Игра на рынках: новый австрийский взгляд на макроэкономическую политику.
- Введение
Большинство экономистов, размышляющих о макроэкономической политике, вероятно, рассматривают действия, предпринимаемые каким-либо нерыночным субъектом для влияния на макроэкономические переменные. Хотя такая политика подпадает под сферу охвата рассмотренных здесь вопросов, я хотел бы принять более широкое определение макроэкономической политики. Определение, которое я выбрал — это любая политика, которая предлагает напрямую влиять на какую-либо переменную.
В рамках государственной политики можно легко построить среднее значение переменной, характеризующей, например, уровень образования. Затем могут быть приняты меры для увеличения этого числа, возможно, из-за предполагаемых возможных причинно-следственных связей между все более образованным населением и экономическим благополучием. Такие попытки соответствуют приведенному выше определению макроэкономической политики. Однако очевидно, что в основе этого среднего показателя лежат решения многих людей, стремящихся получить знания способами, которые считаются наиболее эффективными, учитывая местные и частные знания. Таким образом, существует бесчисленное множество конкретных образовательных стратегий, реализуемых общественностью, которые соответствовали бы данному «среднему» уровню образования. Иными словами переменные скрывают множество рыночной информации, которую невозможно учесть в макрополитике.
Отсюда следует, что любая пригодная для использования взаимосвязь между средним уровнем образования и экономическим процветанием (вероятно, опосредованным ВВП, что само по себе проблематично по тем же причинам) сама по себе химерична — ибо основана на иллюзорных корреляциях между переменными, сама конструкция которых является некорректной. В этом смысле макроэкономическая политика — то есть попытка манипулировать возникающими результатами, непосредственно воздействуя на эти результаты, и игнорирование процессов на микроуровне (Бьюкенен 1986) — в корне непоследовательна.
Прежде чем продолжить, я должен пояснить, что приведенное выше утверждение основано на принятии теоретической основы, принципиально отличной от мейнстримной. Вагнер (2007б) эффективно проводит различие между парадигмой ценности и парадигмой обмена как двумя областями, через которые социальный теоретик может исследовать социальный мир. Ценностная парадигма фокусируется на формальных последствиях рационального выбора для распределения ресурсов. В этом смысле социальные результаты могут быть смоделированы как моментальные явления равновесия, которые непосредственно вытекают из экономического поведения индивидов.
Напротив, парадигма обмена фокусируется на последствиях рыночной деятельности в рамках данного набора институтов, при этом распределение ресурсов следует как возникающий результат социального процесса, в рамках которого действуют агенты. В этой парадигме равновесные тенденции заменяются неравновесными, которые разворачиваются с течением времени. Принятие этой последней парадигмы является основой новой австрийской экономики, или того, что Вагнер (2010) назвал нео-менгерианской экономикой. Это противоречит нео-вальрасианской парадигме, принятой мейнстримом. Я не буду здесь защищать принятие нео-менгерианской парадигмы; читателям, заинтересованным в относительных достоинствах обоснования этой парадигмы, следует обратиться к работе Вагнера (2010). Вместо этого я беру эту структуру в качестве отправной точки, показывая, как ее принятие делает некоторые макроэкономические выводы несостоятельными с точки зрения нео-менгерианской социальной теории. (прим. ред: парадигма обмена — анализ рыночного результата как следствия взаимодействия индивидов)
В разделе 2 я кратко резюмирую важное различие между явлениями микроуровня и макроуровня в новой австрийской парадигме. В разделе 3 я рассматриваю конкретный пример, ориентированный на таргетинг NGDP и свободное банковское дело (прим. ред: иными словами фрибанкинг), показывающий, как эти предложения, которые кажутся близкими с точки зрения основной макроэкономической теории, на самом деле существенно отличаются. В разделе 4 я обсуждаю ключевой теоретический результат, который следует из предыдущих двух разделов. Это понимание упоминалось в определенных формах мейнстримными теоретиками, но его важность не была оценена в достаточной степени. В разделе 5 я завершаю обсуждение последствий принятия взглядов, заложенных в этой статье, для будущей новой австрийской социальной теории.
2. Выбор, возникновение и выживаемость
Новая австрийская экономика рассматривает взаимосвязь между микроявлениями и макрофеноменами как не масштабируемую (Вагнер 2012). В то время как мейнстримная экономика рассматривает макроявления как принципиально похожие по сложности на микрофеномены, новая австрийская экономика признает, что микроявления и макрорезультаты существуют на онтологически различных уровнях и характеризуются различными уровнями сложности. Другими словами, такие феномены — это не просто масштабные микрофеномены. События в макромасштабе возникают и отражают лежащую в их основе микроструктуру, но не накладываются друг на друга в манере, принятой мейнстримом.
Как указал Хайек, микроуровень характеризуется целенаправленными агентами, действующими на основе своих местных и конкретных знаний. В рыночных условиях макрорезультатом является постепенное согласование планов. Координация на рынках, часто демонстрируемая студентам в форме креста Маршалла, сама по себе является спонтанным порядком (прим. ред: крест Маршалла — это популярное графическое изложение, которое определяет компромисс между спросом и предложением, т. е между готовностью одного индивида приобрести товар за ту цену, за которую другой индивид готов её продать). Какова связь между микровзаимодействием и устойчивостью в крупном масштабе? Джеймс Бьюкенен (1964), как известно, утверждал, что рыночный процесс требует институционального объяснения, и поэтому главная задача экономистов — сосредоточиться на поведении индивидов и институциональных рамках, в которых происходит обмен. Таким образом, существует прямая связь между новой австрийской социальной теорией и новаторскими работами Менгера.
Новая австрийская экономика не избегает анализа рационального выбора. Напротив, теория рационального выбора и методологический индивидуализм являются незаменимыми инструментами для понимания рыночного поведения индивидов. Без понимания ценности, лежащей в основе рационального выбора, мы не сможем начать понимать импульс к осуществлению обмена изначально. Точно так же институты являются ориентирами социального мира (прим. ред: здесь имеется ввиду, что поведение людей неразрывно зависит от сформированных социальных институтов), а также фильтрами, определяющими, как целенаправленные действия на микроуровне создают общесистемные характеристики и закономерности на макроуровне (прим. ред: здесь имеется ввиду, что события на микроуровне формируют собой макроуровень, но последнее не сводится к первому).
Возвращаясь к рынку, отметим, что тенденция к эффективности — исчерпанию выгод от обмена (прим. ред: согласно австрийской теории, обмен всегда взаимовыгоден, и потому логичным следствием считается стремление совершить все возможные обмены для получения максимальной выгоды) — является результатом поведения индивидов на микроуровне, отфильтрованного через институты, которые защищают права частной собственности, обеспечивают соблюдение контрактов и поддерживают верховенство закона.
Таким образом, макрофеномены являются следствием микроявлений, но не сводимы к ним. «Целое» онтологически реально и является чем-то большим, чем сумма его частей, потому что оно проявляет свойства в измерениях, которые не существуют на уровне его частей. Что «делает работу» в этом сценарии, так это институциональная основа, лежащая в основе обмена. Целеустремленные индивиды в рыночных условиях, характеризующиеся благоприятными для рынка институтами, ведут себя так, чтобы получать нормативные и эстетически приятные результаты именно в силу этих институтов (Бреннан и Бьюкенен 2000).
В условиях, когда частная собственность не защищена, а закон применяется дискриминационно, одни и те же лица будут продолжать преследовать свои личные интересы. Однако характеристики обмена были бы совершенно иными. Такая среда создала бы мощные стимулы для отдельных лиц использовать существующие государственные институты для получения выгоды за счет других. Чтобы разнообразить тему, исследованную Подемской-Миклухом и Вагнером (2012), обмен в такой среде обычно сопровождается принуждением третьей стороны. Результатом будет повсеместное стремление к получению ренты или, возможно, даже жестокий конфликт. Общество, стремящееся к получению ренты, или состояние войны — это опять-таки результат макроуровня (прим. ред: то есть результат событий микроуровня), который существует благодаря целенаправленному поведению, отфильтрованному через набор институтов, которые поощряют одни формы поведения, препятствуют другим и диктуют модели обратной связи знаний, связывающие их.
Новый австрийский акцент на институтах как связующем звене между микро-и-макрофеноменами, естественно, поднимает вопросы о выживаемости фирм. Если институты являются фильтрами, они должны «пропускать» некоторые модели поведения и «отсеивать» некоторые другие. Алчиан (1950), как известно, доказал, что максимизация прибыли не является прямым мотивом фирм, а скорее является характеристикой способности к выживанию в рыночных условиях. Фирмы, которые регулярно несут убытки, уходят с рынка; фирмы, получающие положительную прибыль, остаются. Со временем фирмы, которые получают наибольшую прибыль, должны привлекать рабочую силу и капитал и расширять свою долю на рынке. Таким образом, институты, лежащие в основе рыночного обмена, создают условие выживаемости через максимизацию прибыли, которая сама по себе является характеристикой системного уровня, а не чем-то, что непосредственно приписывается действию агентов на микроуровне.
Как должно быть ясно из вышесказанного, ключевым направлением новой австрийской экономики является не прямое влияние индивидуального выбора на социальные результаты, а возникающие результаты индивидуального выбора, такие как критерии выживаемости, которые создаются определенным набором институтов, регулирующих обмен. На данный момент вклад новой австрийской школы кажется онтологическим. Однако, как и следовало ожидать, концепции социальных теоретиков с некоторой приверженностью причинному реализму, в отличие от обычного логического позитивизма, стоят на различии в том, как обстоят дела на самом деле и имеют глубокие последствия как для практики, так и для метода. Любая попытка применить знания, полученные с помощью социальных наук, без должного учета микро- и макро- различия чревата трудностями. Я проиллюстрирую это ссылкой на особенно популярную макроэкономическую концепцию — таргетирование номинального валового внутреннего продукта (NGDP) и его связь со свободным банковским делом (free banking). (прим. ред: подробнее о таргетировании NGDP ниже)
3. Таргетинг NGDP против свободного банковского дела: важность процесса
После финансового кризиса 2008, таргетирование NGDP — стабилизация уровня совокупного номинального дохода, возможно, в соответствии с некоторыми постоянными темпами роста, — стало популярным предложением для достижения макроэкономической стабильности (Самнер 2011). Теоретическая желательность таргетирования NGDP в рамках основной парадигмы может быть продемонстрирована с ссылкой на уравнение обмена, MV = PY. Центральный банк, который принимает целевой показатель NGDP, обещает следовать правилу, которое компенсирует уменьшение (увеличение) скорости обращения денег увеличением (уменьшением) денежной массы, стабилизируя уровень инфляции. Теоретически, этот метод стабилизации совокупного спроса позволяет избежать последствий экономической нестабильности, снижающих благосостояние (Хендриксон 2015). Однако центральный банк с целевым показателем NGDP не будет реагировать на шоки предложения, кроме как для поддержания спроса на уровне, предписанным правилом. Важно отметить, что таргетирование NGDP теоретически превосходит более популярное правило инфляционного таргетирования, учитывая тенденцию, которая приводит к проциклическому поведению в случае увеличения совокупного предложения.
Интересно, что концепция свободного банковского дела — банковской системы с особыми правовыми ограничениями, подчиняющейся только обычному контрактному праву и т. д. — предполагает, что макрорезультат наличия такой системы — это таргетирование NGDP, хотя и непреднамеренное (Селджин 1988, 1994; Уайт 1989, 1995; Сэлтер 2013). В такой системе банки также компенсировали бы уменьшение (увеличение) скорости обращения денег увеличением (уменьшением) денежной массы, но на этот раз за счет поведения, максимизирующего прибыль. Хотя стабилизация номинального дохода не входит в намерения какого-либо банка или группы банков, поведение, стабилизирующее совокупный спрос, по-прежнему существует.
Из вышесказанного следует, что центральный банк с целью таргетирования NGDP и свободное банковское дело можно рассматривать как альтернативные «технологии» для стабилизации совокупного спроса и, следовательно, достижения макроэкономической стабильности (прим. ред: здесь имеется ввиду, что оба эти инструмента приводят к общей цели). Однако, как предупреждают Салтер (2013) и Вагнер и Вейтил (2015), эта точка зрения имеет смысл только в рамках парадигмы, которая игнорирует различие между микро-и макроуровнями социального мира. В новой австрийской парадигме мнение о том, что центральный банк с целью таргетирования NGDP и свободный банкинг являются просто заменителями и различными средствами достижения одной и той же цели, не выдерживает критики. Это происходит потому, что микропроцесс, который генерирует макрорезультат, управляется принципиально другими институтами. Таким образом, макрорезультаты, хотя и кажутся внешне похожими, на самом деле несоизмеримы.
Если более внимательно присмотреться к свободному банковскому делу, то мы увидим эволюционировавшую денежную, банковскую и финансовую систему в контексте частного предпринимательства. Правила игры — это, опять же, общеприменимые законы о контрактах и собственности. В этом контексте процесс финансового посредничества и, следовательно, механизмы, регулирующие выпуск и уничтожение средств обмена в экономике, децентрализованы. Если экономическая система задумана как «сеть», с различными институтами, максимизирующими прибыль, то то, что мы наблюдаем, является децентрализованным подмножеством «узлов», которые отвечают за управление «торговой программой экономики» (Вагнер 2010, 2012). Макростабильность, которая просто означает хорошо скоординированные рынки, является возникающим результатом взаимодействий на микроуровне в рамках определенного цикла обратной связи.
Напротив, цель сторонников рыночного монетаризма (сторонников NGDP-таргетирования с центральным банком), реализованная центральным банком, — это подход «сверху вниз» (прим. ред: это означает, что указы «сверху» выполняются органами «снизу»). Это верно независимо от того, включает ли институциональное соглашение традиционный центральный банк, организацию, ответственную за поддержание фьючерсного рынка контрактов, или какое-либо другое централизованное соглашение, предназначенное для реализации цели таргетирования NGDP. Сеть децентрализованных узлов принятия решений, которая характеризовала свободную банковскую систему, заменяется сетью, ориентированной вокруг одного монолитного узла принятия решений. Механизм реализации больше не является множеством рыночных организаций, предлагающих широкий спектр услуг по взаимодействию; вместо этого это совет бюрократов или группа специализированных арбитражеров, в зависимости от того, какое институциональное устройство принято.
Результатом является попытка активно и напрямую манипулировать макропеременной (Вагнер 2014). Поскольку процесс, с помощью которого достигается результат на макроуровне следует принципиально иному процессу, значение стабилизированного номинального дохода принципиально отличается от того, как в случае стабилизированного номинального дохода в процессе частного заказа. Предпринимательские усилия будут направлены на получение любых выгод, которые будут получены в результате сохранения привилегированного положения в процессе централизованного внедрения. Ожидания будут отличаться, поскольку обменные институты, которые в первую очередь закрепляют ожидания, отличаются. В результате потоки ресурсов (совокупность товаров и услуг), которые будут созданы в результате этого процесса, также будут существенно отличаться. Единственный аспект, который объединяет эти два показателя, — это цифра совокупного номинального дохода.
Хотя это имеет много последствий, одно из них имеет особое значение для определения значения номинального дохода в рамках двух режимов, как указано выше. В новой австрийской парадигме стабилизированный NGDP в результате процесса частного предпринимательства является одной из многих макрофункций, проявляющихся на хорошо скоординированных рынках; стабилизированный NGDP в результате государственной деятельности просто означает, что какой-то крупный игрок (Коппл 2002, 2014) хотел стабилизировать NGDP. Вывод, который следует из вышесказанного, состоит в том, что централизованные схемы таргетирования NGDP и свободные банковские системы не могут рассматриваться как альтернативные средства достижения тех же целей.
Таким образом, новая австрийская перспектива предполагает, что непоследовательно спрашивать, что лучше для достижения макроэкономической стабильности. Вопросы желательности подразумевают ссылку на критерии благосостояния, которые имеют значение только в контексте данного набора институтов. Оторванные от этих институтов, оценочные критерии не могут быть сформулированы, если только не принять точку зрения, которая основывается на неуместности процессов и присущем сходстве между микро-и макрофеноменами — неявной перспективе мейнстрима.
4. Обобщение проблемы
В новой австрийской парадигме макрорезультаты не могут быть инвариантными к микропроцессам. Это указывает на обобщение трудностей, связанных с попыткой повлиять на переменные в соответствии с современной экономической политикой, независимо от того, направлены ли эти политики на антициклическую стабилизацию (например, таргетирование NGDP) или на повышение некоторых социально желательных показателей (например, расходы на образование).
Интересно, что это понимание было признано теми, кто работает в рамках мейнстрима. Гудхарт (1975) отметил, что стабильная функция спроса на деньги разрушится, когда политики попытаются использовать функцию спроса на деньги в целях стимулирования экономики. В совокупности эти критические замечания предполагают, что политики должны не решаться выводить общие и инвариантные взаимосвязи из исторических данных. Однако эта интерпретация, которая вполне разумна в рамках господствующей парадигмы, радикально недооценивает важность опоры на процессы, как можно увидеть, переформулировав эти идеи в новой австрийской парадигме.
Разумная метафора для демонстрации важности этого понимания — уличная гонка пешком. Цель гонки состоит в том, чтобы определить, исходя из числа участников, правильное обычное распределение скорости участников. Правила гонки — это основополагающие институты; гонка — это процесс; порядок, в котором участники финишируют, является результатом процесса. До тех пор, пока учреждения выбраны надлежащим образом — все гонщики должны стартовать в одно и то же время и, например, должны стартовать с одной и той же позиции, — гонка является подходящим процессом для определения относительной скорости. Теперь, рискуя показаться смешным, предположим, что подгруппа участников, сосредоточенная исключительно на результате — где они финишируют первыми по сравнению с другими гонщиками, — появится с велосипедами. Эти «гонщики», очевидно, финишируют значительно быстрее. Однако из этого никто не сделал бы вывод, что гонка все еще была подходящей средой для определения относительной скорости, потому что гонка была разработана для фильтрации бегунов по скорости пешком. Было нарушено важнейшее правило, лежащее в основе процесса, в попытке манипулировать результатом без учета роли правила.
Тот же стиль рассуждений может быть использован для обозначения основных концепций учета ВВП и попыток увеличить ВВП с помощью фискальной политики. В экономике, характеризующейся защитой прав частной собственности, обеспечением соблюдения законодательства и поддержанием верховенства закона, у микроакторов будут сильные стимулы для производства реальных товаров и услуг. В таких условиях основная часть продукции экономики будет потребляться частным сектором, а государственный сектор ограничится поддержанием институтов, в рамках которых происходит обмен.
Теперь предположим, что амбициозный статистик отслеживает общие расходы на товары и услуги и общий объем производства товаров и услуг с течением времени. К удовольствию статистика, похоже, что существует упрощенное соотношение между двумя переменными: более высокие расходы связаны с большим количеством товаров и услуг. С учетом неоспоримого дополнительного предположения о том, что благосостояние людей позитивно связано с более высокой доступностью реальных товаров и услуг, статистик чувствует себя комфортно, рекомендуя предоставить государственному сектору возможность увеличить расходы на конечные товары и услуги.
В результате, прогнозирует статистик, будет произведено больше конечных продуктов и услуг, а также повысится благосостояние. Мейнстрим предостерегает от такого заключения из-за компенсирующего явления, такого как эффект вытеснение. Но даже если исключить все эти компенсирующие модели поведения, в схеме статистиков все еще есть фатальный недостаток. Он упустил из виду важность базовых институтов в достижении рассматриваемого результата (более высокие расходы, более высокий объем производства). По мнению статистика, расходы приводят к росту производства, а не к процветанию. Но при анализе реального мира у него будет все в точности наоборот: процветание приводит к росту производства и расходов, где процветание в конечном счете является институциональной особенностью. Даже если бюджетное поведение государственного сектора приведет к значительному увеличению объема конечных товаров и услуг, любые обобщения, касающиеся благосостояния, иллюзорны.
В схеме частного заказа высокий объем производства представляет собой тенденцию к исчерпанию выгод от торговли, отраженную в макрохарактеристике максимизации ценности ресурсов общества. В такой схеме разумно выводить высокий уровень благосостояния из высокого уровня доступности конечных товаров и услуг. Такой вывод невозможен в среде, где сочетание конечных товаров и услуг зависит от процесса общего заказа, как в случае финансового поведения правительства. Процесс, посредством которого эти конечные товары и услуги были принципиально разными. Как и в случае с таргетированием NGDP, единственное, что можно вывести из высоких уровней производства, — это то, что правительственные агенты хотели создать высокий уровень производства.
Это гораздо более серьезная проблема, чем ошибочное направление причинно-следственных связей в социальных процессах. Фундаментальное понимание новой австрийской экономики в отношении чувствительности к процессам состоит в том, что отделение социального явления от процесса, в результате которого оно возникает, лишает его эпистемологического содержания. Попытка «разыграть систему» и нацелиться непосредственно на макрорезультат просто приводит к тому, что макрорезультат теряет свою роль конвейера информации, касающейся свойств системы. Эта потеря интерпретируемости важна, потому что именно свойства системы, представляющие интерес, представляли интерес в первую очередь. Сама идея макроэкономической политики, как ее понимает мейнстрим, основывается на неспособности осознать все последствия чувствительности процессов.
5. Заключение
Из приведенных выше рассуждений вытекают два главных вывода. Первая и наиболее очевидная — о которой уже несколько раз упоминалось в статье— заключается в том, что макроэкономика означает не то, что думает подавляющее большинство экономистов. Если новый австрийский взгляд на этот вопрос верен, «макро» относится ко всем явлениям, возникающим в результате взаимодействия между целеустремленными индивидами. Мизес (1949) важно указал на различие между микро и макро, используя термины праксиология и каталлактика. Праксиология — это чистая логика выбора; каталлактика — это изучение обменных отношений, которое уходит корнями в праксиологию. Бьюкенен (1964) принимает это различие и косвенно определяет изучение макрофеноменов как анализ того, как конкретные институты обмена стимулируют различные формы поведения обмена (праксиологический аспект) и как взаимодействие между индивидами, осуществляющими эти формы поведения, приводит или не приводит к упорядоченности (каталлактический аспект). Таким образом, важным аспектом макротеории являются институты и процессы, в силу которых существуют макрофеномены, а не эти явления, рассматриваемые сами по себе или рассматриваемые в прямом сравнении с макрофеноменами
Существующие макропарадигмы, как старые, так и новые, не признают этого различия. Рассмотрим различия между старым кейнсианством и новым кейнсианством. При всех своих недостатках старое кейнсианство признавало макропространство, отличное от микрореализма, где макрорезультаты были не просто суммой микроэлементов. В старой кейнсианской теории макрофеномены имели свою собственную отдельную область существования, и процесс обратной связи мог влиять на микрофеномены. Это само по себе не вызывает возражений с новой австрийской точки зрения. Однако старое кейнсианство ошибочно предполагало простые и, как правило, инвариантные по времени отношения между макропеременными. Предположительно, этими переменными можно манипулировать способом, похожим на простую механику бильярдных шаров, перемещающих друг друга в более предпочтительное положение на столе, как этого пожелает игрок в бильярд. Это простое взаимодействие и прямое наложение макропеременных друг на друга бессмысленно с новой австрийской точки зрения.
Новое кейнсианство — кейнсианство с микрооснованиями — четко указывает, что макропеременные являются результатом масштабирования микропеременных, и указывает на когерентную связь между ними. Но это также привело к фатальной ошибке: выводя макропеременные непосредственно из рационального выбора репрезентативного агента, а затем умножая этот результат на то, как предполагалось, что агенты заполняют пространство модели, новые кейнсианские модели устранили различие в сложности между микро и макро переменными. Это тоже неприемлемо. Принятие новой австрийской парадигмы позволяет теоретику практиковать науку, не «нанося ущерба реальности».
Что становится с традиционной макроэкономической политикой, особенно фискальной и денежно-кредитной политикой, в новой австрийской парадигме? Разве нет никакой роли в этих ответных мерах государственного сектора на рынки? Необязательно. Теоретик мог бы быть последовательным, утверждая, что, например, налогово-бюджетная и денежно-кредитная политика приведет к ситуации, которая более политически приемлема, чем в противном случае. В случае макротурбулентности воздержание от успокоения разгневанной общественности может привести к нарушению политико-экономического порядка. В демократических процессах (особая форма общих порядков) это может привести к повреждению фундаментальных институтов, которые способствуют мирному обмену и эффективности как тенденции. Хотя можно привести аргументы против этого оправдания, оно больше не является бессвязным. До тех пор, пока теоретик честен и отвергает любые представления о «вмешательстве на рынок, чтобы исправить рынок» — он последователен.
Новая австрийская экономика считает, что существует не макроэкономика, а институциональная экономика. Макроэкономисты, если они являются новоавстрийцами, сосредоточат свое внимание на конкретных свойствах конкретных институциональных фильтров. В связи с чем они генерируют данный набор стимулов? В силу чего они создают определенную модель потоков знаний? Каковы свойства механизмов обратной связи, связывающих арену праксиологии с ареной каталлактики? В этом смысле новый австрийский проект имеет много общего с исследовательским проектом Вернона Смита (2003), но это лишь подмножество вопросов, на которые ученые могут и должны ответить. Более конкретно, сравнительные свойства институтов, характеризующихся частными и общими порядками, как исследовал Вагнер (например, 2007a), заслуживают особого внимания, учитывая, что доминирующей экономической проблемой сегодня, по-видимому, является столкновение между политикой и рынками.
Я исследовал только один аспект новой австрийской парадигмы. Многие другие заслуживают внимания. Например, я почти не обращался к новому австрийскому акценту на неравновесии, в отличие от доминирующего подхода к моделированию на основе равновесия, хотя такой акцент, по общему признанию, подразумевался в нескольких из вышеперечисленных точек. Полная апология новой австрийской экономики должна быть результатом работы нескольких ученых в сотрудничестве, почти наверняка основанной на важном вкладе Вагнера (2010). Этот корпус должен иметь своей целью создание убедительного доказательства своего превосходства над мейнстримом в качестве двигателя социальной теории.