«Карнавальная ночь». Смерть и воскресение
(Вольное эссе о первом новогоднем фильме Эльдара Рязанова и о самом таинственном празднике Советского Союза)
Когда-то давным-давно, в сказочные времена, я прикатила в Москву ранним утром 1 января. Вышла на Охотном ряду и направилась к Камергерскому переулку, мне срочно требовалось отправить режиссёру файл со сценарием. В Камергерском располагалось интернет-кафе (столы с компьютерами; в углу за стойкой – варят кофе); дома у меня тогда интернета не водилось, у многих не водилось, иначе бы не существовали интернет-кафе.
Раннее, сумеречное утро нового года, Москва, безмолвный центр. Ни машин, ни птиц, ни собак, ни кошек, из людей - только я. Морозно. Тротуары завалены белым снегом. Белым! То ли праздничным, то ли траурным. Но белым, что в данном случае – синоним чистого. Новый год начинается с чистоты, с безмолвия, с белого листа. С нуля.
Холодно настолько, что только и мечтаешь добежать до кафе, скрыться в тепло. Добежать добежала, но не скрылась. Всё оказалось закрыто в Камергерском переулке. Всё.
Мёртвый город. И ты в нём последний живой человек. Или первый.
Я вернулась к метро, добралась до Чистых прудов, до Главпочтамта, в котором имелось помещение с подключенными к интернету компьютерами. Тогда ещё в исконном красивом здании с парадной лестницей, ярким светом, запахом клея, бумаги, дальних стран. (Сейчас это здание напоминает громадный, мрачный склеп.)
Я благополучно отправила сценарий. Год начался.
Новый год – это ночной праздник. Другого такого не было. Я имею в виду праздники советских времен; времена советские, праздники – светские.
Новый год был ночной, таинственный, волшебный. В полночь время останавливалось. Наступало небытие. То есть – смерть мира. Чтобы время восстановило свой ход, требовалось сдвинуть бокалы с шампанским и сказать заклинание: с Новым годом! Ну, и с новым счастьем тоже, а все беды пусть останутся в прошлом, а в будущее мы их не возьмем.
Вот так и товарищ Огурцов (олицетворение беды, глупости; бюрократ, ходячий циркуляр) из «Карнавальной ночи» (1956) Рязанова никак не может пролезть в будущее, остается в прошлом, сброшен с борта современности. И раз сброшен, и два, и три, и еще несколько раз. А все почему? А потому что не способен встать с ног на голову.
Новое – это не хорошо забытое старое, это старое, вывернутое наизнанку. Вывернутое, перевернутое, убитое и восставшее из небытия преображенным, молодым.
Да!
Были такие новогодние открытки в СССР – с двумя Морозами сразу; один Мороз – дед, а другой Мороз – дитя; старый передает эстафету молодому (молодым везде у нас дорога, - лозунг тех времен). Вообразите: старик передает эстафету, и что с ним приключается дальше? Смерть приключается. Смерть приключается, а жизнь продолжается. Вот о чём этот странный праздник. О самом таинственном, что есть на свете.
Фильм называется не «Новогодняя ночь», а «Карнавальная ночь».
О, это громадная тема – карнавал. К примеру, на запрос «карнавал в философии» выпадает множество статей М. Бахтина, который писал в частности, что карнавал – «веселая преисподняя»; выпадают статьи о карнавалах в «Волшебной горе» Манна, в «Фаусте» Гете, в «Мастере и Маргарите» Булгакова», в «Маскараде» Лермонтова, в фильме Виго «Ноль за поведение». Несть им числа, этим карнавалам-маскарадам. А нам никак нельзя упомянуть карнавал мексиканский – из фильма Сергея Эйзенштейна «Да здравствует Мексика» (1931-1932, не окончен).
Эпилогом фильма должен был стать праздник Дня мёртвых. Процитируем Олега Ковалова, снявшего свою версию незаконченного фильма С. Эйзенштейна:
«…раскручивается безумный мексиканский карнавал – веселое поругание смерти <…> когда картонные черепа снимают простые люди, под масками живые лица, смеющиеся глаза. А когда маски срывают классовые враги – капиталист, помещик, дамы, - под картонными черепами черепа настоящие».
(Олег Ковалов. Оптическая фантазия N.5. Искусство кино, №7, 1998. Беседу с Коваловым ведет Н. Сиривля)
Рязанов учился у Эйзенштейна, бывал у него дома, получал в подарок книги.
«С Эйзенштейном у нас сразу же установились добрые отношения. Он разговаривал с нами как с равными. В нем не чувствовалось никакого превосходства, никакой фанаберии. Он не пытался подавлять своей эрудицией, кстати, поистине колоссальной. <…> Несмотря на трудный период своей жизни, он был весел, часто острил. И никто не испытывал ни священного трепета, ни неловкости, ни смущения. Его очень любили и встреч с ним ждали. <…>
Кроме стипендии, я ничего на книги потратить не мог. Тем не менее Сергей Михайлович таскал меня по букинистическим магазинам, знакомил с букинистами, открывал передо мной неповторимый мир старых книг, древних изданий.
Эйзенштейн, понимая, что втравил меня в дорогостоящую затею, совершал поступки, которые знающим его людям покажутся неслыханными: он мне дарил книги! Для Сергея Михайловича добровольно расстаться с книгой было мучительно, невыносимо. До сих пор у меня хранятся монографии о Тулуз-Лотреке, Домье, Дега с его дарственными надписями. Но больше всего я ценю сценарий “Иван Грозный”. Он преподнес мне свое сочинение в 1947 году, в ноябре месяце, и сделал провидческую надпись: “Дорогому Эльдару Александровичу Рязанову – проходимцу, тунеядцу и бездельнику. Профессор С. Эйзенштейн”».
(Рязанов Э. Неподведённые итоги. М.: Искусство, 1986).
В качестве иллюстраций – материалы из фондов Музея кино.
Старший научный сотрудник рукописного отдела Музея кино Елена Долгопят