Почему Япония, а не Китай, первой начала развиваться в Восточной Азии

Почему Китай не стал индустриализироваться раньше Западной Европы, может быть заманчивая и неотразимая тема, но, честно говоря, это салонная игра. Однако что остается недостаточно изученным, так это более приемлемый вопрос о том, почему Японии удалось, а Китаю не удалось, инициировать ранний переход к современному росту и сближению с Западом. В недавней статье утверждается, что причиной расхождения был разрыв в государственном потенциале между Китаем эпохи Цин и Японией эпохи Токугава. [Примечание: Пожалуйста, обратите внимание, что этот пост в блоге оспаривает этот аргумент.]

В конце 19-го и начале 20-го веков многие страны, столкнувшиеся с военным и экономическим превосходством европейских держав, встали на путь реформ и модернизации. Османская империя задолго до ее упразднения Ататюрком пережила почти столетие бурных реформ. Иранский Реза шах (отец) и египетский Саид-паша также были сознательными модернизаторами, пытавшимися исправить отсталость и слабость своих стран. А еще была пестрая череда событий, известных под общим названием “Реформа поздней Цин”, самым известным наследием которой стала отмена имперской экзаменационной системы. Тем не менее, только Японии удалось радикально изменить свои институты и общество, импортировать западные технологии и обеспечить устойчивый экономический рост.

В рабочем документе “Asia’s Little Divergence: State Capacity in China and Japan before 1850” (Sng & Moriguchi, 2014) предлагаются некоторые решения этой загадки. (Это было рассмотрено здесь, любезно предоставлено Бернардо Батис-Лазо.)

В этой еще одной географической теории упадка Китая Sng и Моригучи, по сути, утверждают, что размеры Китая сделали его внутренне менее управляемым, чем Япония. Обладая большей территорией, правитель в большей степени зависит от местных агентов в сборе налогов, но одновременно в меньшей степени способен контролировать их коррупцию из-за высоких затрат на транспорт и информацию в досовременную эпоху. Правитель должен делиться со своими агентами излишками, полученными от крестьянства, но не может повышать налоги, чтобы крестьяне не взбунтовались. Что еще более интересно, они также утверждают, что налоговые ставки будут падать даже по мере роста экономики, а правитель будет тратить меньше на общественные блага, такие как инфраструктура.

[Sng и Моригучи создают динамичную игру, моделирующую взаимодействие между правителем, агентом и крестьянином, чтобы предположить, что это общий результат в географически более крупных государствах. Лично я не вижу особой пользы от этой модели, потому что результаты кажутся довольно очевидными, учитывая допущения, которые включают вероятность проверки агента правителем как убывающую функцию географического размера.]

Налоги, собираемые государством Цин, действительно снижались в расчете на душу населения, несмотря на рост китайской экономики:

Резко контрастируя с этим, сегунат Токугава становился все более эффективным задолго до реставрации империи при императоре Мэйдзи. Из-за своей большей способности облагать налогами Токугава могли обеспечить больше общественных благ, чем Цин, в виде дорог, мостов, портов, маяков, пожарных, аварийных зернохранилищ на случай неурожая и т.д.

Таким образом, согласно Sng & Moriguchi, Япония эпохи Мэйдзи и республиканский Китай унаследовали “управляющие инфраструктуры” своих предшественников:

...необычайные географические размеры Китая накладывали все более непреодолимые ограничения на способность режима собирать налоги и обеспечивать основные местные общественные блага по мере расширения его экономики.[55] Мы предполагаем, что одного этого фактора могло быть достаточно для сдерживания перехода Китая от стагнации к росту даже в отсутствие западного империализма.[56] Напротив, отчасти этому способствовала географическая компактность Японии, сегунат Токугава и местные правители были в состоянии выполнять основные функции и тем самым поддерживать общественный порядок вплоть до прибытия Черных кораблей [57].

Примечание: Примечание для всех людей, которые, по-видимому, перестанут читать здесь. Предыдущее было моим описанием чужого анализа. Я не согласен с предыдущим. Я утверждаю, что здесь замешаны разобщенность Японии и единство Китая. [примечание оригинального автора - примечание русского перевода]

(1)

Я не нахожу различия в возможностях государства, определяемые как фискальные возможности, особенно убедительными в качестве важного элемента расхождения между состоянием Китая и Японии во второй половине 19-го века. Я согласен с Бин Вонгом. Даже если способность позднеимперского Китая генерировать доходы и предоставлять услуги после 1700 года снижалась, династии Цин все же удалось подавить не только восстание тайпинов, одно из крупнейших и кровопролитнейших гражданских восстаний в истории человечества, но и другие восстания примерно в то же время (Ниен, хуэй, дунгане). Даже принимая во внимание участие западных держав, это говорит о впечатляющей мобилизации поддержки и ресурсов, несмотря на то, что они находятся в фазе “упадка”.

В конце 1860 года император династии Цин бежал к северу от Великой китайской стены, откуда были родом его предки; западные державы оккупировали и частично сожгли его столицу; а причудливые псевдохристианские сектанты-революционеры провозгласили новое государство в одном из самых важных городов Китая, Нанкине. Однако не прошло и года, как Цин вернулись. По крайней мере, государство Цин еще не столкнулось с непреодолимым “кризисом легитимности”, с которым оно определенно столкнулось после своего поражения в войне с японцами в 1894-95 годах.

Сравните это с ситуацией в Японии после ее насильственного открытия Западу в 1858 году. Токугава подавлял одно восстание за другим, но в течение десятилетия режим рухнул, поскольку все больше и больше вассалов переходили под знамена сегуна. И большинство этих восстаний произошло на юго-западной оконечности Японии. Именно там зародились соперничающие феодалы, которые в конечном счете свергли сегунов и восстановили императора.

Возвращение династии Цин после Тайпинов согласуется с очень долгосрочной моделью, которую мы наблюдаем в китайской истории. Китай, согласно стереотипам, переживал “династические циклы” как с фазами подъема, так и с фазами упадка. Но со временем эти циклы стали менее волатильными. Чем ближе мы подходим к настоящему, тем больше времени “ядро” Китая переживало период объединения, а не фрагментации, даже во время пиков войн и насилия:

(Source of the graphic: Ma 2011)

Sng и Moriguchi показывают налоги только до 1850 года. Но что случилось с налогами династии Цин после восстания тайпинов? Они поднялись. В более ранней статье (Sng 2014) одного из соавторов мимоходом упоминается об этом, но приписывается это децентрализации и квазифедерализму, которые Цин были вынуждены практиковать после войны с Тайпинами.

Но на самом деле династия Цин просто нашла другие, более косвенные источники дохода. После 1850 года они стали гораздо больше зависеть от таможенных пошлин по мере расширения внешней торговли:

[ Source : The Rise of Fiscal States: A Global History 1500-1914 ] Даже в реальном выражении, хотя и не в пересчете на душу населения, государственные доходы на закате правления династии Цин были такими же высокими, как и на пике их консолидации в начале XVIII века.

(2)

Проблема подхода, основанного на фискальных возможностях, заключается в том, что он не объясняет правильные факты о Китае и Японии. Как бы они ни отличались друг от друга, самое важное различие между поздней Цин и поздней Токугавой, когда дело доходило до адаптации к современности, состояло в том, что значительная часть элит последней, по-видимому, была готова раньше принять радикальные перемены в обществе.

Противники политики открытости Токугавы Западу были ксенофобами и якобы консерваторами. Но когда сегуны были фактически свергнуты и император восстановил (номинальную) власть, новые лидеры были кем угодно, только не консерваторами или традиционалистами. Что еще более важно, непропорционально большая доля имперской элиты эпохи Мэйдзи была родом с периферии Японии. (Подробнее об этом ниже.)

Китай также пережил своего рода восстановление империи после подавления восстания тайпинов — так называемую реставрацию Тунчжи. На протяжении десятилетий в западной историографии это трактовалось весьма по-разному. В 1950-х годах, в руках Джона Кинга Фэрбенка, реставрация Тунчжи стала знаменосцем протозападнизации. Но более позднее поколение восприняло это как последний вздох неоконфуцианского традиционализма. Кроме того, поскольку тайпины были разгромлены при жизненно важной помощи местных, полу-частных ополчений из Хунани и Аньхоя, организованных номинально от имени династии Цин, восстановление императорской власти даже рассматривалось как предвестник военного диктаторства 1920-х и 1930-х годов. Как бы вы это ни интерпретировали, провинциальные ханьские элиты в конечном счете сплотились вокруг маньчжурской династии Цин, и результат был совершенно непохож на реставрацию Мэйдзи в Японии.

С точки зрения экономической истории, возможно, лучшим показателем политического настроя в период между окончанием тайпинской войны и китайско-японской войной является железнодорожная сеть. Династия Цин или фракции внутри императорского правительства не разрешили бы их строительство. Только после поражения Китая от модернизированных японских вооруженных сил в войне 1894-95 годов правительство изменило курс и попробовало, наугад, более “японский” подход. От Chinese Economic Performance in the Long Run:

[railway map from Wikipedia]

Но почему такая разница в настроениях элиты в середине 19-го века? Я понятия не имею, но это, должно быть, как-то связано с давним раздробленным феодализмом Японии и китайской традицией централизованной власти. Государство Токугава даже в зените своего могущества все еще было “слабым” в том смысле, что не имело монополии на насилие или даже валюту. Дженсен пишет:

Домены привлекались к сотрудничеству в связи со строительными проектами, но бакуфу напрямую не облагал их налогом. Домен жил на доходы, получаемые с его собственных земель. Бакуфу устанавливало руководящие принципы для вооруженных сил, но оно не имело никакого контроля над вооруженными силами домена. Бакуфу [Токугава] мог издавать инструкции о допустимой валюте в пределах своих границ, но дайме, хотя и должен был получить одобрение бакуфу, мог выпускать бумажные деньги для использования на своих территориях и даже мог чеканить медную наличность. В конце периода Токугава в обращении находились сотни форм обмена, большинство из которых ограничивалось использованием в пределах границ домена. В целом, несколько десятков доменов были почти независимыми государствами, со своими собственными армиями, административными и правовыми кодексами, налоговыми системами и налоговыми кодексами подоходного налога. Неудивительно, что жители таких крупных владений, как Тоса или Сацума, думали о них как о стране и не могли представить себе иерархию власти, которая простиралась бы за пределы их господина. Таким образом, “ханьская” часть “государства Бакухан” представляла собой существенное ограничение централизации и развития Японии как национального государства.

Вышеупомянутые владения Сацума и Тоса, наряду с Тесю, свергли сегунат Токугава в 1868 году. Предки этих вассальных кланов (дайме) и других мятежных домов, обездоленных на юго-западе Японии, потерпели поражение 268 годами ранее в гражданской войне, которая привела Токугаву к власти. Другими словами, многие из тех, кто потерпел поражение в той войне, остались в своих автономных редутах и лелеяли свои сопернические обиды. Токугава контролировал их ненадежно и лишь с большими усилиями. Вот как выглядело политическое лоскутное одеяло Японии времен Токугавы:

[Карта также от Дженсена] Фудаи = “инсайдеры” или союзники коалиции Токугавы, выигравшей битву при Сэкигахаре [В XVII веке- примечание русского перевода]; и Тодзама = “аутсайдеры” или проигравшие в этой битве (или те, кто остался нейтральным и объявил о верности Токугаве только после битвы).

(3)

Сравнение Китая и Японии также противоречит духу науки о “великом расхождении” последних 20 лет. Вместо того чтобы сравнивать Англию или Нидерланды с Китаем, историки начали сравнивать отдельные европейские страны или регионы с соответствующими “макрорегионами” в Китае, такими как Линнань или низовья Янцзы.

Региональная концепция также имеет значение для “фискального потенциала”. Даже если бы в имперском Китае всегда был “режим низких налогов” по сравнению с Европой, его налогообложение и расходы не были бы одинаковыми по всей империи. Таким образом, некоторые данные Sng & Moriguchi об общественных благах на душу населения могут вводить в заблуждение. Как правило, империи ведут себя по-разному по отношению к ядру и периферии. Уолтер Шейдель, сравнивая [ comparison ] римский и ханьский налоговые режимы, утверждает, что у них были разные схемы изъятия, но более схожая схема распределения. Рим как при республике, так и при принципате извлекал доходы из своих провинций, непропорционально большую часть из косвенных источников, главным образом для того, чтобы принести пользу центру Италии. Империя Хань взимала налоги и тратила их примерно в одном и том же месте - в районе долины Янцзы. Для династии Цин, вероятно, не было особого смысла строить дороги в провинции Ганьсу (которая больше Японии), когда большинство облагаемых налогом крестьян, на чью рисовую дань они полагались, проживали в провинциях Нижнего течения Янцзы.

В более ранней статье (Sng 2014) одного из соавторов действительно утверждается то же самое для Китая эпохи Цин. В нем используется расположение имперской почтовой сети и префектур, чтобы предположить концентрацию государственной деятельности. Конечно, правители Китая также прекрасно понимали, что некоторые регионы Китая более склонны к восстаниям, чем другие.

(4)

В конечном счете, когда вы смотрите на макрорегион Нижняя Янцзы, вы начинаете думать, что вся эта история с большим расхождением между Японией и Китаем преувеличена. От “Economic Growth in the Lower Yangzi Region of China in 1911-37”:

Очевидно, что регион, который всегда был самым передовым в Китае, и регион, который сейчас является одним из самых передовых, уже переживали “современный” рост, сравнимый с Японией в межвоенный период. Превосходство Японии над Китаем по доходу на душу населения, вероятно, произошло до 1800 года, но разрыв с “макрорегионом Нижней Янцзы” или даже объединенными провинциями Цзянсу и Чжэйцзян в 1930 году, несомненно, был бы намного меньше, если бы отношение правительства Цин или провинциальных элит в конце 1860-х годов было достаточно жестким. другой. (Вы могли бы сделать аналогичные наблюдения на более микроуровнях, например, в шелководстве и шелковом текстиле.)

Сам Шанхай, как порт по международному договору, управлялся комиссией западных бизнесменов, в комплекте с западной правовой и институциональной базой. Как насчет за пределами Шанхая? Какой именно государственный потенциал мог существовать в полууправляемых окрестностях Шанхая за два десятилетия до японского вторжения? Ни республиканский режим в Нанкине, ни различные военачальники не могли обладать такими “фискальными возможностями”, как у японцев. Возможно, было достаточно того, что регион был чуть более мирным, чем остальной Китай, по крайней мере, до японского вторжения.

Примечание: Я уже слышал придирки в Твиттере о том, что я недооцениваю западное вмешательство в тайпинскую войну (включая “китайца” Гордона и американца Фредерика Таунсенда Уорда); и переоцениваю сплочение провинций в пользу династии Цин… Но факт остается фактом: Хунаньская армия, взявшая столицу тайпинов Нанкин, не контролировалась Пекином, но была распущена своим лидером. Он мог бы попытаться захватить власть в столице, но все же подчинился династии Цин. Армия Аньхой не была расформирована, но ее лидер стал важным цинским чиновником, который позже подавил восстание Нянь.

https://pseudoerasmus.com/2014/12/08/china-japan-divergence/