«Надо перестать спрашивать с мира и начать спрашивать с себя»
Интервью с поэтом Екатериной Николаевой
– Екатерина, в предисловии к своей книге «Вышито словом» вы пишете, что жизнь – это полотно, которое вышивают древнегреческие мойры, а поэтическое слово – «волшебная нить», которая отражает «полотно живое». Как родилась эта метафора? Стала ли она для вас не просто образом, а настоящим способом осмысления собственной жизни и творчества?
– Впервые образ полотна пришёл ко мне, когда рождалось стихотворение «Гобелен». Написано оно было под впечатлением от популярного в начале 2000-х годов аниме «Х», философского, с мрачной композицией, где центральной темой как раз была предопределённость (ли) будущего.
Концепция представления человеческой жизни как нити очень древняя и общеизвестная. Но нить – это что-то на уровне бинарной логики. Она либо есть, либо её нет. Ну ладно, допустим, она может быть серая или золотая, шёлковая или суровая, но и всё. Образ маломерный, что ли. Жизнь так объёмна в своём разнообразии, так богата на узоры и оттенки! Есть картины-панорамы. А у меня в мыслях родился образ полотна-панорамы.
Когда появилась идея сборника как повести, составленной из стихотворений (как будто полотна в миниатюре), то сразу возникла ассоциация «жизнь – полотно вышитое, а жизнь написанная – полотно, вышитое словом». Это было так естественно, так самоочевидно, как «Эврика!» Архимеда.
Но это скорее «околомаркетинговая» история. На самом деле, если говорить об осмыслении творчества и его места в жизни, мне более близка метафора из другого стихотворения, не вошедшего в сборник. Я приведу отрывок, если разрешите:
Рифмы ловлю сачком,
пока не рассыпались,
Не разбежались,
сквозь пальцы не утекли…
Рифмы, как гелий, голос
шлифуют мысленный,
Гелий, меня отрывающий от земли.
<…>
То, что мертво, погибнуть
не может, так, не так?
Выплыву! К чёрту!
Сбрось! Это – двухсотый груз.
Гость, уезжай! Три… Два… Отрыв!
Вдох и выдох – такт.
Я на ИВЛ. Я ничего не боюсь.
– Весь сборник разделён на части «Несбывшееся», «Сбывшееся» и «Несбывшееся. Сотканное». Что для вас значит это движение между несбывшимся и сбывшимся? Были ли стихи, которые со временем «перепрошивались», то есть меняли свой смысл или даже «переходили» из одной части в другую?
– Тут, пожалуй, начну ответ с конца. Стихи не могли переходить из одной части в другую, потому что части – это искусственный конструкт. В «естественной среде обитания», когда я пишу, стихотворения кладутся в циклы. Циклы не тематические, но так или иначе посвящённые даже не идее, но какому-то единому настроению души. Когда настроение себя исчерпывает, начинается новый цикл.
В основе сборника, в его сердцевине, лежат циклы «Железные люди» и сдвоенный «Анненское. Греческие мотивы». Стихи всего лишь смальта, из которой можно сложить мозаику. Мозаика – это и есть сборник-история. Как и у всякой истории, у неё есть сюжетная линия. Героиня существует в настоящем, где она состоялась, «сбылась», где она капитан своего корабля. Но если остановиться в моменте, покажется, что тут эдакая «Мэри Сью», вокруг которой рассыпаны лепестки роз.
Жизнь – синусоида. Прошлое отбрасывает длинные тени, и выход из темноты и делает героев героями. Чтобы познать что-то, необходима шкала для сравнения. Как бы мы воспринимали белый цвет, если бы не видели других цветов? Как бы мы иначе познали цену счастья, если бы оно не было преходящим? Из тьмы мы пришли и во тьму возвращаемся…
Но если не делить повествование на части, то «смешаются в кучу люди, кони», потеряется сюжетность. Поэтому в повести есть «Предисловие» – это прошлое героини, жизнь, которая не сбылась, не стала счастьем, но стала уроком, усвоив который можно найти опору в себе, понять, чего же ты действительно хочешь, научиться быть благодарной за то, что имеешь. И ещё – помнить, что счастье – дар, который дан нам на время и оно не будет длиться вечно. Но об этом уже третья часть «Сотканное» – о том, что ещё не случилось, но неизбежно случится, потому что есть вещи, которые натурально предопределены, и в конце всем нам держать ответ за то, как мы распорядились тем золотым песком, который намыли.
Вообще меня в этом плане всегда очень вдохновляло стихотворение Вероники Тушновой «Сто часов счастья».
– Стихотворение «Ты рисуешь небеса синими…» написано в 2003 году. В нём есть такие строки: «Я не хочу быть сильной – И не могу быть слабой». Поделитесь, как менялось ваше отношение к этой внутренней «двойственности» женщины за прошедшие годы? Стала ли эта позиция – не сильная и не слабая – более осознанной или, наоборот, ещё более напряжённой?
– Помилосердствуйте! В 2003 году мне исполнилось семнадцать лет. Смотришь на мир широко распахнутыми глазами, а рыцари не очень рыцарственны, и герои отнюдь не героичны. Наверное, подобные безапелляционные заявления свойственны юношеской максималистской позиции. Сейчас я могу уверенно заявить, что хочу быть сильной. Потому что могу, и никак иначе. Не потому, что меня кто-то к этому вынудил. Потому что мне нравится. Просто надо перестать спрашивать с мира и начать спрашивать с себя. Окажется, что вокруг «сколько угодно счастья», да и рыцарей с героями на наш век хватит.
– В стихотворении «Гобелен» звучит почти фаталистическая нота: «Всё было определено в миг сотворенья мира» и финальное «Прах к праху, брат. Аминь!» При этом в предисловии вы говорите об «осознании ответственности за собственную судьбу». Как эти две силы – предначертанное и личный выбор – сосуществуют в вашей поэзии и в вашем мировоззрении?
– На самом деле вера в фатум и в свободу выбора не исключают друг друга. Мы находимся в данных нам обстоятельствах. Эпоха и происходящие в ней события тектонического масштаба выбраны за нас. Предопределённость – это география. Скажем, гора, которая преграждает путь. Но дальше выбор за путником: лечь, сдаться и никогда не достигнуть цели, искать обходной путь, штурмовать вершину? Когда и с кем? На что у тебя хватит духу? Как говорилось в замечательной книге Марии Семёновой «Валькирия»: «Судьбу не разжалобить уговорами, но с нею можно схватиться». Условия, в которых мы будем делать выбор, и даже сама необходимость выбора – предопределены. А вот осилит ли дорогу идущий и что он за собой оставит на этой дороге – кровь и грязь или цветущие сады, – зависит в том числе и от сделанных шагов.
«Гобелен» – открывающее стихотворение сборника, заявляющее тему полотна. А вот в закрывающем (не считая эпилога), зеркальном, есть такие сроки:
Кривой стежок, пустой узор,
Измаранная бахрома.
Я – средняя из трёх сестёр.
Всё – я сама.
Три сестры – это и есть богини-мойры, и средняя из них, Лахесис, – та, кто прядёт нить. А в моей, более вольной, трактовке – та, кто вышивает полотно. Вот такой итог переосмысления.
– Вы называете себя «обычной женщиной, которая каждый день ходит на работу и воспитывает детей». При этом поэзия для вас – это «вышивка словом». Как удаётся в повседневности сохранять это «вышивальное» состояние души? Меняет ли возвышенное творчество ваше восприятие обыденной жизни, делая её более объёмной, более «сотканной»?
– Мне представляется, что творчество и то, что названо «повседневностью», неразделимы. Повседневность – это и есть первоисточник истории. За простеньким, не возвышенным словом «повседневность» таятся сложнейшие материи, тысячи драм, достижений, минуты борьбы и замирания духа, вспышки радости и зубовный скрежет. Что грандиознее: вытащенный «на зубах» проект или победа в Троянской войне? Что горше: разминуться на день в череде командировок или трагедия Тристана и Изольды? Что радостнее: первое слово ребёнка, проснувшегося после операции, или выигрыш олимпийской сборной?
Вокруг в воздухе витает взвесь из мириадов событий, составляющих целую Вселенную, только не для всего мира, а для каждого человека обособленно. Я всего лишь нанизываю их, как бисер, на нитку из слов. Так же, как уличный художник, делающий зарисовки и выхватывающий из толпы лица. Только художнику нужен холст и пастель, а мой холст всегда со мной. И где-нибудь в вагоне на перегоне можно «повышивать» прошедший день.
Здесь уместно процитировать героя одного из романов Агаты Кристи: «Да и вообще я считаю, обыкновенные вещи – самые лучшие».
Благодарю Вас за интересные вопросы!