МАЙКЛ О СВОЁМ ОТЦЕ. РАССКАЗ О БОРЬБЕ, БОЛИ, ЛЮБВИ И ПУТИ К ПРОЩЕНИЮ.

Блог Деборы Л. Кунеш.

Источник.

В настоящее время трудные и сложные отношения Майкла с его отцом, Джо Джексоном, никого не удивляют.

Майкл много раз рассказывал о жестоком обращении, которому он подвергался, и о своем желании понять своего отца. Он хотел быть ближе к нему и проводить больше времени вместе, как отец и сын. Чтобы иметь с ним теплые отношения.

Эта история - не только о борьбе и боли, но и о прощении.

Майкл простил своего отца, хотя изо всех сил пытался понять его лучше. Майкл много раз упоминал о своей любви к Богу. Бог есть любовь. Майкл знал это. Майкл всю свою жизнь проявлял любовь к людям всех национальностей, рас и вероисповеданий. Он также знал и о прощении.

В своей речи в Оксфордском университете в марте 2001 г. Майкл рассказал о том, что он чувствовал к своему отцу, о взлетах и падениях, через которые они прошли, и о своем желании обрести мир в отношениях с отцом. Он выбрал путь прощения отца, протянул к нему руку и, в конечном итоге, сказал что он любит его и назвал его папой во время телефонного звонка, сделанного перед своей речью.

Майкл о тяжелых временах:

«Теперь он другой. Время и возраст изменили его, он видит своих внуков и хочет быть лучшим отцом. Это похоже на то, как будто корабль сошел со своего курса, и мне так трудно принять его другого, который уже не тот, с которым я вырос. Мне просто жаль, что он не стал таким раньше».

...

«Нам не разрешали называть его папой, когда мы росли. Он говорил: «Не называй меня папой, я Джозеф». Вот что он нам говорил. Но теперь он хочет, чтобы его называли папой. А мне тяжело. Я не могу называть его папой. Он говорил: «Не называй меня папой». Я Джозеф». Я люблю, когда Принс и Пэрис называют меня «Папочка» .... Это так мило. Как можно этим не гордиться? Это же ваше детище.»

Об убеждении Майкла в том, что вы можете найти баланс между любящим отцом и поощрением вашего ребенка быть лучшим:

«Я думаю, что должен быть баланс. Стоит ли отказываться от отцовства? Стоит ли отказываться от любви, которую я мог ему подарить, и от того, что мы могли смотреть в глаза друг другу, гулять по парку, держась за руки? Не думаю, что стоит отказываться от всего этого. Мне очень жаль. Это золотые моменты».

О поездке на машине в Оксфорд и телефонном звонке:

«Когда мы были на Кромвель-роуд, раввин Шмулей предложил Майклу позвонить своему отцу в Лас-Вегас. «Ты же произнесешь речь о его прощении. Думаю, сейчас самое время, Майкл». Майкл молча обдумывал эту идею всю дорогу до Хаммерсмита, и потом он внезапно попросил мобильный телефон и набрал номер. «Джозеф», - сказал он, пока мы ползли через час пик в Лондоне. «Это я, Майкл. Я в Лондоне. Я в порядке, я сломал ногу, было очень больно, но я хотел, чтобы ты знал, что я еду в Оксфордский университет, чтобы произнести речь, и ты будешь упоминут в ней ... нет, нет , не волнуйся, в хорошем смысле. , конечно ... как дела? Ага. , Конечно, я буду. Я люблю тебя, папа, пока». Сказав это, он долго смотрел в окно. «Вы знаете, - сказал он всем нам, сияя, - я впервые в жизни сказал это. Я не могу в это поверить». Шмулей крепко обнял его и поздравил. Майкл продолжил читать.»

(Из статьи Джонатана Марголиса "Мой друг Майкл, настоящий мужчина, ребенок за маской")

Оксфордская речь, прощение и попытки лучше понять своего отца.

«Вероятно, вы не удивлены, услышав, что мое детство не было идиллическим. О моих напряженных отношениях с моим собственным отцом хорошо известно. Мой отец — суровый человек; он вынуждал нас с братьями с раннего возраста показывать лучшее, на что мы были способны как исполнители. Ему было очень трудно проявлять свою любовь. Он никогда толком не говорил, что любит меня. И он никогда толком не хвалил меня. Если я выступал замечательно, он говорил мне, что я выступил хорошо. А если я выступал хорошо, он ничего не говорил. Он был полон решимости сделать нас прежде всего коммерчески успешными. И в этом он был более чем сведущ.

Мой отец был гением менеджмента, и мы с братьями обязаны своим профессиональным успехом в немалой степени тем действенным методам, которыми он продвигал нас. Он тренировал меня как исполнителя, и под его руководством я не мог ошибиться ни в одном движении. Но мне вместо этого хотелось иметь папу. Мне хотелось отца, который проявлял бы свою любовь. А мой отец никогда не делал этого. Он никогда не говорил «я люблю тебя», глядя мне в глаза, он никогда не играл со мной. Он никогда не катал меня на спине, он никогда не кидал в меня подушкой или шаром с водой.

Но я помню, как однажды на ярмарке, когда мне было года четыре, он поднял меня и посадил на пони. Это был крошечный жест — вероятно, отец забыл об этом спустя пять минут. Но из-за этого мгновения в моем сердце есть для него особое место. Потому что таковы дети: мелочи значат для них очень много. И для меня этот момент означал все. Я испытал это всего лишь раз, но мне было по-настоящему хорошо, я любил отца и весь мир.

Теперь я сам отец, и однажды я задумался о своих собственных детях, о Принсе и Пэрис, и о том, что я хотел бы, чтобы они думали обо мне, когда вырастут. Конечно, я бы хотел, чтобы они помнили, как я всегда старался брать их с собой в поездки, как я всегда старался ставить их превыше всего. Но в их жизни есть и сложности. Из-за того, что моих детей преследуют папарацци, они не всегда могут пойти со мной в парк или в кино. И что если они вырастут и будут обижены на меня за то, как мои решения повлияли на их детство? «Почему у нас не было нормального детства, как у других детей?» — спросят они.

И я молюсь, что в этот момент мои дети поймут меня. Что они скажут себе: «Наш папа делал все, что мог в исключительных обстоятельствах, с которыми ему пришлось столкнуться. Может быть, он не был идеальным, но он был добрым и порядочным человеком, который старался отдать нам всю свою любовь». Я надеюсь, что они будут помнить хорошие вещи, те жертвы, на которые я охотно шел ради них, и не будут критиковать меня за то, от чего им пришлось отказаться, или за ошибки, которые я сделал и еще, конечно, буду делать, воспитывая их. Ведь мы все были чьими-то детьми и знаем, что вопреки самым лучшим намерениям и стараниям, ошибки всегда случаются. Такова человеческая природа.

И когда я думаю об этом, о надеждах на то, что мои дети не будут судить меня строго и простят мои промахи, я вынужден задуматься о моем собственном отце. И несмотря на то, что я отрицал это прежде, я вынужден признать, что он, должно быть, любил меня. Он любил меня, и я это знаю. Были мелочи, которые говорили об этом. В детстве я был сладкоежкой — мы все такими были. Моим любимым лакомством были пончики с глазурью, и мой отец об этом знал. И каждые несколько недель, когда я спускался по лестнице утром, на кухонном столе лежал пакет пончиков с глазурью — никакой записки, никакого объяснения, только пончики. Словно от Санта-Клауса. Иногда я подумывал не ложиться спать, чтобы увидеть, как он оставляет их на столе. Но, как и в случае с Санта-Клаусом, я не хотел разрушать это волшебство из страха, что он никогда больше этого не сделает. Моему отцу приходилось оставлять их тайно по ночам, чтобы никто не мог застать его врасплох. Он боялся проявления человеческих эмоций, он не понимал их и не знал, как с ними справляться. Но он знал о пончиках.

И когда я позволяю себе об этом вспомнить, ко мне возвращаются и другие воспоминания, воспоминания о других крошечных жестах, которые по-своему говорят о том, что он действовал как умел. Так что сегодня, вместо того, чтобы останавливаться на том, чего мой отец не делал, я хочу остановиться на том, что он делал и как ему было нелегко. Я хочу перестать осуждать его.

Я начал размышлять о том, что мой отец рос на Юге, в очень бедной семье. Он взрослел во времена Великой депрессии, и его отец, который едва мог прокормить своих детей, выказывал своей семье мало любви и воспитывал моего отца, его братьев и сестер железной рукой. Кто может представить, каково это было — расти на Юге бедным черным парнем, лишенным надежды и достоинства, борющимся за право стать мужчиной в мире, который видел в нем человека второго сорта? Я был первым чернокожим артистом, которого показали по MTV, и я помню, как даже тогда это было большое событие. А ведь это уже были 80-е!

Мой отец переехал в Индиану и завел собственную большую семью. Он допоздна работал на сталелитейной фабрике — на работе, которая убивает легкие и смиряет дух, — все для того, чтобы содержать свою семью. Так ли странно, что ему трудно было проявлять свои чувства? Так ли удивительно, что его сердце очерствело и он воздвиг преграды для эмоций? И главное, так ли странно, что он изо всех сил заставлял своих сыновей стать успешными исполнителями, чтобы они были спасены от жизни в бесчестье и бедности?

Я начал понимать, что даже жесткость моего отца была любовью в своем роде — несовершенной любовью, конечно же, но все-таки любовью. Он принуждал меня потому, что любил меня. Потому что он не хотел, чтобы кто-либо когда-либо смотрел сверху вниз на его потомка. И теперь, по прошествии времени, вместо горечи я чувствую благословение. Вместо гнева я нашел оправдание. И вместо мести я нашел примирение. И моя первоначальная злость постепенно уступила место прощению.

Почти десять лет назад я основал благотворительный фонд под названием «Исцели мир». Это название отвечало моим чувствам. И я даже не знал, Шмулей позже указал мне на это, что эти два слова являются краеугольным камнем пророчества Ветхого Завета.

Верю ли я на самом деле, что мы можем исцелить наш мир, измученный войнами и геноцидом, даже сегодня? И считаю ли я, что мы можем исцелить наших детей? Тех самых детей, которые, как написали сегодня в газетах, могут зайти в школу в Сан-Диего и застрелить двух невинных учеников в самом начале их жизни (ужасное напоминание о выстрелах и ненависти, которые потрясли школу Колумбайн всего два года назад)? Или детей, которые могут забить до смерти беззащитного младенца, как в трагической истории Джейми Балджера? Конечно, верю. Конечно, верю. Иначе я не был бы здесь сегодня.

Но все начинается с прощения, ведь для того, чтобы исцелить мир, мы должны прежде исцелить самих себя. И для того, чтобы исцелить детей, мы прежде должны исцелить ребенка в себе, в каждом из нас. Как взрослый человек и как отец я понял, что не могу быть полноценным человеком и родителем, способным на безусловную любовь, пока не покончу с призраками моего собственного детства. И об этом я прошу всех нас здесь сегодня. Живите в соответствии с пятой из Десяти Заповедей. Чтите ваших родителей, не осуждая их. Постарайтесь их понять.

И потому я хочу простить моего отца и перестать осуждать его. Я хочу простить моего отца, потому что мне нужен отец, а это единственный отец, который у меня есть. Я хочу сбросить груз прошлого со своих плеч, я хочу быть свободным и начать новые отношения со своим отцом на остаток дней, и чтобы призраки прошлого не были этому помехой.

В мире, наполненном ненавистью, мы все же должны отваживаться на надежду. В мире, наполненном гневом, мы все же должны отваживаться утешать. В мире, наполненном отчаянием, мы все же должны иметь смелость мечтать. И в мире, наполненном недоверием, мы все же должны отваживаться верить.

Я обращаюсь сегодня ко всем тем из вас, кто разочарован в своих родителях, и прошу оставить ваше разочарование. Всех, кто чувствует себя обманутыми своими отцами и матерями, я прошу не лишать себя еще большего. И всех, кто хочет оттолкнуть своих родителей, я прошу вместо этого протянуть им руку. Я прошу вас, я прошу себя, подарить нашим родителям дар безусловной любви, чтобы и они тоже смогли научиться этой любви у нас, их детей. Чтобы любовь могла наконец возродиться в пустынном и одиноком мире.

Шмулей однажды упомянул о древнем библейском пророчестве, в котором говорится, что новый мир и новое время придет тогда, когда «сердца родителей возродятся через сердца их детей». Друзья мои, мы — этот мир, мы — эти дети. Махатма Ганди сказал: «Слабый не способен прощать. Прощение — удел сильного». Сегодня будьте сильными. Будьте не просто сильными, но справьтесь с величайшей задачей — возродить этот нарушенный завет. Мы все должны преодолеть пагубное влияние, которое наше детство оказало на нашу жизнь, и, как сказал Джесси Джексон, простить друг друга, искупить грехи друг друга и идти вперед.

Может быть, эта просьба о прощении не приведет к драматическим сценам по всему миру, когда тысячи детей вдруг помирятся со своими родителями, — но по крайней мере это начало. И в результате мы все станем намного счастливее.

Так что, дамы и господа, я завершаю свое высказывание сегодня с верой, радостью и волнением. С этого дня пусть будет слышна новая песня. Пусть этой песней станут звуки детского смеха. Пусть этой песней станет шум играющих детей. Пусть этой песней станут голоса поющих детей. И пусть этой песней станет тишина, в которой родители слушают. Все вместе, соединим же наши сердца в симфонии, восхищаясь чудом наших детей и греясь в лучах любви. Давайте исцелим мир и уничтожим его боль. И вместе создадим прекрасную музыку.

Благослови вас Господь, я люблю вас.»

(6 марта 2001 год)

Интервью Джеральдо 2005

«Я очень похож на своего отца во многих отношениях. Он очень силен, он воин. Он всегда учил нас быть смелыми, уверенными в себе и верить в свои идеалы, и не важно, как далека цель, чтобы достичь ее, ты никогда не должен сдаваться. И наша мать тоже учила нас этому. Несмотря ни на что.»

Речь Майкла в Оксфордском университете в марте 2001 г. - это прекрасная речь о сегодняшнем обществе и о пустоте, которую мы все чувствуем. Она дает прекрасное понимание родителей, детей и нашего сегодняшнего мира, а также своего собственного воспитаниия. Очень точное рассуждение о любви и прощении.

«Вместо гнева я нашел оправдание. И вместо мести я нашел примирение. И моя первоначальная злость постепенно уступила место прощению».