Утро Полифема. Часть 2
***
***
Конечно, мне было совсем не до учебы. У меня было что-то, за что можно было ухватиться, и было предчувствие, что я хожу совсем рядом, что то существо, которое я ищу, скрывается прямо передо мной – руку протяни.
Но я обещал матери.
Поэтому с утра, сразу за короткой прогулкой после завтрака, у меня было долгое занятие по фехтованию. Крюшо был старым знакомым отца, хотя они никогда вместе не служили, а разница в их статусе вряд ли оставляла в этих отношениях пространство для дружбы. Несколько лет назад – еще до войны – Крюшо пришел в наш дом поздним вечером. Весь в рванине, заросший, он волочил свою шпагу за собой по земле. Слуги отослали бы его, куда подальше, но отец совершал вечернюю прогулку, и я был при нем.
Уже через две недели гладко выбритый и крепко стоящий на ногах Крюшо дал мне первый урок. В тот раз он гонял меня три часа под проливным дождем, и потом я неделю провалялся с лихорадкой. Мама ругалась так, что стены тряслись, но добилась от отца лишь того, что следующее мое занятие длилось два часа, и происходило под палящим солнцем.
Сегодня мы тоже были на улице и тоже занимались два часа. Я без особенных вариантов получил несколько синяков и с пяток раз оказался на мерзлой земле. Затем Крюшо назвал меня изнеженным франтом, и я смог один раз его одолеть. Ну, точнее, почти смог – удар моего тяжелого незаточенного клинка по коленям сбил его с ног, но за мгновение до этого я почувствовал прикосновение грубой стали ко лбу – не болезненное – Крюшо просто показал мне, что я выиграл позицию, а он выиграл всю партию.
Занятия по фехтованию несколько освежили меня и вытряхнули Софи из моего разума, но лишь до той поры, когда Ла Комб стал мучить меня геометрией. Это было настолько скучно, что я несколько раз пытался отвлечь Ла Комба разговорами о произошедшем в последние дни, но он довольно бесцеремонно обрывал меня и возвращал в мир углов и градусов. И я знал, что ему за такое обхождение ничего не будет. Во-первых, мама будет на его стороне, а ее слово тяжелее моего, а во-вторых, Ла Комб занимался со мной за символическую плату (на которой настояла мать) и был волен оставить наши занятия в любой момент. А мне нужен был проклятый, чертов, гребаный мир углов и градусов – на флоте без этого было никуда. И я терпел.
Но Ла Комба сменил Роже, с которым мне предстояло провести несколько часов, занимаясь сначала греческим, а потом историей, и если с первым у меня все было хорошо – судя по всему, языки легко давались мне, то история была пыткой даже по сравнению с геометрией.
- …Таким образом, взгляд месье Гиббона, который снискал столь много поклонников в последние годы, кажется мне несколько сомнительным. Судя по его амбиции, он собирается длить свою историю не одно столетие. Но этот человек живет в стране, которая существует лишь несколько столетий, а намеревается с упоением описывать кризис, якобы, длившийся тысячелетие. Хотя, намек на интересный поворот с влиянием Востока не позволяет отмахнуться от его работы. Как мне кажется, в поисках причин упадка Рима и старого мира несправедливо обходится стороной вопрос Востока. Востока, который все глубже проникал во всю сущность общества. А Восток, это мир одержимых, сумасшедших и фанатиков. Я говорю не только о влиянии Азии или Египта. Мне кажется, что и раннее христианство сыграло роль в том, что Роже похож на жабу в парике…
Я тряхнул головой и энергично почесал глаза – кажется, я задремал и почти начал видеть сон, в котором толстяк говорит о самом себе, как о Римской империи. Он стоял спиной ко мне, заведя руки за спину. Мысли его унеслись вскачь, причем довольно давно. От истории героев и дат он перешел к истории своих домыслов – может быть, и остроумных, но совершенно для меня пустых. Какая разница, что там с Римом приключилось в конце? Вот Рим в блеске своей героической славы – вот это интересно. Но Роже это интересовало мало. Я как-то спросил у него о Цезаре, а он выдал, что Цезарь, пожалуй, умел подать себя. И все. Наверное, дело было в самом Роже – человеке маленьком (несмотря на брюхо) и ограниченном (несмотря на широту кругозора). Судя по всему, он судил Цезаря по своей мерке.
Я понял, что Роже уже некоторое время молчит. Он продолжал стоять ко мне спиной и, кажется, рассматривал корешки старинных книг. Тот стеллаж, на который он смотрел, а также вся та стена были отведены под самую странную часть библиотеки. Там хранились печатные и рукописные книги, свитки и даже неподшитые листы, посвященные одной теме – приготовлению еды.
Я никогда не мог понять, какой прок от такого чтива, и уже совершенно не понимал, почему этот, с позволения сказать, жанр занимал столь много места в нашей библиотеке. Положим, мой прадед считался не просто гурманом – эта слава была в нашей семье до сих пор, хотя я не очень понимал, что было на нашем столе такого, что он славился на весь Лимузен и даже больше, но мой прадед сам был заметным кулинаром и совершенно не стеснялся этого, в общем, низкого ремесла во времена, куда как более чинные и церемонные, чем нынешний век.
Я остановил свои размышления и бросил быстрый взгляд на широкую спину Роже – кажется, он меня заразил. Я стал пускаться в пространные рассуждения о вещах, о которых не имел ни малейшего представления, и которые мне были не нужны и не интересны. Так или иначе, я не понимал тягу моих предков к этому коллекционерству и уже совсем не понимал того, что эту тягу – пусть и не очень яро – разделяли мои отец и мать.
- Это поразительно!
Голос Роже звенел от радости и восхищения. Я не стал ничего отвечать.
- Каждый раз, когда я оказываюсь в вашей библиотеке, наступает момент, когда у меня перехватывает дыхание, а сердце наполняется трепетным восхищением этим сокровищем и глубоким уважением к фамилии, даже к династии, которая столько поколений блюдет и пополняет это хранилище знаний.
- Признаться, я не знаю, зачем мы это делаем.
Роже резко обернулся, посмотрел на меня взглядом восхищенного идиота, но увидел мое равнодушие и успокоил свои чувства.
- Я, конечно, был наслышан о коллекции де Сейяков. Ее вековая связь с… с историей всегда вызывала мой интерес. Но не меньший интерес вызывала причина, по которой ваши предки выбрали именно кулинарные книги предметом своего интереса. Я спросил об этом у вашего отца, когда впервые был приглашен в эту библиотеку.
- И что он ответил?
Кажется, я перебил Роже, но он никак на это не отреагировал.
- Он ответил, что не знает. Я спросил, как такое может быть, и почему в таком случае, он сам пополняет коллекцию. Тогда ваш отец сказал, что он много думал об этом, когда был младше. И он решил, что для ваших предков это было очень важно. Что-то было в этом такое, что они даже в самые темные времена не оставляли свое увлечение. А раз для них это было так важно, то кто он такой, чтобы рвать с этой частью их истории – его истории.
Я зевнул, в последний момент успев прикрыться.
- А знаете, как все было на самом деле?
Роже посмотрел на меня удивленно и будто бы даже со страхом. Он кивнул без слов.
- Кто-то из предков решил купить книгу или она просто попала к нему в руки. Не знаю, может на Святой земле или в Италии. Это была просто книга. Затем он добавил к ней еще одну, и еще. В этом не было глубокого смысла, просто ему казалось, что вид стеллажа с книгами создаст о нем нужное впечатление. Мои предки – от Шарля де Сейяка, в честь которого я, кстати, и назван, и который сопровождал Шарлеманя во время отступления из Ронсевальского ущелья, и до моего достойного отца – это воины, а не повара. То, что вы видите, это недоразумение, историческая случайность, вроде ранней гибели Александра Великого.
Роже не перебивал меня, на его губах играла грустная улыбка человека, которому нечего сказать. Мне стало жалко его – он напридумывал себе великую историю, которой не было, а я разрушил этот образ, причем сделал это незачем – просто от того, что мне скучно, я устал и мне есть, чем заняться, кроме истории. Я попытался сгладить свои слова:
- Хотя, конечно, за века с моими предками случалось всякое, и, может быть, эта коллекция как-то помогла им справиться с трудностями.
Роже вскоре ушел, так до конца и не вернув себе своего приподнятого духа. Хотя, если подумать, исключая момент восхищения семейной коллекцией, он сегодня вообще был более флегматичен и устал, чем обычно. Ну, может быть, плохо спал.
Я выкинул Роже из головы и обвел стены библиотеки долгим взглядом. Мне хотелось сейчас быть не здесь. Занятий больше на сегодня не было, но подходило время обеда, и, даже отправившись в дом Лизетта прямо сейчас, я обернусь только к ночи. И это не учитывая времени на поиски дневника, которого могло потребоваться много. Даже очень много.
- Вы не заняты?
Мягкий, негромкий, очень вежливый голос Жанны-Мари разрушил мое одиночество. Я тут же подобрался и принял более сдержанную позу. Жанна-Мари была в дверях. Странно – мне показалось, что ее голос звучал едва ли не на ухо мне.
- Конечно, нет.
- Позволите присоединиться к вам?
Я не сдержал ухмылку:
- Присоединиться к моей незанятости?
Жанна-Мари самую малость смутилась, но все же вздернула носик, легко улыбнулась в ответ и произнесла:
- К занятости или незанятости – это, как пожелаете.
Я сделал неопределенный жест, и она устроилась в кресле напротив меня. В руках она сжимала какую-то закрытую книгу. Я прикинул – на Библию не было похоже. Может быть, какие-то стихи?
- Что вы читаете?
Жанна-Мари посмотрела на книгу в своих руках так, будто начисто забыла о ней.
- А, это… ну, это рассуждения месье Вольтера об «оптимизме».
- Неужели? Где же вы это раздобыли?
- В вашей библиотеке.
Жанна-Мари снова слегка смутилась, но затем опять улыбнулась. И я улыбнулся в ответ.
- И что же пишет месье Вольтер об этом… «оптимазме»?
- Об «оптимизме»… Ну, кое-что пишет. Мне кажется, что это часть какого-то спора, но я не вижу, с кем спорит месье Вольтер, а потому не могу понять, что именно он хочет доказать. Из-за этого кажется, что он просто скандалит и скабрезничает. И вообще…
Жанна-Мари нарочитым и из-за этого немного неловким жестом отложила книгу.
- Я не хочу говорить о месье Вольтере. Расскажите мне лучше о том, что занимает ваш разум и сердце.
- Что, так заметно?
- Еще бы. Ваше лицо в последние дни непрестанно несет на себе печать горестного размышления. Это редкое выражение для вас. Я знаю, что дело связано с какой-то утопленницей…
- Ее звали Софи, и она не утопленница.
Я понял, что бестактно оборвал Жанну-Мари.
- Простите.
- Да ничего… Так вы расскажете мне о ней?
Я посмотрел в глаза Жанне-Мари. У нее был умный взгляд. Она вообще не была дурой, но, несмотря на проведенные вместе часы прогулок, трапез и каких-то иных занятий, я так и не узнал ее.
- А вам правда это так интересно?
Она замешкалась, будто действительно раздумывала над моим вопросом, а затем немного дергано кивнула.
И я рассказал. Рассказал о Софи и ее чудовищном муже, о загадочном убийце и о том, что последней моей надеждой был дневник, который Софи, по словам ее служанки, прилежно вела. Но этот дневник еще нужно найти, и я бы с превеликим удовольствием занялся этим, но вынужден проводить этот день в четырех стенах.
Жанна-Мари слушала с интересом, совершенно не боялась и вообще словно бы преобразилась, избавившись от скорлупы пустоголовой наседки, которая прежде вызывала во мне либо скуку, либо раздражение. Пожалуй, мне впервые было с ней интересно.
Я уже некоторое время назад закончил говорить, а Жанна-Мари молчала и, судя по ее лицу, что-то напряженно обдумывала. Наконец, она посмотрела прямо на меня и спросила то, чего я мог ожидать в последнюю очередь:
- Вы ведь влюблены в эту Софи?
Какая-то часть меня зашлась возмущением – пустым и лживым, призванным лишь скрыть, причем от самого себя, сильнейшее смущение. Я почувствовал, что краснею. Посмотрел в глаза Жанны-Мари и увидел что-то вроде мысленной руки помощи. Она не хотела поддеть меня, во всяком случае, мне хотелось в это верить.
- Да, влюблен. И да, я знаю, что это нелепо и даже… противоестественно, но Софи, ее лицо, ее руки, ее… да черт с ним! ее шея и груди тоже! Я вижу их все время, когда закрываю глаза. Но это не… в общем, я хочу понять, что с ней случилось, хочу упокоить ее. Это единственное, что я могу для нее сделать.
И вновь Жанна-Мари долго молчала. Она отвела взгляд, но лицо ее не выражало тех чувств, которые я ожидал на нем увидеть – не было ни обиды, ни осуждения, ни омерзения. Жанна-Мари резко повернула голову:
- Вы ведь понимаете, что ваша мать пытается нас свести?
И вновь я совершенно не ожидал такого продолжения. Но признавшись в самом сокровенном, я не видел причин запираться с тем, что было на поверхности.
- Я понимаю. Но, только не обижайтесь на меня…
- Оставьте!
Она даже махнула на меня рукой.
- Я понимаю, что не нравлюсь вам. Да и вы мне не очень нравитесь. Хотя это может измениться, причем как для вас, так и для меня. Тем не менее, намерение вашей матери от этого никуда не девается.
Я тщательно подготовился, прежде чем задать следующий вопрос. Подготовился, в частности, к тому, что ответом может стать пощечина.
- Признаться, я не понимаю, почему мама так хочет этого. Поймите правильно – вы замечательная девушка…
- Я же попросила не делать так. Все просто – на самом деле, я богата. Вернее, буду богата.
Видя мое удивление, она слегка взмахнула рукой, словно пыталась привлечь мое внимание, хотя, видит Бог, оно и так было полностью подчинено ей.
- Сейчас я сирота и бедная родственница вашей матери. Но вообще-то у меня есть дядя. Он весьма богат, и я являюсь его единственной наследницей.
- Тогда почему?..
- Почему я живу с вами, а не с ним? Он – затворник. Он даже никогда не был женат. Насколько я знаю, все, что его интересует, это сортовые цветы. Но мало того – он еще и живет намного скромнее своих возможностей. Поэтому ваша мать и согласилась приютить меня. Ну, и, разумеется, не без пользы для себя.
- Я не знал, поверьте.
Она пристально посмотрела на меня, но затем снова махнула рукой.
- Верю. Вы искренне были удивлены моим словам. Поймите – я не обижена и не держу на вашу мать зла. Но нам пора объясниться. Пора решить, что нам с этим делать.
- И что нам с этим делать?
- Я полагала, что вы мне это скажете.
Я замялся. Что я мог сказать? Две минуты назад я не видел половины всей картины, да и теперь, когда картина все же открылась мне, проще не стало. Видя мое затруднение, Жанна-Мари заговорила сама:
- Если вы прямо сейчас признаетесь мне в любви, вы нанесете мне оскорбление. Вы понимаете это?
- Я не признаюсь.
- Благодарю. Однако, пожалуй, я готова попытаться полюбить вас. Но после того, что вы рассказали мне, у меня возникло ощущение, что вы не готовы сделать то же самое для меня. Исправить это можно только одним путем – вам нужно упокоить свою любовь, нужно найти ответ на вопрос, который не дает вам покоя.
- Я знаю. Я стараюсь, стараюсь изо всех сил. Но у меня только одна ниточка – этот дневник. И я понимаю, что ниточка эта очень тонка.
- Кстати об этом, мне кажется, не стоит идти в этот дом. Будь я на месте Софи…
Жанна-Мари передернула плечами и на несколько мгновений прикрыла глаза.
- Будь я на месте Софи, я бы прятала дневник так, чтобы у моего тирана-мужа не было ни одной возможности его найти. А раз он его не нашел, то и вы не найдете.
Жанна-Мари говорила о том, о чем я не хотел думать, и от этого захотелось зажмуриться и сжать кулаки.
- Что же делать?
- Попробуйте поговорить с бальи. Это ведь он назвал вам имя служанки Жюльет. Может быть, он знает что-то еще. Может быть, он знает, кто мог следить за Софи.
***
С вечера потеплело, поэтому поутру над окрестностями расплылся туман. В старом лесу стволы обнаженных деревьев выплывали из ничто, как очертания заплутавших кораблей.
Я чувствовал, что мое лицо раскалено до красна, и что мои чувства находятся в остром противоречии друг с другом. Мне стоило больших усилий не пускать коня в галоп – на старой, замятой подступавшим лесом, проселочной дороге это было просто-напросто опасно. А кроме того, в действительности спешить было некуда – я уже не успел.
Совершенно неожиданно из тумана возникли очертания не старого древесного ствола, а легкого экипажа без крыши. И он был прямо на моем пути. Я отчаянно принялся останавливать своего коня, и к счастью мне хватило расстояния для того, чтобы перевести его на шаг.
- Вы чего здесь торчите?! Прямо посреди дороги!
Темная фигура на козлах медленно повернула ко мне лицо, и я увидел заспанного немного взъерошенного человека. Лицо кучера показалось мне знакомым, но я не стал думать об этом – я едва не врезался в эту телегу, а теперь она перекрывала мне дорогу.
- Уберись отсюда! Быстро!
Кучер вжал голову в плечи, но ответил отрицательно.
- Никак не могу, месье. Месье де Нийяк не велели.
- Так ты его?
Я вспомнил, где видел прежде это лицо – это действительно был кучер бальи. Кажется, его звали Полем. За время заминки отставший Жюль догнал меня и, сразу узнав Поля, поздоровался с ним, как со старым приятелем. Я начинал успокаиваться. В конце концов, у этой лихорадочной горячности действительно не было причин.
- А что месье де Нийяк – он здесь?
- Так точно, месье.
- А где именно?
Кучер махнул рукой на тропинку, проложенную в заиндевевшей мертвой траве. Тропинка проходила между двух осин и быстро пропадала в тумане. На мгновение мне показалось, что прямо сейчас на меня из этого тумана бросится чудовище. Я тряхнул головой и единым движением спрыгнул на землю.
- Жюль, будь здесь.
- Может быть, мне присоединиться к вам, месье?
Я бросил еще один взгляд на хищный туман и безотчетным движением нащупал рукоять испанского кинжала. Это еще откуда? Раньше не замечал за собой такой привычки. Я повернулся к Жюлю, но затем решительно развернулся – нет, там нет никакого чудовища. По крайней мере, сейчас.
- Нет, последи за лошадьми.
Жюль ответил что-то, но я его уже не услышал. Я шагнул с дороги на тропу и быстро отошел так далеко, что дорога скрылась из виду, и я оказался со всех сторон окружен стеной тумана. Но у меня была тропа. Тропа, проложенная не далее часа или двух назад несколькими парами ног.
Я быстро потерял чувство времени. Вряд ли я шел дольше пяти, может быть, десяти минут, но по ощущениям я продирался сквозь туман уже несколько часов. Или лет. Может быть, всю свою жизнь, сколько мне ее отмерено.
Деревья по бокам тропы стали редеть и раздвинулись, из-за чего чувство потерянности лишь усилилось.
Неожиданно – как и все в этом зыбком пространстве – передо мной появилось очертание массивного дубового ствола. Древнего, как сам этот лес, с толстенными корнями, выворачивавшими землю, как артиллерийское ядро выворачивает грудную клетку. Мне захотелось выругаться самыми грязными словами, какие только удавалось подцепить от слуг или в городских тавернах – я ничего не знал о том, как ядро разрывает человека на части. Мне еще только предстояло это узнать.
Между двумя корнями сидел человек. Сидел расслабленно, будто присел отдохнуть в тени могучего дерева и задремал, опираясь на его ствол. В ноябре.
У человека не было части черепа на темечке. Вместо этого там была неаккуратная дыра – вся в запекшейся крови и мозгах. Кровь успела прихватиться инеем. Рядом с отброшенной правой рукой человека лежал пистолет. Я выдохнул – кажется, впервые за то время, что увидел дуб и мертвеца под ним. Это было не то – не тот, кто мне нужен. Передо мной был обычный самоубийца. Его не топили в пруду и не потрошили.
Я с трудом оторвал взгляд от раны на голове, почувствовал комок дурноты, поднимающийся от живота к глотке, но скрепился и посмотрел на лицо мертвеца.
Это был мужчина лет, наверное, тридцати. Странно растрепанный, впрочем, возможно, дело было в печати смерти. Одет он был скромно, но аккуратно, однако на нем не было никакой обуви, более того, он был совершенно босым.
Ровно в тот момент, когда я обратил внимание на это обстоятельство, до меня донеслось:
- …Да что же вы, месье?! Оглохли что ли?!
Я медленно, с трудом, едва ли не чувствуя скрип петель и скрежет шестеренок, повернул голову на окрик. И словно бы этого толчка мне и не хватало, мир ожил и заговорил.
Я увидел искаженное сильными эмоциями лицо бальи. Он находился чуть в стороне от дуба и стоял на одном колене полуоборотом ко мне. Его фигура заслоняла от меня что-то бесформенное и громоздкое, а рядом с этим бесформенным уже на двух коленях стоял Ла Комб, на лице которого была печать сильнейшей тревоги.
Я поспешил к ним. Бесформенное по мере моего приближения превратилось в Роже, лицо которого выражало муку, а правая рука тянулась к сердцу.
- Да что же вы стоите?! Зовите моего слугу – пускай он подведет сюда экипаж!
Я отупело переводил взгляд с болезненного лица Роже, на встревоженное лицо Ла Комба и не мог сдвинуться с места. Кто-то болезненно схватил меня за запястье. Я увидел перекошенное лицо де Нийяка.
- Быстрее!
Расстояние, которое прежде заняло у меня целую жизнь, теперь я пробежал не более, чем за пару минут, вылетел на дорогу и прокричал:
- Поль, за мной! Жюль, веди лошадей за экипажем.
- В чем дело, месье? Что-то с месье де Нийяком?
Поль только начинал двигаться, когда мне уже хотелось сорваться с места и вновь поспешить на поляну.
- Нет, с месье Роже. Быстрее! Я покажу дорогу.
Как бы ни хотелось мне поскорее вновь вернуться к дубу, пришлось сдерживать себя, так как экипаж не мог идти быстро. Тропинка все же была достаточно узкой, да и корней с ямами на ней хватало. Наверное, кого другого было бы проще вынести к дороге на руках, но толстяк Роже был слишком тяжкой ношей для старика бальи, худощавого Ла Комба и меня.
Наконец вновь появились очертания дуба. За время моего отсутствия де Нийяк с Ла Комбом ухитрились все же перетащить Роже ближе к тропе. С помощью крепкого Поля нам удалось усадить его в экипаж. Роже, кажется, не был в полном беспамятстве, но явно был очень плох. Сердечная боль все еще искажала его лицо страданием, а на пухлых небритых щеках были дорожки от слез. Бальи забрался на козлы рядом с Полем, а Ла Комб устроился рядом с Роже и приобнял его за плечи, чтобы того не так трясло на тропе.
Я вновь взял на себя роль провожатого, хотя сейчас это было не так обязательно – Поль и так бы вывел экипаж на дорогу. С другой стороны, сейчас экипаж был перегружен, и каждая кочка, корень и яма чувствовались намного сильнее – я предупреждал Поля о них.
Наконец, мы снова были на дороге. В спешке я совсем позабыл о Жюле, а также о своем коне, и теперь их, как назло, нигде не было видно. Не могло быть и речи о том, чтобы забраться в экипаж, поэтому я крикнул ему вслед:
- Где вас искать?!
Ответил, обернувшись, Ла Комб:
- Мы едем к нему домой!
Я кивнул, а затем немного выдохнул. Кровь била в висках, сердце колотилось, как бешеное, а руки едва заметно тряслись. Когда волнение немного отступило, я вернулся на тропу и снова пошел к дубу. Жюля я встретил где-то на середине пути – он сам был в седле и пытался при этом вести моего коня под уздцы. Наверное, спешиться и вести обоих коней было бы быстрее, но только не с ногой Жюля.
Я взял у него поводья своего коня, потрепал его по морде и остановил себя на середине движения. За первым волнением от новости о том, что найден еще один труп, а также за суетой, связанной с приступом Роже, я совсем забыл думать. А думать было о чем. Я поднял взгляд на Жюля:
- А что они все здесь делали?
- Мадам графиня велела сообщить бальи.
- Да, я помню. Странно, что он был здесь раньше нас, но допустим. Но эти двое здесь откуда? И почему бальи взял с собой экипаж?
- Касательно первого – от города ближе и дорога лучше. Он мог опередить нас в половину времени. А насчет экипажа – а почему нет?
- Бальи – прекрасный наездник.
- Да, но месье де Нийяк не молод. А у немолодых людей часто что-то болит.
Жюль кривовато ухмыльнулся, явно намекая на свои недуги.
- А что, если он взял экипаж потому, что с ним сразу были Ла Комб и Роже?
- Насчет этого можете не сомневаться – Поль сказал, что так и было.
- Вот как?.. А что еще он сказал?
- Ничего толкового. Месье де Нийяк растолкал его ни свет ни заря, приказал готовить экипаж, а затем велел Жану – нашему посыльному то бишь, который тело-то нашел, и которого мадам графиня послала – показывать дорогу. С ним сразу были месье Ла Комб и месье Роже. Все трое были чем-то встревожены.
- Может, они говорили о чем-то в пути?
- Об этом Поль не сказал.
- Так… А где Жан?
Жюль улыбнулся:
- Я тоже об этом спросил. Поль сказал, что месье бальи отпустил Жана сразу, как тот указал на нужное место.
- Кстати, ты не знаешь, что Жан вообще делал в такой чаще?
- Думаю, пытался путь срезать. Тут, если умеешь держаться в седле, можно довольно быстро проскочить через лес.
- Но зачем ему это? Почему он спешил?
- Кажется, он доставил мадам графине какое-то сообщение.
Я хмыкнул – мама не сказала мне ни о каком сообщении. Я хотел было спросить об этом Жюля, но не стал – он тем более ничего не знал. За разговором мы снова вышли к дубу. Я бросил взгляд на труп, с которым, конечно, ничего не произошло. Неприятное чувство билось в разуме – чувство, что я никак не могу увидеть единый узор, что его что-то застит, как этот чертов туман застит мир вокруг. Почему Ла Комб и Роже были с бальи, когда он отправился сюда? Он пригласил их погостить? Но Ла Комб жил в Тюле. Роже жил за городом, но недалеко. Кстати, недалеко он жил и от дома Лизетта, а также от пруда, где была найдена Софи. Я прикинул – от обоих этих мест до дома Роже было примерно одинаковое расстояние, правда, они находились в немного разных направлениях, но все же не очень далеко друг от друга. А само это место – я огляделся вокруг – оно находилось примерно на таком же расстоянии от дома Роже, но только еще чуть в стороне. Это был язык леса, вытягивавшийся от основного массива. Этот язык, в отличие от остального леса, принадлежал нам.
Дом Роже выглядел некой ключевой точкой. Как будто бы именно оттуда распространялось это непонятное зло.
Я вновь погладил рукоять кинжала, а затем обратился к Жюлю:
- Вот что. Возьми коня и скачи домой. Бери там пяток крепких ребят – на свой выбор, но обязательно возьми с собой Крюшо и этого Жана – за ним смотри в оба. Потом возвращайся сюда и никого сюда не пропускай.
- Даже месье бальи?
- Особенно месье бальи!
- Боюсь, это будет несколько затруднительно…
- Это – моя земля. Попробуют пройти без моего дозволения – я устрою им ад на земле.
Я сам удивился тому, что сказал. Прислушался к себе – да, злость. Даже ненависть. И никакого желания отступать пред лицом авторитетов. Я моргнул несколько раз, а затем продолжил:
- Так что стой и не пускай. Будут спрашивать, называй мое имя и не бойся ничего. Только когда я лично разрешу, тогда уступишь. Понял меня?
- Конечно, месье.
Жюль улыбнулся, и я понял, что он меня не подведет. А разве могло быть иначе? Однако за улыбкой на лице появилась озабоченность – он начинал догадываться, что в изложенных инструкциях нет одного пункта.
- А что вы намерены делать?
- Я отправляюсь проведать месье Роже. Надеюсь, месье де Нийяк и месье Ла Комб еще будут там.
Озабоченность превратилась в упрямую решимость, на которую я ответил тем же. В итоге Жюль так и не произнес того, что хотел. Он просто сказал:
- Вас понял, месье. Привести людей, никого не пускать, ждать ваш приказ.
Я кивнул, запрыгнул на коня и стал выбираться из слепого тумана.
***
А я ведь никогда не бывал в доме Роже. И не только я – там не бывали и отец с матерью. Если подумать, Роже никогда и никого не приглашал к себе. И вообще – что я о нем знал? Он, вроде бы, был каким-то ученым, вроде даже участвовал в какой-то энциклопедии. Очевидно, он был дворянином. Но на этом было все. Я видел этого человека минимум раз в неделю на протяжении нескольких лет и не мог сказать о нем ничего определенного, кроме того, что видел своими глазами – Роже был болезненно тучен, любил вино и молоть языком.
Ветер свистел у меня в ушах и хлестал ледяными плетями по лицу, но я был этому только рад. Мне редко удавалось выбраться одному на коне за пределы дома. Собственно, я не смог вспомнить, когда такое было в последний раз. А так я мог подумать.
И я думал. Думал о том, что Роже не похож на того, кого я искал все эти дни. Он не похож на того, кто будет ходить по осенним лесам босиком, не был похож на того, кто способен утопить молодую женщину и заколоть взрослого крепкого мужчину. Первую ему было попросту не поймать, а второй скорее сам его заколол бы.
Я поправил себя – я не знал о Роже ничего. Мог не знать и о его скрытых талантах. Но что за сцену он устроил в лесу, и чей труп приваливался к старому дубу? Это Роже его убил, выставив это убийство за самоубийство, как в случае с Софи?
Многое было непонятно, висело в воздухе. Но мне надоело бегать – я собирался добиться правды, так или иначе.
Я никогда не был в доме Роже, но я знал, что это за дом. Раньше здесь был трактир под названием «Нога графа», и, насколько мне было известно, речь шла не о каком-то безымянном графе, а о моем прямом предке, который однажды залечивал в этом трактире свою раненую ногу. Кажется, это было в правление Его Величества Людовика-Солнце.
Когда-то трактир был расположен очень удачно – у пересечения королевского тракта с одной из главных сельских дорог. Но потом построили другую королевскую дорогу, более удобную, а при Тюрго трактир окончательно захирел. Отец даже подумывал его выкупить – как часть семейной истории – но тут как раз появился Роже, купил «Ногу графа» и перестроил ее под свои нужды.
Я завидел бывший трактир издалека – почему-то над этими холмами не было и следа тумана. Словно из-за того, что не было деревьев, за ветки которых можно было уцепиться, он улетучился от наступления дня. А день действительно вступал в свои права – пасмурный и довольно сырой.
Я остановил коня и запрокинул голову, пытаясь… надышаться, наверное. Потом тряхнул головой и решительно направил коня к особняку.
Еще на подъезде я легко отыскал взглядом экипаж де Нийяка и даже разглядел озябшую фигуру Поля на козлах. Я помахал ему, привлекая внимание. Поль привстал и приподнял свою шляпу в знак приветствия.
- Как он?!
- Не знаю! Месье прошли в дом!
Я поравнялся с крепкой и неожиданно основательной железной оградой, ворота которой, правда, были распахнуты настежь. Когда я опустился на землю, передо мной, как из воздуха, возник угрюмого вида дворецкий, который мог и за охранника сойти.
- Вы месье де Сейяк?
Я кивнул. Здоровяк исполнил неглубокий, но исполненный определенного достоинства поклон.
- Прошу следовать за мной. Вас ждут.
Даже так? Я не ожидал этого. Я некоторое время постоял, держа коня под уздцы, а затем привязал его прямо к одному из прутьев ограды и кивнул Полю, чтобы он последил.
Громила уже ждал меня у двери. Конечно, он не был никаким дворецким – ему для этого не хватало учтивости. Но вот слугой Роже он был.
- Как твой хозяин?
- Месье Роже плох, но прогноз благоприятный.
- «Прогноз»… – ты врач?
- Нет, но месье Ла Комб, друг месье Роже – врач.
Я едва не хлопнул себя по лбу. Конечно, как я мог позабыть об этом? Чтобы скрыть свой конфуз, я снова спросил:
- Что с ним?
- Приступ, полагаю. Месье Ла Комб говорит, что самое опасное уже позади.
Что-то не в тоне даже, а во всем облике слуги выдало мне всю глубину его тревоги и напряжения. Я не стал больше приставать к нему с расспросами – скоро сам все увижу.
Вместо этого я огляделся по сторонам. А посмотреть было на что. Пространство бывшего общего зала трактира оставалось свободным. Оно выступало, как обширным фойе, так и общей залой, чистой почти от всего, кроме нескольких столов и небольшой конторы, похожей более всего на аптеку. Эта «аптека» была отделена от остального помещения, на ее двери висел тяжелый навесной замок, а большое окно, выходившее в зал, было забрано решеткой (с небольшим окошком в ней), а также тяжелыми ставнями, которые сейчас были открыты.
Неожиданно за решеткой появилась всклоченная голова. Эта голова посмотрела на меня совершенно безумным взглядом, ухмыльнулась полубеззубым ртом, а затем вдруг стала противно напевать:
- А вот еще одна пропащая душа, искавшая лишь истинной свободы…
Затем голова прервала себя и уже другим тоном совершенно серьезно добавила:
- Долой Церковь. Стереть ее! Растоптать Гадину!
- А ну, марш в свою комнату!
Громила рявкнул так, что я невольно втянул свою голову плечи, а голова за решеткой куда-то исчезла.
- Простите, месье. Я не успел его поймать.
- Да что у вас тут происходит?
На лице громилы – удивительно подвижном и сложном, кстати – обозначилось что-то вроде растерянности. Наконец, он ответил:
- Пускай лучше месье де Нийяк или месье Ла Комб объяснят.
На этом он развернулся и зашагал к лестнице широким шагом. Возможно, он делал это специально, чтобы я не стал дальше донимать его вопросами.
Я поднялся по лестнице вслед за ним, пытаясь вертеть головой во все стороны. Больше всего это место напоминало небольшую больницу. Странную больницу – с решетками на окнах и засовами на дверях.
Громила открыл первую же дверь на втором этаже – когда-то это была самая большая из комнат трактира. Теперь это был кабинет, вмещавший в себя стеллажи с книгами, химический стол, полнокомплектный скелет и крупный рабочий стол. За всем этим терялась небольшая узкая кровать, на которой лежал расслабленный и бессознательный Роже. У распахнутого окна стоял озадаченный Ла Комб, а за хозяйским столом устроился бальи. Оба были отрешенными и осунувшимися, как после изнурительной гонки. Гонки, в которой они одержали победу – их друг добрался до дома и все еще был жив.
- Месье де Сейяк.
Громила зачем-то представил меня, будто мы были на каком-то балу. Я протиснулся мимо него, оглянулся по сторонам и не нашел места лучше, чем узкий стул у стола Роже. Так я оказался прямо напротив бальи и попытался заглянуть ему в глаза. Заглянул. И не увидел ничего, кроме усталости.
- Что это за место?
Я бросил этот вопрос, не обращаясь ни к кому конкретно.
- Мне оставить вас?
Громила тоже бросил этот вопрос в пустоту.
- Нет, Реми, останься. Тебя это тоже касается.
Громила помялся на пороге, будто ему не хотелось быть здесь, но он не мог найти причину для того, чтобы уйти. В конце концов, он все же сделал шаг в комнату, в которой и так было тесно, а теперь стало откровенно душновато. Даже несмотря на открытое окно.
- Как он?
Я кивнул на бессознательного Роже. Ответил Ла Комб:
- Кризис миновал. Теперь покой, забота. И никаких переживаний.
- Больше переживаний и не будет.
Бальи произнес это так мрачно, что у меня по спине холодок прошел.
- Ты уверен, Андре? Если один сбежал, сбежит и другой.
- Не сбежит. Хватит играть в секретность. Спрятаться-то от слухов вы спрятались, да вот только человек погиб.
- Двое.
- Что?
- Двое людей погибли…
- Месье, а вы не желаете объясниться?
Но объясниться они не успели – в комнату, оттолкнув здоровяка, ворвался носитель давешней зарешеченной головы. Он тут же упал на колени перед ложем Роже, схватил его руку и стал целовать ее, причитая:
- Смерть тиранам! Да здравствует свобода! Да здравствует смерть!
- Засранец чертов!..
Ла Комб подскочил к безумцу, схватил его за ворот рубахи, а другой рукой выкрутил ему ухо, да так, что сумасшедший заверещал и заканючил, но его слова совсем не были похожи по своему содержанию на мольбы, хотя произносились именно умоляющим тоном:
- Вешать, дядя… резать, топить и рубить голову!
Ла Комб оттащил безумца к двери и вывел в коридор, успев напоследок захлопнуть дверь бесцеремонным ударом пятки. Еще прежде этого кабинет покинул Реми, найдя, наконец, для этого повод. До меня донеслось приглушенное крикливое:
- Rule, Britannia! Britannia rule the waves!
На мгновение мой взгляд потемнел, и совершенно некстати вспомнились слова матери о том, что отец возвращается домой раненым. В следующее мгновение я обнаружил себя сжимающим рукоять своего испанского кинжала, и тот больше не был у меня за пазухой, а вполне явил себя миру.
Я растерянно поднял взгляд от клинка в своих руках и увидел заинтересованный и будто бы оживший взгляд бальи.
- Он просто безумец, месье. Он ни в чем не виноват.
Я медленно убрал кинжал обратно.
- Мне нужны ответы, месье де Нийяк. Они нужны мне сейчас.
- Ответы? Ответы можно. Спрашивайте.
- Что это за место?
- Это дом моего друга Алена Роже.
- Но…
Бальи поднял ладони, показывая понимание того, что этот ответ недостаточен.
- Роже всегда интересовался душевными недугами. Он – романтичная натура…
Де Нийяк посмотрел на Роже и тепло улыбнулся.
- Наверное, он обиделся бы на меня за то, что я назвал его романтиком. Он не романтик – он ученый. Он считает, что безумие, даже самое вопиющее, это просто болезнь, его можно лечить. Можно вернуть человеку разум и подчинить контролю этого разума мечущуюся душу. Конечно, это нелегко. Особенно это нелегко в нашей провинции, где не любят тех, у кого в голове звучат какие-то посторонние голоса.
- Значит, это действительно больница?
Де Нийяк кивнул, а у меня в голове со скрежетом задвигались детали громоздкого механизма. Когда скрежет перестал, я произнес тихо:
- Отсюда кто-то сбежал.
Бальи кивнул, а я продолжил. Не спрашивать – отвечать.
- Кто-то нашел способ сбежать отсюда. Он стал бродить по округе и набрел на дом Софи…
- Его звали Филипп. Филипп де Ро.
- Дворянин?
- Младший сын. От него отреклись, когда его недуг стал заметен. Когда ваш отец…
Бальи осекся, но предательская правда уже сорвалась с его губ.
- Мой отец? Он все знает?
- Он помог Роже, когда все начиналось. У того не хватило бы денег на организацию всего вот этого.
Де Нийяк приподнял руки и показал указательными пальцами на потолок. Я пытался усвоить услышанное. Отец с самого начала знал об этом месте и помогал его обустраивать. Зачем? Никогда не замечал в нем жалости к душевно больным. Бальи, словно не видя мое замешательство, продолжил:
- Когда ваш отец нашел беднягу де Ро, тот путешествовал с цыганами и промышлял воровством. Недуг его был странным. Он не терпел одежды. Все, что удавалось надеть на него, это просторное рубище. Любую другую одежду он с буйством срывал с себя.
За четыре года трудов Роже смог приучить Филиппа ко всему, кроме обуви. Даже в зиму тот продолжал ходить босиком. Болел, конечно, но выживал. В остальном он производил впечатление стеснительного молодого человека. Роже позволял ему свободно ходить по территории и сделал его своим помощником.
- А потом ваш Филипп начал убивать…
- Вы узнали, кто такой Лизетт. Я не говорю, что Филипп поступил верно, но я его понимаю.
- Да причем здесь Лизетт?! Ваш проклятый сумасшедший убил Софи! Мою Софи!
Я вскочил на ноги и опрокинул стул. Де Нийяка это не проняло – он даже в лице не переменился.
- Софи Лизетт утопилась, месье.
- Это ложь!
- Нет, это правда. Я не буду говорить, что у ее смерти нет виновников – все мы, в общем, виновны в этой трагедии. Но ее никто не топил. Она просто не могла больше терпеть.
- Нет… вы лжете…
Силы вдруг оставили меня совсем. Как и решимость. Как и все прочее, что заставляло меня двигаться вперед. Я попытался представить лицо Софи. Лицо той, чья смерть требовала отмщения. И в этот момент я все понял. Он не убивал ее. Он любил ее. И он был там. Он первым увидел ее мертвой. И тогда он захотел защитить ее, отомстить тому, кто был по-настоящему виновен в ее смерти.
Я понял, что уже некоторое время стою на коленях на полу. Какая-то сила резко дернула меня за плечи, заставляя подняться. Потом эта же сила аккуратно опустила меня на жесткое сиденье вновь поставленного стула. И она же подала мне воды. Я выпил ее. Стало легче. В том смысле, что теперь я не умирал по сотне раз каждое мгновение от того, что бушевало в моей душе.
Де Нийяк нависал надо мной, и я понял вдруг, насколько же он чудовищно, пугающе старше меня. Разница между нами была подобна Атлантическому океану, и он был потаенным Новым Светом, о котором я не знал ничего. И не только он. Все они – Роже, Ла Комб, Лизетт… моя мать, мой отец, даже Жюль. А кто был на моей стороне? Наверное, только Софи да этот Филипп. Значит, больше не моей стороне не было никого.
- Почему вы допустили это?
Слова сорвались с моих губ сами, не спросив разрешения.
Де Нийяк напоследок потрепал меня по плечу, будто проверяя хорошо ли я пришелся к стулу – надежно ли – затем вернулся в хозяйское кресло и ответил совершенно спокойно:
- А что мы должны были сделать? Во-первых, мы не знали в точности, что происходит. Де Сен-Робер намекал на то, что это очень мрачная история, но обеты святого отца связывали его по рукам и ногам, кроме того, я полагаю, что даже с ним Софи… мадам Лизетт не была полностью искренней. Конечно, мы кое-что понимали. Были странности, были слухи, шепотки, шедшие от запуганной отставленной прислуги. Но на все вопросы мадам Лизетт отвечала отрицательно, не оставляя нам шансов ей помочь. Не говоря уже о том, что вообще-то она была его законной супругой.
- Я бы вызвал его на дуэль!
Де Нийяк грустно улыбнулся.
- Но вам нельзя было бы с ним биться. Он не был дворянином.
- Тогда я… я нашел бы способ его наказать.
- Вот и Филипп… нашел способ.
На это мне было ответить нечего. Я прикрыл глаза:
- Это ведь его тело лежит под сенью старого дуба?
- Да. Он украл пистолет Роже и свел счеты с жизнью.
- Поэтому месье Роже?..
- Да, Филипп стал для него, как сын.
- С утра он обнаружил, что Филиппа нет и поспешил в город, к месье Ла Комбу. Вместе они пришли к вам. Так как вы уже подозревали, что Филипп и есть тот, кого мы искали все это время, вы не на шутку встревожились. А потом мой человек сообщил вам о том, что нашел в лесу труп.
Де Нийяк смотрел на меня печально, но это было не все – в его взгляде читалось уважение.
- Только одно уточнение. Роже и Ла Комб сразу догадались, что Филипп был у пруда в ночь, когда утопилась Софи. И мы почти сразу поняли, что это он убил Лизетта. Я понял это, стоило мне увидеть в доме Лизетта босые следы, о которых вы мне рассказывали по пути. А потом Филипп сам признался в этом Роже.
- И вы решили лгать…
- Не вы ли обвиняли нас только что в том, что мы ничего не сделали с Лизеттом? Роже решил, что после гибели Софи и убийства Лизетта Филипп успокоится и все закончится. Ла Комб с ним согласился. Я тоже. Но с сомнением.
- Почему?
- Из-за вас.
Я вновь поднял на него взгляд.
- Мне нужен дневник Софи.
- Вы и о нем знаете… Почему вы думаете, что он у меня?
- Вы сами сказали, что сразу поняли, кто убил Лизетта. Еще прежде вы поняли, что Филипп был у пруда. Так что же вы делали в доме несколько часов, пока я отгонял любопытствующих? Вы искали дневник. И вы его нашли.
Мне показалось, что бальи отвел взгляд, потому что не смог выдержать мой. Он немного нервно побарабанил пальцами по столешнице, а затем вдруг усмехнулся.
- Знание одарит нас виденьем, не так ли, месье?
Прежде, чем я успел ответить, де Нийяк, вытащил из внутреннего кармана небольшую книжечку и бросил ее на стол передо мной.
- Вы с тех пор носили его с собой?
- Я с тех пор знал, что нынешний разговор, рано или поздно, состоится.
Мне оставалось только кивнуть. Я положил ладонь на дневник.
***
27 мая. Одиноко. Л. уехал, и я сегодня впервые буду спать спокойно. Спокойно – как же. Я больше не смогу спать спокойно никогда.
5 июня. Сегодня были в городе на каком-то местном празднике. На мгновение я забыла, кто я. Я смеялась и танцевала. И на меня смотрели. Познакомилась с местным обществом. Славные люди – интересно, как они пытают друг друга? Мне кажется, что граф делал мне намеки. Хотя его жена очень мила. Она напомнила мне И. Все бы отдала за объятия И.
1 июля. Его сегодня снова нет. Не знаю, где он. Не знаю, вернется ли он ночью. Мне кажется, он знает. Хочу в город. Хочу познакомиться с кем-нибудь.
3 июля. Сегодня приходил Н. Он важный человек здесь. Немолодой, но вполне обаятельный. Кажется, он вдовец. Я поиграла с ним немного. Но ему был нужен Л. по каким-то делам, поэтому он быстро ушел. Его все еще нет. Почему я тревожусь об этом? Может быть, от того, что боюсь его возвращения?
13 августа. Они играют со мной. Теперь я это поняла. С. во время последнего разговора намекнул, что хочет помочь мне, но я должна рассказать ему все. Неужели он в сговоре с Л?
9 сентября. Получила письмо от И. Чудом спрятала его от Л. И. пишет, что отцу нездоровится, и он может не дотянуть до Рождества. А я подумала жуткое, подумала, что хочу этого. Хочу, чтобы отца не стало, и я смогла сбежать, ничего больше не опасаясь. Ночью он бил меня плеткой – где он ее раздобыл в этой глуши? Он угрожает порезать меня, если я еще буду «строить глазки». Я принимала свое наказание молча – я его полностью заслужила.
11 сентября. Странный вечер. Л. с утра уволил горничную. Со скандалом, но я не слышала, о чем именно они ругались. Потом он уехал на весь день. Днем приходили Э. и К. Они пытаются со мной подружиться. Они со всеми тут дружат. Конечно, их все на дух не переносят. Вечером Л. вернулся в замечательном настроении. Он принес мне подарок – платье. Простое, но очень милое. И оно мне очень понравилось. Потом были пустые разговоры – у нас с ним никогда не бывает пустых разговоров. И даже после. Он, конечно, делал мне больно, но не сильно и не так, как обычно. Не потому, что хотел помучить, а потому, что, ну, наверное, он просто не умеет по-другому. Боже, неужели его сердце может смягчиться? Неужели что-то может измениться?
29 сентября. Глаз заплыл. Горничная спросила, что случилось. Я соврала. Наверное, скоро она уйдет. Снова придется все делать по дому самой.
2 октября. Снег. Поверить не могу. Дома такого просто не бывает. Конечно, он сразу растаял, но все же.
11 октября. Наконец-то! Наконец-то я отомстила ему. Хоть как-то, хоть с кем-то. Могут быть слухи. Пускай будут!
25 ноября. Год. Я год замужем за этим чудовищем. Он даже не вспомнил. Хотя, еще вся ночь впереди.
24 февраля. Судя по датам, я не писала три месяца. Не знаю, зачем я снова это делаю. Дни сливаются один с другим. Снег в небе, снег на земле и серое равнодушие пустых, ни для чего не нужных мгновений. Может быть, закончить все это? Грех? Но ведь и такая жизнь, это грех. Хотя, вспомнила, почему захотела написать в дневнике. Сегодня познакомилась с, пускай будет Б. Этот Б. – самое интересное и волнительное событие за последние месяцы, хотя это был просто ничего не значивший разговор. Как мне не хватает ничего не значащих разговоров в этой тюрьме.
4 марта. Мне приснился странный сон. В этом сне я была в лесу – я знаю это место. И встретила там зверя. Он был страшный, но я, конечно, не помню, как он выглядел. А глаза были человечьи. Я испугалась сперва, а потом заглянула в эти глаза. Он был ласковый и добрый. И совсем диковинный. И я отдалась ему. Мне казалось, что он может защитить меня от всего мира. А потом я проснулась.
9 марта. Мы с Б. гуляли весь день, и это было так странно. Л. словно не замечает Б. А Б. похож на всех сразу. И от него странно пахнет – чем-то как будто знакомым. Я попыталась соблазнить его, но он не позволил мне. Хотя я видела, что он хочет, что он тоже влюблен.
15 апреля. Сон кончился. Б. куда-то подевался. Без предупреждения, без малейшего сообщения. Ни строчки не оставил. Я рыдала три ночи подряд. Даже Л. заметил, что что-то случилось, и решил, что дело в нем. Нет, дело никогда не в нем.
17 апреля. Впервые за долгое время встретилась с графиней. Оказалось, что С. уехал на войну. Как же она глупо выглядит, когда говорит о нем. Она всерьез его любит. Небось, она даже не изменяла ему ни разу, хотя рядом столько замечательных мужчин. От Н. и до слуг в ее доме. Не переношу таких, ненавижу их лживые улыбки и их мнимое счастье.
15 мая. Кажется, что-то произошло. Я пришла в себя утром. Я сидела на берегу пруда, довольно далеко от дома. И я не помню, как я там оказалась. Я весь день пыталась вспомнить, но весь день на ум шел только Б.
1 июня. Снова провал в памяти. На этот раз я потеряла целый день. Проснулась с утра, захотела умереть, а следующее, что помню, это сумерки и нож в своих руках. Мне страшно.
10 июня. Отец умер.
18 июня. М. был хорош. Это один из партнеров Л. Я давно пыталась добиться его расположения. Он по-настоящему хорош, но я ему не понравилась. Ему не понравилось мое тело. Конечно, после Л. меня легко спутать с отбивной!
21 июня. В каком же он был бешенстве. И все из-за меня! Из-за меня!
17 сентября. Это был Б. Мне не показалось. Это был он. Но он выглядел очень странно, как будто полностью переменился. Он зачем-то оделся по бедному. И он вел себя отчужденно, и не прикидывался, а будто действительно не узнал меня, лишь в конце улыбнулся, когда я напомнила о нас.
19 сентября. Кажется, мне нужна помощь. И срочно. Говорят, что где-то здесь живет какой-то человек, который, якобы, пытается помочь сумасшедшим. Сумасшедшая. Безумная. Полоу…ая. Как же страшно.
2 октября. И. умерла. У меня никого не осталось. Я даже не знаю толком, кто написал мне письмо. Вроде было рядом с ней какое-то такое существо. Как это могло произойти? «Чахотка» – это же просто слово. Слова не убивают людей. И. не могла умереть. Как она посмела! Как она посмела умереть раньше меня!
3 октября. Мне снился Б. Мне снилась И. Мне снился отец. Мне снилась я.
11 ноября. Я увидела что-то странное. Как будто кто-то ходил босиком рядом с домом. Несколько следов в грязи. Может быть, это Б? Или, может быть, никаких следов на самом деле нет, и мне просто что-то привиделось. Я ведь часто выдумываю. Мне и Л. это все время говорит. А он знает, как лучше.
24 декабря. Рождество! Я так счастлива! Я хочу загадать, чтобы у меня все-все сбылось! И чтобы ожоги зажили! И чтобы у Л. все было хорошо! И чтобы война поскорее закончилась!
2 января. Ненавижу себя и хочу умереть. Вышвырнула очередную горничную. Что эта сука вообще знает?! Кто она такая, чтобы учить меня?! Таких, как она, надо пороть! Почему за мной больше не следят? У меня было чувство, что за мной следят, а сейчас его нет. Верните.
14 февраля. Говорят, у меня была горячка. Говорят, я бредила. Говорят, я чуть не отдала Богу душу. Боже, ну почему, почему ты не забрал меня? Почему мой крест так тяжел?
15 февраля. Приходил Н. Кажется, да – был такой. Он, вроде, важная шишка здесь. Приводил с собой святошу – тоже, кажется, смутно знакомого. Л. изображал хорошего мужа. Я изображала, что не знаю о том, что они все в сговоре с Л. Это они убили Б. Это они убили И. Это они убили меня.
13 марта. С кем я была? Кажется, это был морячок. Грубый, тупой. Он даже вообразить себе не может, до какой степени я его использовала. Кто-то был в доме прошлой ночью. Кто-то посторонний. Кто-то сильный и большой. Разумеется, дура-горничная ничего не слышала. Они никогда ничего не слышат.
1 апреля. А интересно, как я выгляжу со стороны? Все эти люди, которым Л. меня показывает, все, с кем он ведет дела. Они вообще понимают, на что они смотрят? Они осознают, что говорят с сумасшедшей? Надо будет как-нибудь им показать.
7 мая. Да, ошибки быть не может. Я снова видела Б. Он вернулся. И на этот раз это действительно он. Мы встретились в лесу, у пруда. Долго говорили. Оказывается, он воевал, а потом долго путешествовал. Но теперь он вернулся за мной, и мы уедем. Он заберет меня из моей темницы. Я не стала говорить ему, что темница не заперта, и я сама не знаю, почему не могу сделать шаг за ее порог. Он не поймет. Он добрый. Я исхлестала себя по щекам. Л. разозлился.
17 мая. Как же я счастлива! Б. Мой Б. действительно со мной. Я вижу его везде. Все посвящено ему и им дышит. Даже сейчас я вдавливаю перо в его лицо, оставляя кровавые царапины. Он снова другой. Молодой, застенчивый, напуганный. И почему-то босой.
29 мая. Я снова встречалась с Б. Но он больше не был Б. Он сказал, что он Ф. Он сказал, что он безумен, и что он понимает, что я тоже безумна. Он сказал, что мне нужна помощь, защита. И он будет меня защищать. Это был не мой Б. Я убежала.
11 июня. Кажется, за мной кто-то следит. Не знаю, кто. Я просто хочу, чтобы меня не трогали. Почему меня не могут оставить в покое? Приходил Н. Да, кажется, это был Н. Он кричал на Л. А тот сжался весь, побледнел. А почему Н. позволяет себе такое поведение в моем доме? Я попыталась защитить Л. Н. сконфузился, ушел. Да еще посмотрел на меня так – так, будто ему меня очень жаль. Да что он вообще обо мне знает?
3 июля. Это был граф. Но ведь граф на войне. Да и этот граф был одет странно, и от него пахло выпивкой. И все равно ничего не было. Кто-то пытался убить графа, и он убежал.
15 июля. Очередная девчонка служанка заметила следы. Как она посмела? Эти следы вижу только я. Больше никому их видеть нельзя. Надо будет выгнать ее.
19 июля. Сегодня я сидела у пруда. Думала. И увидела Б. в собственном отражении. Он звал меня. Он протянул ко мне руку, и я протянула свою в ответ, но стали видны синяки на запястье. Стало стыдно. Б. стал говорить, что так больше продолжаться не может, что он поможет мне сбежать. Он выбрался из пруда и превратился в молодого человека. Я поцеловала его и согласилась.
15 августа. Как хорошо, что Б. вернулся. Наконец-то есть тот, с кем я могу поделиться всем, что терзает меня, и он справится с этим. Он укроет меня своей рукой и защитит от всех зол. Мой милый защитник, мой отчаянный рыцарь. Я как в тумане все последние дни.
2 сентября. Кажется, за домом кто-то следит. Я сказала Б. об этом, но он ответил, что беспокоиться не о чем. Это друг. Это Ф., а Ф. никогда не причинит мне вреда. Что-то я не уверена насчет этого Ф., но я верю Б.
4 октября. Мы стали часто видеться с Ф. Это очень хороший человек. Он меня понимает и мне кажется, что мы раньше уже встречались. Он обещает помочь мне, говорит, что знает, что нужно делать. Ну как мне можно помочь? Здесь больше никто не живет, пускай в окнах и горит свет, и кто-то время от времени играет на скрипке в гостиной. Это дом-призрак. Но я соглашаюсь на все, что он говорит. Мне так не хочется его расстраивать, мне так не хочется, чтобы он уходил. Куда-то снова подевался Б. Но ведь это и должно было произойти – Б. появляется только тогда, когда у меня больше никого нет. А сейчас у меня есть Ф. Может быть, он даже любит меня. Я бы тоже хотела любить его, но я вряд ли еще это умею.
27 октября. Ф. уговаривает меня уйти с ним. Просто уйти, не думая ни о чем. И мне хочется этого, но Б. почему-то против. А еще мне кажется, что Л. знает об Ф. Может быть, я даже сама ему рассказала – с меня станется. Я ведь не помню половину того, что делаю. Значит, времени мало. Хотя, может быть, Л. вообще отпустит меня – пытать обезумевшее мясо не так весело. А я хочу жить.
***
Все, на что меня хватило, это вернуться к тому месту, где от дороги отходила тропа, ведшая к дубу. Я отозвал своих людей, потом пришпорил коня и оторвался, не обращая внимания на вопросительные крики. И скрылся из виду.
Я обнаружил себя только в сумерках. В голове шумит, руки грязные и почему-то разбитые, на щеке откуда-то кровь. Что я делал? Не знаю. Наверное, пытался не сойти с ума.
Дома суетились. Кто-то крутился и у ограды, и у главного входа. Неужели все это было из-за меня?
Я не стал подъезжать к главным воротам, спешился, провел коня вдоль забора и прошел через одну из калиток.
- Месье, вы?
Из темноты раздался усталый старческий голос.
- Да, Мишель, это я.
- Вас очень ждут.
- Да, я понимаю.
- Давайте, я отведу Простака на конюшню и обихожу.
- Я сам...
Сухая рука легла на морду коня. Тот устало фыркнул. Из темноты выделилось длинное, испещренное морщинами лицо старого моряка.
- Вас ОЧЕНЬ ждут, месье.
Я хотел вскинуться, поставить старика на место, обозначить себя, но почувствовал на своих плечах груз такой усталости, что просто махнул рукой и оставил коня на попечение слуги.
Дорога до дома была долгой. В темноте грязь не видно, но она все равно пачкается. Перед глазами все плыло. Я представил укоризненный взгляд матери, но почему-то не почувствовал ни страха, ни стыда. Вообще ничего. На мгновение – но только на мгновение – лицо матери превратилось в лицо Софи. Я зло и грязно выругался, пытаясь вытряхнуть этот проклятый, ненавистный образ из своей души. Хотя в глубине этой самой души я понимал, что это бесполезно. Софи навсегда со мной.
Захотелось успокоиться прямо здесь, но ветер подхлестнул меня в спину. До дома оставалось совсем чуть-чуть – безмерно обидно пойти ко дну, когда родной порт уже видно в подзорную трубу.
Я поднял голову и увидел что-то странное. Перед входом стоял большой крытый экипаж. Он был распряжен, так что те, кто прибыл на нем, очевидно, остались переночевать. Я подошел поближе и стал рассматривать экипаж. Мать нечасто принимала гостей. Это отец любил компанию, а мама любила, чтобы дома не было лишних людей.
А это был дорогой экипаж. Без лишних украшений, даже нарочито скромный, черный, и все же я не обманулся – в наших краях такой могли себе позволить разве что мы сами. Неужели к нам сам королевский интендант явился? Зачем?
В следующее мгновение мне захотелось обругать себя от досады, но эта мысль даже не успела толком родиться, когда на смену ей пришла другая, и я закричал:
- Отец!
Я видел лишь смазанные очертания. Плитка пола в фойе, бархатный ковер на лестнице. Затененные стены, встревоженные лица. Меня окрикивали, пытались сказать что-то, но я не слушал. Я летел к покоям отца. Отец вернулся! Теперь все пойдет на лад, все переменится. Боже, как много должен я ему рассказать! Голова разрывается! И как много он должен рассказать мне. О том, что он видел, что делал. То, что не предназначалось даже для ушей матери, но нужно было знать и понимать мне. В следующем путешествии я буду с ним – не может быть и речи о другом. Не хочу больше оставаться здесь, тем более, что все равно подходит время уезжать из дома.
Я уже видел старую тяжелую дверь отцовых покоев. Говорили, что эта дверь – одна из немногих деталей еще старого особняка, которые существовали здесь еще до крупного ремонта и перестройки, проведенной моим прапрадедом.
И тут из-за этой двери появилась фигура матери. Я сразу понял, что врал себе, когда думал, что нет силы, способной меня остановить. Конечно, она была. Та сила, которая поощряла и сдерживала, ругала и хвалила. Та сила, под взглядом которой я всегда снова становился маленьким и беззащитным, будто лишь начинал жить. Стал и сейчас.
- Где вы были?
Я опустил взор, но так увидел, во что превратилось мое дорожное платье. Нет, лучше было смотреть на лицо мамы.
- Мне нужно было подумать.
- Подумать? О чем, позвольте узнать?
- О тайне, которая занимала меня в последние дни.
- И как? Подумали?
- Ну, да. И... мама, не злитесь, прошу. Я понимаю, что поступил безответственно, но эта... тайна – после того, как я узнал ответ на нее, мне нужно было, просто жизненно необходимо было побыть наедине с собой. Я понимаю, что для вас это все покажется мелочью, чем-то глупым и наивным, но я в этом мире еще новичок, и для меня все, как в первый раз. И, черт возьми, такой первый раз... я бы не пожелал даже самому заклятому своему врагу.
Я прервал свою глупую речь, когда понял, что у матери по щекам текут слезы. Я тут же обнял ее, не подумав даже о том, что перепачкаю ее в грязи. Она обняла меня в ответ и зашептала:
- Никогда, слышите? Никогда больше не заставляйте меня волноваться. Не рискуйте собой, не подставляйтесь, не лезьте в драку, не бросайтесь защищать то, во что вы там верите. Просто не смейте заставлять меня испытывать эту боль.
Я пообещал. Конечно, я пообещал все, чего она хотела, хотя прекрасно понимал, что мама просит невозможного – она просит, чтобы я навсегда остался ребенком. Но ей было очень нужно, чтобы я пообещал ей это, и я не стал ее разочаровывать.
Через некоторое время она успокоилась. Объятия стали менее крепкими, потом она отстранила меня на приличествующую дистанцию. Все, казалось, вернулось к норме, кроме ее лица, с которого не сходила печать глубочайшей, почти траурной печали. Эта печаль, как зараза, перешла ко мне, отразившись вначале тревогой.
- Мама, я видел экипаж внизу. И я решил – может быть неверно, что это вернулся отец...
- Да, он вернулся.
Мне захотелось подскочить на месте, но тревога почему-то не уходила.
- Где он? С ним все в порядке?
- Он у себя. Готовится ко сну.
Я бросил взгляд за ее фигуру на старую дверь. Тревога сменилась страхом. Страхом насколько необъяснимым, настолько же и сильным. Мой голос дрожал, когда я спросил:
- Мне можно к нему?
Мама посторонилась и сделала приглашающий жест правой рукой. Я безотчетно кивнул, прошел к двери и негромко постучал.
- Мадам де Сейяк?
Мужской голос звучал приглушенно, и я не смог распознать его владельца, но это точно не был голос отца.
- Нет, это Шарль де Сейяк. Я сын месье графа.
Через паузу голос ответил:
- Вы говорили с мадам де Сейяк, месье?
Я повернулся к матери. Она закусила губу, будто бы от волнения, но взгляд ее был отрешенным. Все же она кивнула, и я вновь заговорил:
- Да, она сказала, что я могу войти.
- Что же, проходите, месье.
Я отворил скрипучую дверь и прошел в полутемную жарко натопленную комнату, в которой не помешало бы слегка открыть окно. Но оба окна были плотно закрыты. Мой взгляд упал на край затененной картины, висевшей над отцовским креслом у его рабочего стола. На этой картине была изображена семья одного из моих предков. Но сейчас я видел в неверном свете многочисленных свечей и каминного пламени лишь напряженную спину мальчика, который был там запечатлен – кажется, это был мой прапрадед. Я знал, что он стоит рядом со своим отцом, и что они вместе готовят рыбу над очагом, но сейчас ни рыбы, ни отца мальчика, ни его матери и маленькой сестры, чьи фигуры были чуть на заднем плане, не было видно. Был только одинокий мальчик.
Отец лежал в кровати и смотрел на меня растерянно. В действительности, я лишь мгновение смотрел на картину, а вот от фигуры отца не мог отвести взгляд. И все мысли о картине были лишь попыткой защититься от того, что я видел.
У него были целы и руки, и ноги. Я видел последствия лишь одного ранения – у отца были повязкой закрыты лоб и виски. Это была не тугая повязка, а скорее что-то вроде шапочки без верха. И я понял, что за этой шапочкой скрывается страшная рана. Рана, которая может зарубцеваться, но никогда не заживет. Отец смотрел на меня так, будто не узнавал меня. Судя по всему, так же он до этого смотрел на мою мать. И на моих брата с сестрой. И на наш дом. И на весь мир.
- Отец...
В его взгляде не изменилось ничего. Он меня не услышал. И тем более, не понял, что я обращаюсь именно к нему. Незнакомый мне человек поправил край его одеяла и, не оборачиваясь на меня, протянул:
- Прикройте, пожалуйста, дверь, месье.
А я не мог сдвинуться с места. Не мог оторвать свой взгляд от пустого лица, в котором, казалось, даже черты больше не напоминали того, кого я всем сердцем любил. Не было больше чуть вздернутых уголков рта, не было лукавого изгиба брови, не было волевых движений и глубокого всепроницающего взгляда существа, подобного богу.
Из-под верхней губы побежала тонкая струйка слюны, которую, впрочем, быстро утер незнакомый человек. После этого он повернулся ко мне, промокнул потный лоб тем же платком, каким до этого утирал слюну отца, и попросил настойчиво и чуть раздраженно:
- Месье, прикройте дверь. Ваш отец может простудиться.
- Нет...
- Месье?
- Это не мой отец... Нет...
Я выбежал из комнаты, не видя ничего перед собой. Глаза были сухи, но моя душа разрывалась от боли и горя. Я бежал по неуютному лабиринту, который прежде казался мне домом, и не находил себе приюта, потому что больше его не было и не могло быть.
Я ткнулся в обивку какой-то кушетки и стал тихонько выть. Как же хотелось плакать. Ну, почему, почему у меня это не получается?! Как же страшно, когда хочешь плакать и не можешь, хочешь кричать и не можешь, хочешь хоть что-то сделать со своим горем и не можешь.
Чьи-то руки погладили мою голову. Я отмахнулся, но руки не исчезли. Тогда я послал владельца рук ко всем чертям, но он не пошел. Напротив, руки обняли мои плечи, а моя голова оказалась на чьих-то коленях.
И тут я зарыдал. Зарыдал, ничего не стесняясь. И стал обнимать эти руки и хвататься за них, как за последнее, что было на свете. Так утопающий цепляется за кусок доски в бушующем море. Так одиночки цепляются за свою службу. Так вдовы вцепляются в свои воспоминания.
На мгновение я открыл глаза. Я ожидал увидеть лицо матери, склонившееся надо мной. Но на меня смотрела Жанна-Мари. Смотрела грустно и заботливо. Кажется, мы были в библиотеке. Она погладила меня по щеке.
- Можешь плакать – плачь. Можешь целовать мои руки – целуй. Я буду здесь, я не уйду.
И я стал плакать. Больше мне ничего не оставалось.
***
Зима пришла, окончательно преобразив мир в уродливое подобие самого себя. Я глубоко дышал, идя по старой лесной тропе. Когда выпал снег, она на время утратилась, но снова появилась за пару дней – здесь часто ходили охотники и крестьяне, желавшие срезать путь между двумя ближними деревнями.
Я ушел из дома, когда солнце еще не поднялось. В последнее время мне часто удавалось уходить одному. Кажется, это происходило не без негласного дозволения матери, но напрямую я, конечно, ее не спрашивал. Мы вообще в последнее время стали мало общаться.
Мне было холодно. Пожалуй, стоило взять перчатки. Но я упорно шел вперед – туда, где ничего не было. Мыслей не было, их заменял хрусткий звук шагов. Снега было немного. Успело пройти несколько больших снегопадов, но в целом зима обещала быть, скорее мокрой и грязной, чем холодной и снежной.
Я повернул голову на тропку, отходившую вправо – если пойти по ней, можно было выйти к старому замерзшему пруду. Но я по ней не пошел.
Время остановилось. Причем, кажется, уже довольно давно. Не уверен, что оно вообще когда-то двигалось вперед. Время, это просто оправдание для разрушения и смерти.
- Не стоит вам вот так гулять в одиночестве, месье.
Грузная фигура возникла из воздуха с порывом ветра, взметнувшим вверх снежную пыль. Я моргнул и понял, что Роже просто вышел из-за изгиба тропы. Он опирался на палку, больше походившую на дорожный посох, чем на трость, и в целом выглядел утомленным, но на его толстых губах играла улыбка.
- Вы оправились, как я вижу.
Роже сделал несколько неспешных шагов мне навстречу и только потом ответил:
- Да, как видите, Господь не прибрал меня.
- Я рад этому.
- Действительно?
Улыбка стала шире, словно бы Роже подшутил надо мной. Но я не видел сути шутки, поэтому просто продолжил соблюдать вежливость:
- Разумеется. Я молился о вас.
- Нет, месье, не молились.
Я вскинулся, но выражение лица Роже не менялось – это была доброжелательная, хоть и немного озорная, веселость.
- Да, вы правы – не молился. Мне было не до того.
- Понимаю. Соболезную вам... Так что вы здесь делаете?
- Гуляю.
- В такой час? В одиночестве?
- А что не так с этим часом и моим одиночеством?
- Волки, месье. Этой зимой их будет много.
Я расстегнул свое пальто и извлек на свет пистолет.
- А может, я хочу встретиться с волками.
Роже отошел чуть в сторону и оперся на поваленное дерево.
- Зачем же вам это?
- Мне нравятся эти твари. Нравится их дикая свобода. Я им завидую.
- О, так у вас зоологический интерес! Не знал, что вы интересуетесь подобными вещами.
- Я только начал.
- Вот как... Признаться, наблюдение за живыми существами, особенно сложными, умными – такими, как волки... или люди – это самое интересное, что может быть. Завидую тем открытиям, которые вам еще предстоит совершить на этом пути.
- Так значит, ваша лечебница, это следствие обычного интереса?
Не знаю, почему, но меня вдруг разозлили его слова, а точнее тот тон, которым они были сказаны – этот вечный тон чрезмерной увлеченности. Я решил осадить его. Роже немного пожевал губами, а затем произнес:
- Боюсь, что это необычный интерес. И люди, за которыми я наблюдаю – необычные. Но вы, кажется, злитесь на меня за что-то. Извольте изложить свои претензии – может быть, мы сможем их разрешить.
Я немного подумал над его предложением, затем навел на него ствол пистолета. Улыбка на его губах стала чуть шире, а вот глаза были совершенно серьезными, значит, ему было страшно. Впрочем, он даже не дернулся.
- Кажется, вы хотите что-то спросить у меня.
- Да, хочу. Что случилось с Софи Лизетт?
Роже развел руками:
- Она утонула.
- Вы читали ее дневник, не так ли?
- Да, месье де Нийяк давал его мне.
- Значит, вы знаете, что там нет записей в дни, предшествовавшие ее гибели.
- Помилуйте, месье – как удобно было бы, если бы люди во всех подробностях описывали собственную гибель и то, что ей предшествовало. Мадам Лизетт была больна. Ее дневник – видно, что она вела его, когда у нее были на это душевные силы. Очевидно, на пороге смерти у нее этих сил не было.
- Вы ведь знали о ней. Почему вы ей не помогли?
- Я знал, что недалеко от моего дома живет торговец Лизетт, и что его супруга, по некоторым признакам, выглядит, как женщина с душевными проблемами. Я не знал ее лично, я не знал природу ее проблем. И я не помог ей, потому что она не просила меня о помощи.
Роже был прав, как до этого был прав бальи. Но я все еще не мог заставить себя опустить пистолет.
- Кто такой Б.?
- Вы о том, кого она упоминает в своем дневнике?
Я кивнул.
- Не знаю. Полагаю, что это сама мадам Лизетт. Образ, который она породила в своем разуме, чтобы укрыться хоть в чьей-то поддержке. Не возьмусь предполагать, видела ли она его, как я вижу вас, или лишь вставляла его образ в свои мысли, но он определенно оказывал большое влияние на нее в последние месяцы...
- Это он убил ее.
- Если вам так будет проще, пускай будет так.
- Не надо меня жалеть!
Роже выпрямился и сделал шаг мне на встречу. Я сделал шаг назад.
- Как это не надо? Я вижу перед собой очень одинокого, замерзшего юношу, который потерялся и не может найтись. Как же я могу не жалеть вас? У вас рука не устала?
Рука устала. Поэтому я опустил пистолет и приставил дуло к своему подбородку. Кажется, Роже вздрогнул, но все равно продолжил медленно приближаться. Он произнес тихо:
- Убей меня, убей себя – ты не изменишь ничего.
- Почему вы не сказали этого своему Филиппу? Тогда, он был бы жив.
- Я сказал. Просто он не услышал. Сумасшествие, это глухота к голосу разума. Ты глух к голосу разума, Шарль?
Я сделал еще один шаг назад, оступился и почувствовал, что падаю. Рука с пистолетом полетела вверх и в сторону, раздался выстрел, а затем я почувствовал спиной мягкий холод. Через несколько мгновений надо мной появилось лицо Роже, бледное от волнения, с мертвой и окаменевшей улыбкой, которую он попросту забыл стереть.
- Ты не ушибся?
Я помотал головой и зажмурился, а затем спросил, не в силах больше прятаться от этого вопроса:
- Что мне делать теперь?
- Для начала, нужно подняться.
Роже подал мне руку и помог встать, а затем стал отряхивать меня от снега. Одновременно он начал говорить:
- В иной ситуации я бы посоветовал вам найти опору в своих родных, в своей вотчине...
Он наткнулся на мой взгляд – наверное, в этом взгляде было целое море боли.
- Однако я понимаю, что сейчас это отдельная мука для вас. Видеть месье графа таким...
- Отец был для меня кем-то вроде бога. А теперь мой бог пускает слюну и ходит под себя.
- И он все еще любит вас так же, как Господь любит всех нас. И нуждается в вашей любви.
- Я не могу... У меня чувство, будто меня предали! Будто все, что я знал, все, чего хотел, это ложь, причем ложь злонамеренная!
Роже наконец-то закончил отряхивать меня и сделал несколько шагов назад. В его взгляде был какой-то вопрос, а вся его фигура выражала сомнение.
- Ваше чувство – это чувство утраты контроля. Это то, чего не избежать. Человек слаб...
- Но раньше контроль был! Раньше у меня было это чувство!
Роже снова улыбнулся:
- Нет, не было. Никогда в жизни. У вас была иллюзия контроля, но иллюзии – это удел детей. То, что вы чувствуете, это смерть невинности...
- Перестаньте! Перестаньте говорить о том, что дело в возрасте, и что это пройдет. Все это чушь, нужная для того, чтобы не отвечать на заданные вопросы. Как? Как мне вернуть чувство контроля? Как мне вернуть чувство власти над своей жизнью? Как мне вернуть все, как было?!
- А вы точно этого хотите, месье?
- Больше всего!
Роже подошел и положил руку мне на плечо. Голос его был тихим и едва не сваливался в шепот:
- Тогда слушайте. В коллекции вашей семьи нет ничего случайного. Напротив, там предумышленно и осознанно все или почти все. Это тайна. Самая главная тайна. Тайна, по сравнению с которой все иные тайны вашего века – от тайны людей одержимых «Знанием» до тайны последних дней Софи Лизетт – это просто игры, которые взрослые дозволили детям.
- Вы опять об этом? Послушайте...
- Нет, вы послушайте! Все, что вы знаете, все, что вы думаете, не играет роли для того, кто придумал эту тайну и вложил ключи к ней в руки вашей семьи. Те самые ключи, что хранятся в вашей библиотеке. И не только в вашей.
Роже отпустил мое плечо и стал отступать. В моей душе мешались самые разные чувства. Все это звучало, как глупость, но Роже – как бы я к нему ни относился – глупцом не был, а его слова были наполнены такой убежденностью, что в его искренности не возникало сомнений. Но все, о чем он рассказал, в действительности не было ответом на мои чаяния.
- И что мне делать с этим?
Неожиданно Роже рассмеялся, и его смех наполнил морозный воздух.
- Не знаю, месье. Делайте то, что пожелаете нужным.
Он развернулся и стал удаляться. Я смотрел ему вслед, пока его фигура не скрылась за тем же изгибом тропы, из-за которого она прежде появилась. Стало очень тихо, а сквозь густые облака пробились лучи холодного зимнего солнца.
Я глубоко вздохнул, обжигая легкие морозом.
Так значит, коллекция?
***
Май-июнь 2025-го года
***
Ваш Мещанин.
Для желающих поддержать меня монетой номер карты Сбербанка: 2202 2050 3032 0201.