас, а также Луи и Жози, что я должен возложить на свои плечи бремя ответственности за наше имя и наш титул здесь также, как он будет нести его в битвах с англичанами. По нашим владениям, по владениям наших соседей и друзей ходит какая-то мрачная враждебная сила. И да – я понимаю, что это не игра, я понимаю, что люди погибли, что погибла прекрасная молодая женщина. Именно поэтому я и должен всеми силами помочь обнаружить и уничтожить то лихо, которое терзает нас. Я будущий граф де Сейяк, и я не потерплю такого на своей земле или рядом с ней.
Установилась тишина. Кажется, у меня даже сердце перестало биться. Лицо мамы не менялось и взгляд словно бы остекленел. Неожиданно она протянула руку и погладила меня по щеке:
- Значит, ты уже большой.
Не знаю почему, но мне послышалась в ее словах горечь и грусть. Однако уже в следующее мгновение мама улыбнулась и сказала:
- Ладно, ищите свое лихо. Но завтра у вас будут обязанности дома, и вы их выполните. Договорились?
- Да, конечно.
Отчего-то мой голос дрогнул, но я вернул себе контроль.
Теперь мы подъезжали к Герни, и только тут я понял, что бальи не оставил мне никаких указаний о том, где именно мне искать «девицу Жюльет». Он даже не сказал мне ее фамилию.
Людей на единственной и почему-то кривой улочке было мало. Оно и неудивительно – всю ночь шел снег, который к утру превратился в дождь. Земля раскисла и превратилась в мокрое грязное месиво. Да еще и дуло прилично, хотя снего-дождь и закончился.
Мы быстро отыскали дом старосты – ожидаемо это был самый приличный дом в деревеньке. Я спешился прежде Жюля и, оставив ему поводья своего коня, направился к двери дома. Я стучал долго и громко, и уже отчаялся достучаться, когда дверь самую малость приоткрылась, и из полутьмы показался длинный угристый нос, со стороны которого раздавалась простоватая брань. Через пару мгновений брань сменилась осмысленным вопросом:
- Че надо?
- Я – Шарль де Сейяк, старший сын Пьера-Жозефа, графа де Сейяка.
Дверь резко распахнулась, и я увидел старческую фигуру в просторной длинной рубахе и подобии ночного колпака на голове. Неужели я разбудил его? Час-то уже был почти дневной. Старик пристально и будто бы даже зло всматривался в мое лицо. Затем, видимо, удовлетворившись увиденным, он что-то прокаркал (возможно, это был смех) и обнажил щербатый рот в ухмылке:
- И правда! Наш любимый граф, только маленький. Одно лицо. Заходите, месье, не морозьте за... в общем, милости просим. Меня звать Жан Блан, я староста тутошный.
Старик посторонился, пропуская нас, и вскоре я оказался в немного мрачноватом, но чистом и аккуратном жилище.
- Проходите, месье, присаживайтесь. Сейчас я что-нибудь соображу. Вина, правда, нету – наливка яблочная есть.
Я почувствовал, как меня немного подталкивают в спину и подчинился, позволив усадить себя за массивный стол, на котором лежали какие-то деревянные приспособления или одно приспособление в разобранном виде. Я не успел толком рассмотреть, что это, так как староста сгреб деревяшки и унес прочь.
- Благодарю за радушие, месье, но мы уже завтр...
Я осекся, так как Жюль положил ладонь на мою руку и прошептал:
- Не обижайте его. Больше ему предложить вам нечего.
Я посмотрел на Жюля с сомнением, но все же прислушался к его совету. В итоге в следующие полчаса мне пришлось запихать в себя подогретые жареные каштаны, соленое мясо и подсохший хлеб. Изначально я намеревался лишь обозначить признательность за радушие, но Жюль принялся уминать крестьянскую еду столь выразительно, что я понял – лучше последовать его примеру.
Староста же ел мало, зато основательно присел мне на уши. К концу трапезы я знал, что в деревне снова беда с урожаем, и им не помешает графская помощь, а также, что нужно срочно строить мост через ближнюю реку, а то объезжать приходится далеко. Кроме того, конечно, им бы очень не помешало, если бы «кто-то» отремонтировал участок королевского тракта, который даже не проходил прямо через деревню.
- Вы не подумайте, месье граф, мы все свои повинности исполним. Мы и оброк дадим, и поработаем так, как нужно – да вот на строительстве моста и поработаем. Мы не лодыри какие. Рекрутов, правда, дать не можем, но и до нашей очереди ведь далеко...
- Месье, во-первых, я не граф – граф, это мой отец. Во-вторых, я не по этому делу. Мне нужна ваша помощь.
Мои слова прозвучали несколько резче, чем мне хотелось бы, но этот старик начинал меня утомлять. Он прервал свою тираду и посмотрел на меня безо всякого выражения.
- Мне сообщили, что в вашей деревне живет некая Жюльет. Раньше она служила в доме торговца Лизетта. Раньше, это не далее, чем несколько месяцев назад.
Старик бросил на меня быстрый взгляд, а затем сделал вид, что думает над моим вопросом. В действительности, он думал о том, сказать мне правду или соврать, и я это сразу понял. Наконец, Блан, пожевав губами, протянул безо всякой охоты:
- Ну, вообще, есть такая. А в чем дело? Неужели она украла чего? Она хорошая девочка, так что это ошибка. За нее тут все поручатся, если что...
Я поднял руку, останавливая его.
- Нет, она не сделала ничего дурного, и ее никто ни в чем не обвиняет. Напротив, она может помочь мне с разгадкой одной тайны.
- Тайны?..
- Ее бывшие хозяева мертвы. Убиты с разницей в один день.
Старик не переменился в лице, а я до некоторой степени рассчитывал его удивить. Однако когда он заговорил, тон его стал более ровным, а голос – более глубоким, что ли.
- Когда это случилось?
- Третьего дня и позавчера.
- Наверное, Жюльет дома – она живет в отцовском доме. Я могу проводить вас туда или привести ее сюда. Но я еще раз хочу сказать, что это хорошая девочка, и она ни в каких злодействах не участна. Могу говорить за нее, как за себя самого.
- А я еще раз повторяю вам, что я ни в чем ее не подозреваю, но переговорить с ней мне нужно.
Старик помялся еще некоторое время, но в итоге кивнул.
- Мне привести ее?
- А как лучше поступить?
Как ни странно, этот мой вопрос вызвал в старосте настоящее изумление. Он вдруг растерянно посмотрел на меня, потом на непроницаемого Жюля, затем снова на меня.
- Ну... если вы не собираетесь ее забирать, то лучше ее сюда. Народу на улице сейчас мало, поэтому особенных разговоров быть не должно. А вот если молодой граф... то есть, сын графа сам в дом Пате нагрянет... то есть, посетить изволит... В общем...
- Ну, так ведите.
Старик кивнул и вышел, набросив плащ на меху и обувшись в многократно чиненные старые солдатские сапоги.
- Чего это он так удивился, когда я спросил, где нам лучше разговаривать?
Жюль цыкнул, пытаясь выковырять застрявший в зубах кусочек мяса, а затем ответил:
- Он не привык к тому, чтобы граф... или сын графа – для него это, как вы успели заметить, примерно одно и то же – спрашивал его мнение. Такие, как вы – приказывают, такие, как он – подчиняются. Это значит, что такие, как вы всегда знают, как лучше и как надо.
- Но это ведь не какой-то большой вопрос. Я просто спросил, как лучше организовать встречу с этой Жюльет в его деревне.
Жюль подался вперед и положил локти на стол.
- Месье, вы для него – небожитель. Премудрый и всезнающий. Он не до конца понимает, что вы человек, и, как и любой человек, полны сомнений.
Я непроизвольно повторил позу своего слуги.
- Откуда ты родом, Жюль?
- Из очень похожей деревни, только далеко на севере, на берегу моря.
- Но ты ведь понимаешь, что и я, и мой отец, и даже сам Король, это просто люди.
Жюль усмехнулся.
- Месье, я видел такое, чего он даже представить себе не может. А кроме того, служба Его Величеству дала мне честь. Это честь иного рода, чем у вас, конечно. Ваша честь, это блеск вашего имени и груз ответственности на плечах вашего отца. И на ваших тоже, месье. А моя честь, это верность. Верность солдата и слуги. Но это все равно честь. И это чувство – чувство чести – роднит меня и с вами, и даже с Его Величеством больше, чем со старостой Бланом или с моим собственным отцом. Разумеется, я не имею в виду равенство между нами и...
- Я понял тебя.
Я улыбнулся старику, подкрепляя свои слова.
Блан вернулся через некоторое время – кажется, минут через десять. За ним в дом вошла перепуганная девушка лет, наверное, шестнадцати. Она бросила на нас с Жюлем встревоженный взгляд, задержавшись на лице Жюля дольше, чем на моем.
- Проходи, не бойся.
Староста пропустил девушку к столу и подтолкнул ее в спину так же, как прежде подталкивал меня.
- Вот тут месье... де Сейяк хочет задать тебе пару вопросов.
Если прежде девушка была встревожена, то теперь на ее лице отпечаталась настоящая паника.
- Месье де Сейяк... Граф...
Девушка попыталась исполнить что-то очень-очень отдаленно напоминающее реверанс, при этом направлен ее жест был на Жюля. Где она только научилась такому? Я прочистил горло и обратился к ней:
- Я не граф, но я действительно де Сейяк и мне нужно с тобой поговорить.
Кажется, девушка была готова разрыдаться. Она поняла свой конфуз и тут же торопливо начала изображать «реверанс» в мой адрес, я прервал ее:
- Перестань. Садись за стол. Месье Блан, вы, кажется, говорили о яблочной наливке?
- О, да, конечно, месье!
Вскоре на столе появились стеклянная бутылка с чем-то мутноватым внутри, а также несколько глиняных кружек. Я подвинул первую же кружку, в которую староста налил выпивку, в сторону девушки. Та сидела с опущенной головой и изо всех сил изображала собственное отсутствие.
- Жюльет, посмотри на меня.
С некоторым видимым усилием девушка все же подняла взгляд на мое лицо. Я кивнул на кружку:
- Пей.
Она бросила взгляд на кружку, потом на меня, затем обернулась на старосту, потом снова посмотрела на меня.
- Пей, я сказал. Это приказ.
Наконец, девушка единым глотком опрокинула в себя выпивку, тут же закашлялась и пошла красными пятнами. Я, чтобы скрыть легкую улыбку, пригубил свою порцию и сам едва не зашелся кашлем. Кажется, староста пытался меня отравить.
Все же пойло сделало свое дело – девушка самую малость расслабилась.
- Месье Блан, не оставите нас? Это не займет много времени.
Старик, судя по его жестам, удивился, но спорить не стал и удалился, прихватив с собой одну из кружек, во вторую комнату дома.
- И так, Жюльет, прежде всего, не надо меня бояться. Я ничего не имею против тебя и не собираюсь причинять тебе зло. Мне просто нужно знать кое-что.
- Но, месье... я ума не приложу, чем могу быть вам полезна.
- Просто отвечай на мои вопросы. Ты служила в доме месье Лизетта, не так ли?
- Да, месье... но я недолго там прослужила.
- Недолго, это сколько?
- С весны.
- А почему ты не задержалась?
Жюльет снова посмотрела на меня взглядом затравленного кролика. Меня это начинало раздражать, но я старался этого не показывать.
- Я... Дело в том, что я очень неловкая и глупая, месье.
- Вот как? Это мнение месье Лизетта или С... мадам Лизетт?
- Ну, они оба не были довольны мной.
- Даже так? Чем же ты им не угодила? Посуду била?
- Да, месье!
Жюльет часто закивала, ухватившись за то, что я ей бросил.
- Вот что, Жюльет, не надо мне врать. Я знаю, что Лизетты все время меняли прислугу. Я могу поверить в то, что у тебя все из рук валится, но в то, что они раз за разом брали в дом неумех, я не верю. Почему ты ушла?
Жюльет впервые за время разговора посмотрела мне прямо в глаза. Конечно, лишь на мгновение. Затем она глубоко вздохнула и заговорила:
- Дело в месье Лизетте. Он... суровый человек.
- «Суровый» значит требовательный или жестокий?
- Ну, жестокий, месье.
Я откинулся на спинку грубого стула – единственного в доме. Перед глазами вновь возникло лицо Софи. Лицо, которое я видел лишь однажды, но которое, кажется, теперь останется со мной на всю жизнь. А еще я вспомнил слова де Сен-Робера о синяках и ссадинах на ее теле, об ожогах. Как я мог не увидеть этого прежде? Я сразу решил, что Софи мучил ее убийца, но не сделал следующий шаг. А ведь никто из тех, кого я видел вчера, не жалел Лизетта. Все были заинтересованы, кто-то был встревожен, но никто не был опечален.
Я понял, что уже некоторое время сижу, прикрыв глаза.
- Он трогал тебя, Жюльет? Бил? Может быть, что-то еще?..
Жюльет передернула плечами.
- Нет, месье. Ну, он ударил меня пару раз, но не сильно и за дело. Но мадам Лизетт...
- Что он делал с ней?
- Он... я не хочу сплетничать, месье, я не из болтливых...
- Что он с ней делал?
- Я почти ничего не видела. Но я слышала. И потом я видела эти синяки. Он никогда не бил ее по лицу, плечам, в общем, там, где это можно легко увидеть. Но я ведь жила с ними. Я видела мадам больше, чем прочие, и эти следы... А иногда по ночам она кричала так, что мне приходилось затыкать себе уши, вжиматься в подушку и это... это было без толку – я все равно ее слышала.
- Почему?
- А что я могла сделать? Он был намного сильнее, да и кто я, а кто он. Я пыталась помогать мадам Лизетт, чем только могла, но я просто... просто служанка.
Жюльет закрыла лицо руками, но почему-то не зарыдала. Мой неопределенный вопрос она отчего-то приняла на свой счет. Конечно, она ничего не могла. Но кто-то же мог. Не так – кто-то должен был.
- Почему она терпела это? Ты спрашивала у нее?
Жюльет ответила, не отрывая рук от лица:
- Да. Да! Я спрашивала, почему она никому не расскажет об этом. Она же не крестьянка – у нее есть имя, она мадам. Кто-то мог ей помочь.
- Что она отвечала?
- Ничего. Начинала говорить о чем-то другом или просто молчала. Мне было так жалко ее...
- Так жалко, что ты ее бросила там с этим.
Жюльет наконец оторвала руки от лица и посмотрела на меня зло и дерзко:
- Да, я бросила! Бросила потому, что не могла ей ничем помочь! Я ничего не могла сделать для нее. Разве что... убить. Убить этого мерзавца! И мне хотелось этого. Но я... просто служанка. Если бы она попросила, только намекнула, я бы помогла ей. Но она ни разу ничего не сделала.
Мне нечего было на это ответить. Установилась тишина. Перед моим внутренним взором все еще было лицо Софи, но теперь оно доставляло мне боль. Почему она не обратилась за помощью? Или обратилась, и ей не помогли? Может быть, вот та тайна, которую отказались мне раскрывать де Сен-Робер и де Нийяк? Может быть, вот до этого я должен был по их разумению дойти сам? Ну, вот я дошел. Но кто все же ее убил? Лизетт? А кто убил его? Чьи следы я видел?
- Послушай, Жюльет, мой вопрос покажется тебе странным, но он очень важен. За то время, что ты пробыла в том доме, тебе не приходилось замечать кого-то еще?
- Ну, там иногда бывали гости…
- Я имею в виду не это. Может быть, ты видела кого-то у дома? Кого-то незнакомого и чужого. Кого-то, кого там не должно было быть.
Жюльет задумалась, а потом медленно помотала головой.
- Нет, я такого не помню... Хотя знаете, один раз я видела странные следы у дома.
У меня по всему телу прошла волна, как от шерстяной одежды. Только сильнее.
- Какие следы?
- Это были босые следы, месье.
- Рассказывай о них все, что помнишь. Все.
- Да особенно рассказывать нечего. Это были несколько следов, кажется, они шли от дома. Это было после дождя, поэтому я и увидела.
- Когда это было?
- В июле, месье.
- А в какое время дня?
- Утром... да, утром, точно.
- Ты рассказала кому-нибудь об этих следах?
- Нет, ну, я решила, что, может быть, это какой-то бродяга.
Жюльет сморщила лоб, а затем задумчиво произнесла:
- Теперь, когда вы спросили, я припомнила один разговор с мадам Лизетт. Это было позже, незадолго до того, как я ушла. Мадам сказала, что ей кажется, будто за ней следят. Будто бы прошлой ночью она даже видела какую-то тень. Месье Лизетта тогда не было, поэтому я спала без задних ног. И я... ну, я решила, что мадам из-за всего начинает сходить с ума, что ей померещилось. С ней часто бывало такое. И я тогда даже не вспомнила про следы.
Вновь установилось молчание. Говорить больше было не о чем. Софи – несчастную измученную Софи убил кто-то, кто на протяжении месяцев следил за ее домом. И он же потом убил Лизетта. Зачем? Может быть, это была такая извращенная забота о Софи? Или, может, Лизетт что-то знал?
Жюльет отвлекла меня от размышлений:
- Месье, вы задаете странные вопросы, пугающие. С мадам Лизетт что-то случилось?
- Да, Жюльет, ее убили. Их обоих убили. И, кажется, это был тот самый человек – если его можно так назвать – который следил за мадам Лизетт, и следы которого ты видела.
Жюльет снова спрятала лицо, но на этот раз все же зарыдала. Мне захотелось на воздух. Я резко встал, едва не опрокинув стул.
- Жюль, попрощайся за меня.
Я уже был у двери, когда до меня донесся трясущийся голос Жюльет:
- Месье, я не знаю, поможет ли вам это... в общем, мадам Лизетт вела дневник. Она прятала его, но я все равно видела. Если она чувствовала, что за ней следят, она могла там писать об этом.
И вновь по телу прошла волна.
- Да, Жюльет, это поможет. Спасибо тебе.
Я вышел на улицу и несколько раз глубоко вздохнул. Значит, нужно вернуться в дом Лизеттов, нужно поискать дневник. Наверное, это будет не так-то легко. Где-то между этими мыслями, я подумал, что когда отец вернется, нужно будет сказать ему о строительстве моста и ремонте дороги и, возможно, стоит попросить маму взять Жюльет в служанки.
***
(Конец 1-й части)
***
Ваш Мещанин.
Для желающих поддержать меня монетой номер карты Сбербанка: 2202 2050 3032 0201.