Превосходство Монархии на примере Лихтенштейна: Хоппеанский анализ

Лихтенштейн давно признан одной из самых свободных и процветающих стран мира. Однако было проведено мало анализа развития Лихтенштейна, потому что скудные исследования, которые существовали, были на немецком языке и, следовательно, были недоступны для большинства американских ученых. Кроме того, многие не видели необходимости изучать Лихтенштейн, рассматривая его как историческую случайность с анахроничной политической системой. Монархия Лихтенштейна, в отличие от монархий в большинстве других европейских государств, сохраняет за собой широкие полномочия и участвует в повседневной деятельности правительства. Фактически, в 2003 году жители Лихтенштейна проголосовали за предоставление монархии еще большей власти, что побудило BBC отметить, что они «проголосовали за то, чтобы снова сделать своего принца абсолютным монархом». [1]

Однако недавние исследования позволяют нам изучить причины успеха Лихтенштейна. Дэвид Битти, бывший посол Великобритании в Швейцарии и Лихтенштейне, опубликовал всеобъемлющую историю Лихтенштейна в 2004 году [2]. Эта книга, наряду с более ранними исследованиями Пьера Ратона, содержит достаточно материала для анализа развития Лихтенштейна.

Работы экономиста и политического философа Ганса-Германа Хоппе, особенно его основополагающая книга «Демократия — низвергнутый Бог: экономика и политика монархии, демократии и естественного порядка», дает нам основу для анализа развития Лихтенштейна. В своей книге Хоппе утверждает, что, вопреки распространенному мнению, исторический переход от монархии к демократии представляет собой деградацию, а не прогресс. Хоппе предлагает тезис, состоящий из двух частей, в поддержку своей теории. Во-первых, монархи, в отличие от демократических правителей, как правило, имеют низкие временные предпочтения; поэтому они избегают, если это вообще возможно, войн и высоких налогов, опасаясь повредить долгосрочную стоимость капитала государства. Во-вторых, существует четкое различие между правителями и правителями при монархии; это «классовое сознание», как его называет Хоппе, побуждает общественность сопротивляться правительственным эксцессам [3].

В первой части этой статьи будет подробно изложен тезис Хоппе, с особым упором на временные предпочтения и классовое сознание: два фактора, которые сыграли ключевую роль в развитии Лихтенштейна. Во второй части теория Хоппе будет применена к истории Лихтенштейна. В третьей части объясняется, почему Лихтенштейн сохранил свою свободу в эпоху всемогущего правительства.

ТЕОРИЯ МОНАРХИИ И ДЕМОКРАТИИ ХОППЕ

Прежде всего необходимо дать определение Хоппе временным предпочтениям и его определение состояния. Временное предпочтение — это степень, в которой люди ценят будущие выгоды по сравнению с нынешними. Человек с низким временным предпочтением ориентирован на будущее, предпочитая сбережения и инвестиции, например, текущим расходам. Напротив, человек с высоким временным предпочтением ориентирован на настоящее, предпочитая мгновенное удовлетворение [4]. Хоппе определяет государство как территориальную монополию на принятие окончательных решений (юрисдикция) и экспроприацию ресурсов посредством нарушения прав собственности (налогообложение). Государства по своей природе имеют тенденцию к расширению, поскольку правители стараются увеличить количество территории, находящейся под их юрисдикцией. Кроме того, правители будут склонны к конфискации богатства во все возрастающей степени. Короче говоря, правители государства естественным образом используют его ресурсы для собственной выгоды [5].

В монархии королевская семья «владеет» государством, поскольку правящий монарх сохраняет контроль над государством до своей смерти, передавая право собственности своему наследнику. Государство, по сути, находится в частной собственности, и поэтому Хоппе называет наследственную монархию «частной государственной собственностью» [6]. Монарх будет облагать налогами своих подданных, но он будет удерживать налоги как можно ниже, потому что, поскольку он буквально «владеет» государством, у него есть стимул поддерживать максимальную производительность своих подданных. Высокие налоги в конечном итоге снижают долгосрочную стоимость капитала государства, потому что, когда люди производят ценные вещи, они рассчитывают получить прибыль от своего труда. Однако, если налоги высоки, у них мало стимулов продолжать производство, поскольку плоды их труда пойдут только государству. Следовательно, по мере увеличения налогов производительность снижается. Таким образом, высокие налоги снижают долгосрочную стоимость капитала государства и, следовательно, будущие налоговые поступления монарха. В результате монархи, как правило, имеют низкие временные предпочтения и, таким образом, удерживают налоги на низком уровне, чтобы поддерживать стоимость капитала своей налоговой монополии. На самом деле монархи часто вели свой собственный «обычный» бизнес, так что им не приходилось поддерживать себя исключительно за счет налоговых поступлений [7].

Напротив, в демократическом государстве исполнительной властью обычно является президент или премьер-министр, избираемые на определенный срок (обычно четыре года). Он не передает право собственности на государство своим наследникам и, по сути, не владеет им сам. Вместо этого президентов лучше всего охарактеризовать как «временных опекунов или попечителей».[8] Государство принадлежит не частной семье, а обществу. Следовательно, демократию можно охарактеризовать как государственное правительство. Поскольку президент контролирует монополию налогообложения и юрисдикции только на короткое время, его стимул состоит в том, чтобы максимально эксплуатировать государство и его подданных во время своего пребывания у власти; демократически избранный президент будет иметь высокие временные предпочтения. Таким образом, в условиях демократии у правителей есть сильный стимул использовать высокие налоги, чтобы максимизировать свою власть, находясь у власти.[9] В поддержку этой теории Хоппе отмечает, что монархи не взимали подоходный налог, который наказывал производительность; подоходный налог — порождение демократии.[10]

По той же причине монархии накапливают меньше долгов, чем демократии. Король менее склонен брать чрезмерные займы, потому что «он ограничен в этой «естественной» склонности тем фактом, что как частный владелец правительства он и его наследники несут личную ответственность за уплату всех государственных долгов». [11] Монарх может стать банкротом, а его кредиторы могут заставить его ликвидировать свои активы для выплаты долга. Президенты, напротив, склонны накапливать чрезмерные долги. Долги, которые они накапливают, считаются государственными, а не частными. Президент, в отличие от монарха, не может нести личную ответственность. Это создает повышенный стимул накапливать огромные долги для передачи будущим поколениям [12].

Монарх, как частный владелец государства, стремится сохранить существующий закон о частной собственности и не имеет особых стимулов для перераспределения доходов и собственности. У него мало мотивации для перераспределения богатства с помощью таких механизмов, как тарифы, программы социального обеспечения или субсидирование промышленности, потому что конечным результатом любого перераспределения является вознаграждение за непроизводительность. Вознаграждение за непродуктивность только поощряет будущую непродуктивность; следовательно, перераспределение уменьшает капитальную стоимость государства. Напротив, президент и избранный законодательный орган все чаще будут предпочитать создание положительного «общественного» права, чтобы получить новые электораты; они не владеют государством и, следовательно, не имеют стимула поддерживать его ценность. Таким образом, при демократии преобладающими станут тарифы, программы социального обеспечения и государственная помощь промышленности. [13]

Перераспределение богатства, сопровождающее демократию, имеет два последствия, оба из которых негативны. Во-первых, закон «становится все более гибким и непредсказуемым».[14] Это увеличивает временные предпочтения, потому что мало стимулов для сбережений, если вы знаете, что ваша собственность может быть конфискована в любой момент; бизнес инвестирует меньше, а люди экономят меньше. Кроме того, это увеличивает уровень преступности, потому что законодательство постоянно меняется и нет незыблемых стандартов. Во-вторых, перераспределение приводит к «инфантилизации» общества, в котором практически все предприятия и люди зависят от государства. Передача дохода тому, кто ничего не сделал для его получения, вознаграждает его за непродуктивность; таким образом, перераспределение поощряет проблемы, для решения которых оно предназначено. Предприятия, получающие выгоду от субсидий и тарифов, становятся менее эффективными и требуют больше тарифов и субсидий. Получатели пособий не находят работу и вместо этого требуют большего благосостояния. [15] В результате большинство западных правительств выделяют более 50 процентов от общих расходов на общественное благосостояние, по сравнению с почти ничем в эпоху монархии.[16] Это приводит к тому, что Хоппе называет «процессом децивилизации», когда временные предпочтения правителей и управляемых постоянно снижаются, а правительство вторгается почти во все аспекты повседневной жизни [17].

В то время как все правительства по своей природе экспансивны, монархические правительства предпочитают наименее дорогие и наименее насильственные способы приобретения новых владений. Монарх, повышающий налоги для строительства армии, рискует снизить капитальную стоимость своего государства. Поэтому он будет расширять свои владения менее дорогими средствами, такими как политические браки и подкупы. Когда монархи не могут расшириться с помощью этих методов и вынуждены идти на войну, они сражаются «по дешевке», нанимая наемников и увольняя их в конце кампании. [18]

У демократического правителя есть стимул увеличить территориальные владения своего государства с помощью самых быстрых доступных средств, чтобы либо максимизировать свою прибыль до ухода с поста, либо произвести впечатление на избирателей, чтобы они были переизбраны. Следовательно, вместо того, чтобы использовать браки и подкупы, президент захватит территорию более быстрыми средствами, а именно военным завоеванием. Фактически варианты женитьбы и подкупа недоступны для демократических правителей, потому что президент не «владеет» государством и, следовательно, не может ничего из него передать [19].

Второй фактор ограничивает государственную власть при монархе: классовое сознание подданных. Поскольку монарх владеет государством в частном порядке, он будет распределять государственные должности среди своей семьи, друзей и придворных. У него мало стимулов давать работу населению в целом, поскольку это позволит им посягать на прибыль его семьи. Поэтому при монархии у населения в целом развивается «классовое сознание» [20]. Народ видит четкое различие между собой и господствующим классом и поэтому яростно защищает свои свободы. Они сопротивляются высоким налогам и рассматривают войны как проблему монарха, а не свою. Таким образом, монарх не имеет права призывать своих подданных в армию и вынужден нанимать наемников. Народ также ожидает, что монарх сам будет финансировать войны; в старых монархиях правители либо сами финансировали войны, либо с минимальными налогами. В демократиях, напротив, национализм становится правилом, поскольку публика, не видя различия между правящими и управляемыми, формирует эмоциональную идентификацию с нацией в целом. Таким образом, население мирится с массовым призывом на военную службу и высокими налогами [21].

Личные характеристики правителей также ухудшаются при демократии. Монархи получают свое положение благодаря случайности рождения; следовательно, принц может быть «безобидным дилетантом или даже хорошим и нравственным человеком».[22] Избранный президент, напротив, почти наверняка будет демагогом, потому что демократия политизирует все аспекты жизни; ничего не выходит за рамки политики. Такое положение вещей преобладает при демократии, потому что, как уже упоминалось выше, исчезает различие между правителями и управляемыми. Поскольку теперь каждый может присоединиться к грабежу, общественность не будет сопротивляться правительственным нововведениям. Это побуждает политиков разжигать зависть масс, предлагая им подачки через программы социального обеспечения. При такой системе самый успешный политик будет просто лучшим демагогом.[23] От успешного политика-демократа почти всегда требовалось, по словам Г. Л. Менкена (1926, стр. 118), «унижаться перед свиньями». Более того, монархия способствует космополитическому мировоззрению принцев, потому что, в отличие от демократии, она препятствует национализму. Князья, у которых отсутствует националистическое мировоззрение, изучат языки и обычаи других территорий и, следовательно, будут более искусны в дипломатии.[24] Таким образом, монархия оставляет открытой возможность мягкого правителя; демократия гарантирует, что только худшие поднимутся наверх.

Наконец, монархическое правительство дает либертарианцам возможность «реформы сверху», которая недоступна при демократии. Монарх, как было сказано выше, наследует свое положение по рождению и поэтому вполне может быть порядочным человеком. Демократические политики, напротив, «отбираются в настоящее время в соответствии с их демагогическими талантами и доказанной репутацией закоренелых аморалистов» [25], и поэтому маловероятно, что они могут быть обращены в либертарианские идеи. [26]

ВВЕДЕНИЕ В ЛИХТЕНШТЕЙН

Формирование государства

Формирование Лихтенштейна соответствует теории Хоппе о частном правительстве; государство образовалось путем мирной политической покупки двух территорий. Дом Лихтенштейнов начал накапливать территории, которые сейчас составляют современный Лихтенштейн, в 1699 году, когда принц Иоганн Адам Андреас фон Лихтенштейн приобрел владение Шелленберг. Князь закрепил право первого опциона и на территории Вадуца, которым он воспользовался в 1712 году. Предыдущий владелец считал доходы территорий недостаточными, в том числе из-за социальной и финансовой нестабильности и нехватки природных ресурсов, и хотел чтобы найти «покупателя, который был бы достаточно богат, чтобы не нуждаться в доходах от двух территорий».[27] 343-е государство Священной Римской империи.[28] Княжество оставалось в составе Империи, пока не обрело полный суверенитет в 1806 году.

Внешняя политика

Временные предпочтения и классовое сознание сдерживали внешнюю политику Лихтенштейна, и упразднение армии является, пожалуй, лучшим примером. Когда в 1866 году началась австро-прусская война, Лихтенштейн отдавал предпочтение своему соседу Австрии, поскольку Дом Лихтенштейна и Дом Габсбургов поддерживали давние отношения. Принц Иоганн II повел армию из восьмидесяти лихтенштейнцев на войну на итальянском театре военных действий; как и предсказывала теория Хоппе, Иоганн II сам финансировал кампанию (на самом деле он содержал армию полностью на свои собственные средства). В конце войны Германская Конфедерация распалась, и, как член Конфедерации, Лихтенштейн был обязан содержать армию. Когда это обязательство исчезло, согласно Ратону (1970, стр. 45–46), Иоганн II счел армию ненужной статьей расходов и распустил ее в 1868 году.

Следует отметить, что Ратон и Битти расходятся во мнениях по поводу упразднения армии. Как упоминалось выше, Ратон характеризует это как одностороннее решение Иоганна II по сокращению расходов. Битти (2004a, стр. 30), напротив, утверждает, что, когда война закончилась, парламент «воспользовался шансом отказать в утверждении дальнейших военных расходов». Иоганн II, по словам Битти, выступал против парламента, но в конце концов уступил. Однако при любом сценарии частное правительство Лихтенштейна сыграло ключевую роль в ликвидации армии. Если Ратон прав, то низкое временное предпочтение Иоганна II заставило его рассматривать армию как ненужную трату своего капитала. Классовое сознание играет ключевую роль в описании Битти, поскольку парламент является ближайшей к народу ветвью власти; если парламент вынудил Иоганна распустить армию, они, вероятно, отражали классовое сознание своих избирателей, которые видели в постоянной армии угрозу свободе.

Лихтенштейн продолжал свою политику отказа от постоянной армии на протяжении обеих мировых войн. Иоганн II даже сопротивлялся некоторому давлению со стороны народа с целью возродить армию для помощи Австрии во время Первой мировой войны. Битти (2004a, стр. 39–40) пишет, что «учитывая сильно про-австрийские настроения в Княжестве» и исторические связи Дома Лихтенштейнов с Австрией, «возможно, удивительно, что Иоганн II занял столь твердую и дальновидную позицию, как он». Трудно найти лучший исторический пример дальновидности правителя, спасающего свой народ от беды.

Экономическая политика

Предпочтение во времени и классовое сознание удерживали бизнес и личные налоги на низком уровне на протяжении всей истории Лихтенштейна. Налоговый кодекс, в отличие от кодекса Соединенных Штатов, не слишком детализирован.[29] Налоговая система является прогрессивной, а максимальная ставка подоходного налога с физических лиц, объединенная на национальном и местном уровнях, составляет всего 17,01 процента; существует также прогрессивный налог на богатство или имущество, но максимальная ставка составляет всего 8,5 процента[30].

С 1920-х годов налоговая политика Лихтенштейна в большей степени была сосредоточена на текущем капитале, чем на созданном богатстве, доходах и прибылях (хотя произошли изменения, чтобы приспособиться к экономическому климату), и они всегда оставались низкими [31]. Эта политика отражает низкое временное предпочтение, потому что оно позволяет бизнесу и промышленности увеличить стоимость долгосрочного капитала государства; они сохраняют большую часть богатства, которое они создают, и используют его для проведения исследований и разработок. Это привело к прогрессу в исследованиях и разработках, которого нельзя было ожидать, учитывая небольшой размер Лихтенштейна. Например, в 2000 году промышленные фирмы в Лихтенштейне потратили около 5 процентов своего экспортного оборота на исследования и разработки, при этом 11 процентов их персонала были заняты в этой области [32].

Лихтенштейн учредил некоторые программы социального обеспечения, такие как социальное обеспечение, страхование на случай болезни, инвалидности и безработицы. Это не должно быть сюрпризом, учитывая расположение страны на континенте государств всеобщего благосостояния. Однако расходы на социальное обеспечение в Лихтенштейне значительно ниже, чем в демократических государствах всеобщего благосостояния, где, как упоминалось выше, расходы на социальное обеспечение обычно составляют более 50% государственных расходов. В 2001 г. Лихтенштейн потратил только 20% своего бюджета на социальное обеспечение [33]. Битти (2004a, стр. 347) отмечает, что в Лихтенштейне отсутствует «культура социалки», а его программы социального обеспечения основаны на взаимности, обязывая получателей находить работу, как только возможно избежать зависимости от государства.

Классовое сознание сыграло важную роль в сдерживании государственного вмешательства в экономику Лихтенштейна. Описывая отношение жителей Лихтенштейна, например, Битти (2004a, стр. 275–76) отмечает, что требования государства были ограничены «традиционной, иногда чрезмерной бдительностью избирателей, которые имеют сильное предубеждение против «большого правительства».

Политика Лихтенштейна в отношении уклонения от уплаты налогов представляет собой яркий пример предвзятого отношения страны к большому правительству. В Лихтенштейне, в отличие от большинства западных демократий, уклонение от уплаты налогов не является преступлением (хотя и является гражданским правонарушением).[34] Причина этого, согласно Битти (2004a, стр. 322), заключается в том, что «гражданин должен считаться как заслуживающий доверия и информированное лицо, а не управляемая единица». [35] Любой американец, который прошел проверку IRS, знает, что в условиях массовой демократии преобладает противоположное мышление.

Жители Лихтенштейна демонстрируют низкие временные предпочтения и здоровый скептицизм в отношении налогообложения. Результатом является состояние, в котором, согласно Битти (2004a, стр. 323):

Налоговая политика является долгосрочной, стабильной и предсказуемой. Намерение состоит в том, чтобы предоставить гражданам как можно больше свободы в принятии решений о наилучшем использовании их собственных денег. Налоговые решения принимаются близко к гражданам, а иногда и ими. Расходы центральных и местных органов власти прозрачны и тщательно контролируются. Администрация не занимается мошенничеством. Не существует крупной и расточительной бюрократии и грандиозных спекулятивных проектов с неопределенным бюджетным исходом.

Эти качества ограничили правительство и в других сферах экономики. Заимствование никогда не было проблемой, и национального долга буквально нет. Не являются проблемой и чрезмерные траты; годами не было даже дефицита бюджета.[36] Бизнес и промышленность никогда не получали государственных дотаций. Битти (2004a, стр. 140) отмечает, что промышленным фирмам Лихтенштейна «предстояло либо утонуть, либо плыть». Однако, как предсказал Хоппе, «они поплыли»[37] без помощи правительства.

Монархия Сегодня

Как упоминалось выше, Лихтенштейн сохраняет многие черты старого режима. Монархия обладает обширными полномочиями, включая право назначать судей, налагать вето на законы и распускать парламент. Кроме того, как предсказывает теория Хоппе, монархия поддерживает множество предприятий (таких как LGT Bank в Лихтенштейне и компанию по производству риса), поэтому ей не нужно поддерживать себя за счет налоговых поступлений; монархия, по сути, полностью самодостаточна, не получая налоговых поступлений [38].

Монархия также оказалась восприимчивой к либертарианским идеям. Принц Ханс-Адам II, правивший суверенным принцем с 1989 по 2004 год, когда он передал власть своему сыну (он остается главой государства), красноречиво защищал низкие налоги своей страны в споре с Организацией экономического сотрудничества и развития (ОЭСР). В 1996 году ОЭСР начала проект по «вредной налоговой конкуренции». [39] После серии отчетов ОЭСР назвала Лихтенштейн (наряду с Монако, Андоррой и другими небольшими государствами) «налоговым убежищем, отказывающимся от сотрудничества». [40] ОЭСР, несмотря на тот факт, что Лихтенштейн не был членом, призвал к санкциям против Лихтенштейна, если он не приведет свою налоговую политику и законы о банковской тайне в соответствие с более крупными и централизованными демократиями. Низкие налоги и либеральная банковская тайна, утверждала ОЭСР, побуждают международный бизнес перемещать капитал в более мелкие юрисдикции. Принц Ханс-Адам II, стремясь исключить Лихтенштейн из списка, начал переговоры с ОЭСР. Однако, когда ОЭСР отказалась предоставить Лихтенштейну такое же отношение, как к государству-члену, он прекратил переговоры.[41]

Ханс-Адам выступил с дальновидной критикой экономической централизации во время дебатов с ОЭСР. Он утверждал, что, несмотря на благие намерения членов ОЭСР, конечным результатом их предложений будет «всемирный налоговый картель». Принц отметил, что централизованное налогообложение и ограниченная финансовая конфиденциальность будут относиться к обычным гражданам как к преступникам, заставляя их доказывать свою невиновность, даже если они не были обвинены в совершении преступления. Он отметил, что даже преступники считаются невиновными, пока их вина не доказана. Битти (2004a, стр. 331) объясняет эту позицию в своем отчете о Тронной речи Ханса-Адама 29 марта 2001 года:

Всеобъемлющий и всемирный обмен информацией сделал бы граждан полностью прозрачными перед государством во всех их финансовых делах, обязанных постоянно (в отличие от обычного преступника) доказывать властям свою невиновность. Намерения могут быть хорошими; но логическим следствием будет мировое правительство под названием ОЭСР, не ответственное ни перед кем, кроме нескольких политиков, дергающих за ниточки на заднем плане.

Ханс-Адам преуспел в либертарианской «реформе сверху», когда жители Лихтенштейна одобрили его пакет конституционных поправок в 2003 году. Битти (2004a, стр. 176) отмечает, что статья I была изменена следующим образом: позволить людям, живущим в его границах, жить в свободе и мире друг с другом». Это предложение, как говорит Битти (2004a, стр. 176), было вставлено, «чтобы подчеркнуть, что членство в государстве основано на свободной воле и что государство не является самоцелью». Однако при демократии государство действительно стремится стать «самоцелью». Демократии склонны к эмоциональному националистическому коллективизму[43] , при котором инакомыслие недопустимо, а люди обезличены в пользу прославленного абстрактного национального государства. Эрик фон Кюнельт-Леддин (1943) посвятил целую книгу — под соответствующим названием «Угроза стада» — этой тревожной черте демократии. Ссылаясь на современную демократию как на «охлократию» (власть толпы), Кюнельт-Леддин (1943, с. 116) пишет:

«Единственная свобода, совместимая с истинным духом охлократии, — это коллективная свобода — свобода класса или национального государства».

Ограничения гражданских свобод правительством США во время Первой мировой войны — войны, в которую Америка вступила, чтобы «сделать мир безопасным для демократии», — пожалуй, лучшее свидетельство этой тенденции. Из всех стран, участвовавших в войне, Америка была, пожалуй, самой демократичной. Тем не менее, как отмечает историк Найл Фергюсон (1999, стр. 222–223), самые суровые меры против инакомыслия применялись в Америке; он описывает их как «драконовские» и говорит, что они «издевались над заявлением союзных держав о борьбе за свободу».

Пакет поправок князя содержал еще одно либертарианское предложение: гарантированное право коммун на отделение от государства. Некоторые из его критиков утверждали, что эта мера будет способствовать разделению и, в любом случае, не является необходимой, поскольку коммуны имеют право на отделение в соответствии с существующими положениями. Однако Ганс-Адам II хотел, чтобы право на отделение было прямо заявлено по двум причинам. Во-первых, он твердо верит в право на самоопределение и хотел подать пример на международном уровне. Во-вторых, в особенно дальновидном замечании он отметил, что в какой-то момент Швейцария может присоединиться к Европейскому Союзу, а если это произойдет, то Лихтенштейн вполне может последовать за ним из-за тесных экономических и политических связей между странами. Некоторые коммуны, однако, могут не захотеть вступать в Европейский союз, и кодификация права на отделение гарантирует им возможность отказаться от членства [44].

Интересно, что первоначальные предложения Ганса-Адама об отделении не ограничивались коммунами; он хотел дать районам и даже отдельным лицам право на отделение. Однако его критики считали эти аспекты неработоспособными. Битти уделяет мало времени обсуждению предложения Ханса-Адама разрешить отдельным лицам отделяться, отмечая только, что некоторые критики утверждали, что отдельные лица уже могли отделиться, покинув страну.[45] Однако, поскольку люди уже могли покинуть страну, было бы мало смысла закреплять это право в Конституции. Таким образом, принц, вероятно, хотел гарантировать людям право объявить себя независимыми от государства способом, подобным тому, который предлагали либертарианцы, такие как Герберт Спенсер (1851 г.), Хоппе (2001 г.) и Мюррей Ротбард (1982 г., стр. 182) .[46] Это предложение, рассматриваемое в свете поправки к статье I, в которой подчеркивается, что членство в княжестве основано на свободной воле, предполагает, что Ханс-Адам находился под влиянием либертарианских взглядов на отделение и государство. Как отмечает Андрей Крептул (2003), даже либерально-демократические мыслители, признающие право на отделение, считают современное принудительное государство абсолютно необходимым для «справедливого» общества и не одобряют отделение отдельных лиц [47].

Однако, хотя Лихтенштейн во многом напоминает старый режим, по форме он больше не является частным правительством; монархия больше не владеет государством. Ратон (1970, стр. 106) отмечает, что княжество больше не является «личной собственностью принца». Конституция Лихтенштейна включает в себя многие элементы прямой демократии, и люди могут даже голосовать за отмену монархии.[48] Таким образом, демократическая идея о том, что государство принадлежит обществу, утвердилась даже в Лихтенштейне. Однако приведенное выше обсуждение убедительно свидетельствует о том, что Лихтенштейн по существу остается частным государством. Теперь мы должны ответить на вопрос, почему Лихтенштейн сохранил либертарианские аспекты частной государственной собственности, хотя по форме он уже не является частным государством.

ПОЧЕМУ ЛИХТЕНШТЕЙН СОХРАНЯЕТ СВОЮ СВОБОДУ

Ответ на поставленный выше вопрос двоякий. Во-первых, Лихтенштейн был относительно изолирован от политических идей и насильственных потрясений, связанных с Французской революцией. Несмотря на то, что некоторые демократические идеи укоренились (не было бы невозможно), Лихтенштейн не испытал каких-либо внезапных и насильственных изменений в своей политической культуре. Во-вторых, несмотря на то, что некоторые демократические идеи укоренились, небольшой размер государства препятствует демократическим политикам проводить какие-либо радикальные изменения.

Изоляция от Французской революции

Французская революция и ее последствия — вплоть до наших дней — вызвали большинство текущих проблем Запада, и относительная изоляция Лихтенштейна от этих событий объясняет его процветание. Как известно, Эрик фон Кюнельт-Леддин (1990, стр. 319) писал: «Для обычного человека все проблемы восходят ко Второй мировой войне; для более информированных — к Первой мировой войне; для настоящего историка — Французской революции». Итак, наше исследование начинается с Французской революции.

Французская революция ознаменовала возрождение массовой демократии на Западе. До этого почти все западные правительства были относительно децентрализованными монархиями или аристократическими, элитарными республиками.[49] Хотя они централизовались, процесс был медленным, и определенные ограничения свободы никогда не допускались. Например, ни один монарх, даже самый деспотичный, не мог ввести массовую воинскую повинность. Кюнельт-Леддин (1990, стр. 22) иллюстрирует этот момент:

[Мне] кажется, что такие монархи, как Людовик XIV, Иосиф II или Георг III, были подлинными либералами — по современным меркам. Ни один из них не мог издать ни указа о призыве подданных мужского пола в свою армию, ни указа, регулирующего диету своих граждан, ни указа, требующего всеобщего признания всех хозяйственных действий от главы каждого дома. Только в демократическую эпоху призывы на военную службу, сухой закон и декларации о подоходном налоге были преобразованы в закон народными представителями, обладающими гораздо большей властью, чем когда-либо мечтали абсолютные монархи.

Французская революция привела к росту национализма. Монархия, будучи международным институтом, не способствовала росту национализма, поскольку большинство монархов были чужими для народа, которым они правили, или женаты на иностранке, или и то, и другое[50]. Кроме того, как упоминалось выше, подданные монархии менее склонны связывать свои интересы с государством в целом. Монархиям удалось временно остановить волну национализма и демократии после Ватерлоо, но семена были посеяны. Демократия набирала силу, пока, наконец, не уничтожила европейские монархии в конце Первой мировой войны. К концу этой войны большинство европейских монархов были либо свергнуты (как во Франции, Германии и Австрии), либо низведены до статуса подставных лиц (как в Соединенном Королевстве). Таким образом, «процесс децивилизации» Хоппе начался с Французской революции [51].

Однако Лихтенштейну удалось избежать вовлечения в эти беспорядки. Например, Ратон (1970, стр. 29–30, 103) отмечает, что революции 1848 г. мало повлияли на Лихтенштейн; были некоторые первоначальные волнения, но они быстро утихли, не вызвав каких-либо значительных политических изменений. Несколько факторов в совокупности оградили Лихтенштейн от каких-либо масштабных изменений в его политической культуре. Некоторые причины довольно очевидны. Лихтенштейн не имеет природных ресурсов и расположен в относительно отдаленной гористой местности. Хотя Лихтенштейн стал одной из самых богатых стран Европы после Второй мировой войны, он был беден на протяжении девятнадцатого и начала двадцатого веков. Эти факты в сочетании с небольшими размерами Лихтенштейна делают его непривлекательной мишенью для потенциальных завоевателей.[52] Гитлер, например, с презрением относился к стране как к ничтожной.[53]

Однако география была не единственным, что изолировало Лихтенштейн, пока остальная Европа находилась в состоянии войны; его монархи также играли ведущую роль. Фактически, Лихтенштейн, вероятно, не пережил бы наполеоновские войны и Первую мировую войну без усилий соответствующих принцев в те смутные времена.

Во время наполеоновских войн, отмечает Битти (2004a, стр. 21), Лихтенштейн «логически должен был исчезнуть с карты Европы». Когда Наполеон победил Австрию, он обездолил многих мелких немецких правителей, и Лихтенштейн был бы идеальной территорией, чтобы компенсировать это.[54] (включая Лихтенштейн) под его защитой. Наполеон вынудил императора Священной Римской империи Франца отречься от престола и основал Рейнскую конфедерацию, объединение шестнадцати немецких государств (включая Лихтенштейн) под его защитой.

Для Наполеона не имело особого смысла включать Лихтенштейн в состав Конфедерации, поскольку это было «неуместно среди этих гораздо более крупных рыб».[55] Нехарактерно, что Наполеон изо всех сил старался угодить Иоганну, включая пункт в законе о создании Конфедерации, который позволял любому правителю, желающему оставаться верным иностранной державе, отречься от престола в пользу одного из его сыновей. Эта оговорка, очевидно рассчитанная на положение Иоганна, позволяла ему отречься от престола в пользу своего трехлетнего сына, который явно был не в состоянии править. Наполеон придерживался этой позиции, даже когда немецкие правители просили его передать им Лихтенштейн[56].

Причины пристрастия Наполеона к Иоганну неясны. Иоганн явно приложил все усилия, чтобы сохранить свое княжество, потому что он знал, что, если Дом Лихтенштейнов потеряет его, они потеряют свой княжеский статус и станут простыми членами высшей аристократии. Наполеон явно любил Иоганна и восхищался им на личном уровне и, возможно, считал, что Иоганн может быть полезен в качестве связного в Вене или замены отказывающихся сотрудничать немецких правителей. Ясно одно: Лихтенштейн не выжил бы в наполеоновских войнах без дипломатического мастерства Иоганна I, независимости ума и решимости сохранить свое княжество[57].

Благодаря усилиям другого Иоганна — Иоганна II — Лихтенштейн пережил Первую мировую войну, войну, разрушившую Старый порядок во всей остальной Европе. Как упоминалось выше, Иоганн, несмотря на некоторое давление со стороны населения с целью вступить в войну вместе с Австрией, близким союзником Лихтенштейна в то время (Австрия представляла интересы Лихтенштейна за границей), придерживался политики строгого нейтралитета. Если бы он воевал на стороне союзников, его страна, скорее всего, пала бы жертвой усилий Вудро Вильсона «сделать мир безопасным для демократии». После войны союзники распустили Австрийскую империю; это побудило Иоганна II переориентировать Лихтенштейн с Австрии на нейтральную Швейцарию для представительства за границей. [58] Cохранять нейтралитет во время Второй мировой войны (при Франце-Иосифе II) и, таким образом, избежать еще одной великой катастрофы двадцатого века.

Умная дипломатия Иоганна I и дальновидность Иоганна II отражают две вышеупомянутые черты, общие для монархических правителей, но обычно совершенно отсутствующие у демократических лидеров: космополитизм и дальновидность. Космополитизм и дипломатическое мастерство Иоганна I снискали уважение и восхищение одного из величайших и самых безжалостных завоевателей в истории, который затем выразил свое восхищение, сохранив княжество Иоганна I, когда, возможно, в его интересах было его конфисковать. Предвидение Иоганна II спасло ее от Первой мировой войны и заложило основу для ее нейтралитета во Второй мировой войне. Сомнительно, чтобы демократический правитель мог спасти Лихтенштейн ни от наполеоновских, ни от мировых войн.

Изоляция Лихтенштейна от Французской революции помогает объяснить его либертарианские тенденции. Изменения в представлении страны об отношениях между правительством и людьми были медленными и частичными, а не быстрыми и насильственными. Обширные полномочия монархии оказывают сдерживающее влияние на политиков Лихтенштейна. Они избегают предлагать какие-либо радикальные изменения, опасаясь королевского вето, а при Франце-Иосифе II они даже обсуждали потенциальные законы с принцем, прежде чем предлагать их. [59] Ганс-Адам II использовал менее традиционные методы, такие как его речи и средства массовой информации. — чтобы донести свое послание. [60] Поэтому, хотя страна больше не является частным правительством по форме — в наши дни монарху было бы практически невозможно претендовать на государство как на свою собственность — оно по существу остается частным правительством; старая монархическая политика минимального налогообложения и вмешательства в экономику остается в силе. Результатом является степень свободы и процветания, которой нет ни в одном другом западном государстве.

Сохраняющееся главенство монархии — Битти (2004a, стр. 225) отмечает, что «Ганса-Адама II иногда описывают как самостоятельную партию» — отпугивает самых отъявленных демагогов даже от участия в политике. Жадные до власти демагоги вряд ли попытаются прийти к власти, зная, что они всегда будут оставаться ниже монархии по влиянию. Хайме Бальмес (1850, стр. 143) красноречиво описывает это преимущество монархии:

Что касается абстрактных вещей, то нет ничего более поразительно абсурдного, чем наследственная монархия, правопреемство, закрепленное за семьей, которая может в любое время посадить на трон ребенка, дурака или негодяя: и все же на практике нет ничего более мудрого , предусмотрительный и предусмотрительный. Этому учит долгий опыт веков, это показано разумом и доказано печальными предостережениями тех наций, которые испытали выборную монархию. В чем причина этого? Это то, что мы пытаемся объяснить. Наследственная монархия исключает все надежды на неправомерное честолюбие; без этого общество всегда содержит зародыш беспокойства, принцип бунта, который питается теми, кто надеется однажды получить командование. В спокойные времена и при наследственной монархии подданный, каким бы богатым, каким бы выдающимся ни был его талант или доблесть, не может без безумия надеяться стать королем; и такая мысль никогда не приходит ему в голову. Но измените обстоятельства, — допустите, не скажу, вероятность, но возможность такого события, — и вы увидите, что тотчас же появятся горячие кандидаты.

Размер государства

Другой фактор помог сдержать рост правительства в Лихтенштейне: небольшой размер княжества. Лихтенштейн занимает небольшую территорию, и в 2001 году его население составляло всего 33 525 человек [61]. У малых государств мало стимулов для вмешательства в экономику по нескольким причинам. Во-первых, все районы штата находятся в непосредственной близости от соседних штатов, что позволяет гражданам легко узнавать о других штатах и при необходимости «голосовать ногами», переезжая; граждане малых государств могут легко эмигрировать, потому что они неизменно находятся недалеко от соседнего государства. Это дает малым государствам стимул поддерживать низкие налоги и в целом максимизировать благосостояние, вмешиваясь в экономику как можно меньше. В отличие от крупных государств, которые по большей части могут взимать налоги и тратить по своему усмотрению, потому что их гражданам трудно уехать, малые государства должны конкурировать с другими правительствами.[62] Ганс-Адам II наблюдал это и относился к этому положительно; он утверждал, что «государства должны мирно конкурировать друг с другом, чтобы предлагать своим клиентам услуги по самой низкой цене». [63] Напротив, крупные государства не любят конкуренции. Соединенные Штаты дошли до крайних мер, недавно увеличив налоги для американцев, проживающих за границей (и тем самым побудив многих отказаться от своего гражданства). [64] [65] Эта политика особенно вопиющая, учитывая, что американцы, которые не живут в Америке, не получают никаких предполагаемых «привилегий» американского гражданства.

Во-вторых, протекционизм может иметь катастрофические последствия для маленького государства. В большом государстве, таком как Соединенные Штаты, люди могут оставаться в достатке, несмотря на чрезмерные тарифы, до тех пор, пока правительство не ограничивает внутреннюю торговлю, поскольку большинство товаров можно получить в пределах границ. В маленьком государстве, напротив, внутренняя экономика гораздо менее разнообразна, и люди должны торговать с соседними государствами, чтобы выжить [66]. Поэтому, как пишет философ-юрист Карло Лотьери (2002, стр. 35–36):

Швейцарские кантоны, Лихтенштейн, Сан-Марино, Андорра или Монако и не мечтали о получении преимуществ за счет отказа от международной торговли. Эти небольшие политические сообщества — истинные и единственные наследники великого европейского духа — заинтересованы в распространении либертарианских и рыночных принципов. Они хотят экспортировать свои продукты и покупать все товары, которые они не могут (или не хотят) производить. На самом деле, эти небольшие политические образования лучше всех могут преподать важный урок: международное разделение труда полезно для отдельных лиц, семей, сообществ и компаний [67].

Наконец, как отмечает Lottieri (2002, стр. 34–35), граждане небольшого государства менее склонны терпеть программы перераспределения, чем их коллеги из крупного государства. В большом государстве расходы на программы перераспределения могут быть распределены между миллионами налогоплательщиков. Таким образом, экономические последствия не столь очевидны сразу, чтобы вызвать восстание. Напротив, в маленьком государстве влияние повышения налогов будет ощущаться мгновенно и спровоцирует либо бунт, либо массовую эмиграцию [68].

Изоляция Лихтенштейна от Французской революции и его небольшой размер сделали его одним из самых свободных — если не самым свободным — государством на Западе. Непрерывная сила монархии оставила прежнюю политику ограниченного вмешательства и низких налогов практически нетронутой. Кроме того, хотя государство и демократизировалось, оно не было захвачено демагогами, потому что доминирующее положение монархии препятствует их выходу на политическую арену. Наконец, маловероятно, что избранные политики будут проводить какую-либо радикальную интервенционистскую политику, поскольку небольшой размер Лихтенштейна препятствует этому.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Лихтенштейн важен для студентов свободы. На протяжении всей своей истории низкие временные предпочтения ее правителей и высокая степень классового самосознания ее народа сочетались, чтобы свести к минимуму рост правительства. Случайности географии и высококомпетентное руководство изолировали княжество от потрясений, сопровождаемых подъемом демократии. Теория Хоппе о частном правительстве помогает объяснить продолжающийся успех княжества, а развитие Лихтенштейна, в свою очередь, дает достаточно доказательств правильности его теории.

Однако следует отметить, что Лихтенштейн принял политику, которую некоторые либертарианцы могут счесть нежелательной. Например, есть официальная религия (католицизм), а религиозное обучение является обязательным в государственных школах. Католические церкви получают средства налогоплательщиков. Однако Конституция гарантирует свободу совести, поэтому жители Лихтенштейна по-прежнему могут свободно выбирать свою религию.[69] Наркотики и проституция незаконны, но ситуация постепенно меняется, по крайней мере, в отношении наркотиков. Согласно Битти (2004a, стр. 347), «философия Лихтенштейна заключается в том, чтобы оказывать поддержку каждому в его личной ответственности за собственное здоровье, а не преследовать его за поведение, которое угрожает ему». Таким образом, Лихтенштейн постепенно декриминализует употребление наркотиков. Княжество действует медленно, «чтобы не скомпрометировать интересы своих соседей, послать ложные сигналы остальному миру или спровоцировать неконтролируемое расширение торговли и потребления».[70]

Свобода и процветание Лихтенштейна также дают либертарианцам представление о том, какая форма государства может быть наиболее приемлемой из существующих сегодня. Это исследование предполагает, что если должно существовать государство в его современной, демократической форме — возврат к старому строю, при котором государство является собственностью монарха, кажется невозможным, — то наиболее терпимой формой является конституционная монархия, с монархом. сохраняя за собой широкие полномочия по пресечению демагогии. Государство также должно быть ограничено небольшой территорией (как по населению, так и по территории), что не дает политикам особого стимула для расширения власти. В такой ситуации, как показывает нам Лихтенштейн, монархия является, по словам Шарля Морраса, «наименьшим злом и возможностью чего-то хорошего»[71].

Скептики могут указать на Швейцарию как на противоречивый пример свободной и процветающей демократии. Швейцария, однако, не является контрпримером, как кажется на первый взгляд; демократия в Швейцарии отличается от демократии в других западных государствах. Как отмечают Джонатан Стейнберг (1996, глава 3) и Томас Флейнер (2002), Швейцария гораздо менее централизована, чем ее соседи; кантональные и местные органы власти пользуются значительной автономией. Швейцария, как и Лихтенштейн, не приняла массовую демократию в стиле Французской революции.[72] Таким образом, источником швейцарской свободы является не современная массовая демократия, а сочетание локальной прямой демократии и подлинного федерализма[73] , которого нет в других западных государствах. Фактически, Флейнер (2002, стр. 108-112) утверждает, что демократия не может функционировать в Швейцарии без федерализма (и наоборот).

Самое главное, мы должны помнить о желании принца Ганса-Адама II подать международный пример, закрепив отделение сецессии. Возврат к монархическому правлению в крупных государствах, скорее всего, невозможен, и, в любом случае, при рассмотрении современных национальных государств монархия является лишь меньшим злом, чем демократия. Наша цель должна состоять в том, чтобы создать посредством отделений «десятки тысяч отдельных стран, регионов и кантонов и сотни тысяч независимых свободных городов, таких как современные «странности» Монако, Андорры, Сан-Марино, Лихтенштейн, Гонконг и Сингапур»[74].*

*Эта логика не должна распространяться на РФ. Чем больше «мелких» государств, тем проще нам их контролировать))