ЦИАНОВОЕ ЗЕРКАЛО (фрагмент)
Тьма обволакивает меня. Она чёрными пластырями заклеивает мои больные глаза, колючей ватой из болкатного стекла заполняет израненные уши, острым наждачным саваном саднит на воспалённой коже. Тьма сковывает параличом тело, лишая мой разум ощущения времени и пространства. Я повержен, разбит и раздавлен этой тяжелой, словно каменная плита, Тьмой, вывернут ею наизнанку, переполнен её липким и тягучим ничем. Дух мой, будто огонёк свечи на сквозняке, мечется в бархатно-чёрных тисках безумия, отчаянно силясь вспомнить и мечтая забыть.
Забыть и вспомнить.… Вспомнить.… Да-да-да, нужно обязательно вспомнить! Нужно вспомнить, потому что в этом вся суть, весь смысл. Нельзя забывать, нельзя! Мне строго указано помнить и донести. Нужно вспомнить то, что знаю только я… Я? А кто я? Для начала нужно вспомнить самого себя. Это поможет, должно помочь вспомнить остальное, вспомнить главное!
Я… Что я помню о себе? Кто я? Предмет? Машина? Животное? Человек?... Человек! Да, я – человек! Это я помню! По крайней мере, я точно был человеком, до того как… Что? Нет, здесь пока правит Тьма. Не нужно спешить, не нужно. Всё придёт постепенно, всё вернётся в свою очередь! Нужно не отвлекаться, а вспоминать. Так-так-так.… Если я – человек, то у меня должно быть имя. Да! У всех людей есть имена, а значит и у меня оно есть… или было.… Какое же оно? Как меня зовут? Как? Здравствуйте, меня зовут.… Меня зовут.… Трудно! Так! Необходимо собраться и попробовать ещё раз. Здравствуйте, меня зовут… Х… Отлично! Вспоминай! Ха?... Хе?... Ху?... Нет! Хо! Вот оно! Хо - Ховард! Меня зовут Ховард! Да!!! Здравствуйте, меня зовут Ховард! Да-да-да!!! Ховард Лав.… нет… Лев! Ховард Левстрём! ДА! Я – человек, и меня зовут Ховард Левстрём!
Отлично, Ховард, просто замечательно! Начало положено. Теперь нужно вспомнить что-то ещё, что-то из того, что было неразрывно связано с Ховардом Левстрёмом. Откуда я, где жил, чем занимался? Откуда я… О-о-о, мой бедный разум! Он подобен бурлящему котлу, который, кто-то злонамеренный усердно помешивает огромной ложкой, поднимая со дна мутную жижу памяти… Обрывки воспоминаний, мыслей и переживаний мелькают в моей голове, ускользая и не желая остановиться хотя бы на одну малую долю секунды…
За язык цепляется что-то навязчивое, какое-то слово.… Какое? Сосредоточься, Ховард! Ос… Осп… Оспис? Оспас? Да, Оспас. Но что такое «Оспас»? Имя? Город? Страна? Континент? Или, быть может, планета? Планета! Конечно планета! Планета Оспас. Я родился на планете Оспас. И жил там. Э-э-э.… Нет, жил я в совсем другом месте, совершенно точно в другом. Воспоминания о планете Оспас слишком старые, истёртые и полузабытые, будто я был там очень и очень давно. Значит, жил я не там. А где же я жил, Ховард Левстрём?
Помню! Моя малая родина, моя Оспас была частью огромного государства - космической конфедерации. Самой великой, что когда-либо существовала в истории людей! Самой могущественной на том участке рукава галактики, где доминировал человеческий вид. Доминировал, да, именно так! И назывался этот участок космоса «Сфера Доминиона Человека». А планета, на которой я родился, входила в союз обитаемых миров под звучным именем «Торговая лига».
Милостивая Тьма, какое же странное и прекрасное чувство, какой восторг, подобный сладострастному плотскому удовлетворению, я испытываю, открывая всё новые и новые дверцы своей памяти, заново познавая самого себя и тот мир, в котором я жил. Азарт, эйфория, физическое и умственное возбуждение, требующее от мозга, где-то на уровне нарциссизма и аутоэротизма, немедленной и нескончаемой пролонгации процесса. О, как же это приятно!!! Нужно вспоминать ещё! Ещё! Так! Если я знаю, что родился и рос на Оспасе, но потом покинул её, то где же я жил? Нужно ещё напрячься, Ховард! Ну же! С каждым новым воспоминанием, с каждым, вставленным на своё место, кусочком пазла, становится всё легче и легче. Ну? Вот же оно, я почти уже могу различить очередной яркий образ, очередной фрагмент головоломки…
Из глубин оживающей памяти всплывает, раздуваясь как радужный мыльный пузырь, мягкое, сверкающее позолотой, слово «МАКСИС». Оно медленно падает на мой мозг, благоухающее целым букетом красочных и приятных образов, оставляющих сладкое послевкусие на губах, и, с тихим «ПОК», лопается, растекаясь внутри головы густым ароматным сиропом удовольствия. Ма-а-акс-с-си-и-ис-с-с…. Словно тихое шуршание нежнейших шёлковых простыней на огромном ложе роскошных спальных апартаментов. Словно глоток лёгкого игристого вина в золотом полумраке полупустого зала ресторана. Словно негромкий свист двигателей новенького спортивного «суперфлая», стремительной тенью скользящего над, манящими всеми цветами радуги, шпилями и башнями ночного эксаполиса…. Максис. Я помню Максис!
О да, Ховард, я помню! Помню эту ослепительную планету-город, купающуюся в роскоши и бережно опекающую своих любимых чад. Помню, как жил в этом титаническом городе вечного процветания и триумфа власти! Помню, что был той немногочисленной частью Максиса, с которой так легко и естественно ассоциируются слова «элитарная», «богатейшая», «роскошная».
Я был из тех, о ком принято говорить «хозяин жизни». У меня было всё, о чём только можно было мечтать. Любой каприз, любая прихоть обретала в моих руках вполне конкретную материальную форму. Нет-нет, здесь какая-то ошибка.… Всё это было не моим. Не моим? Тогда чьим же? Ах да! Отец. Мой суровый и властный отец – один из замковых камней в фундаменте того анклава, который в Торговой лиге называли «Золотая сотня».
Сто миров, диктующих свою волю всему бескрайнему Доминиону. Сто миров, вобравшие в себя все мыслимые и не мыслимые богатства обитаемого космоса. Сто миров, во главе которых стояли такие люди, как мой отец: умные, злые и вечно голодные до власти. Люди с железной волей и возможностями полубогов. Он, мой отец, оставил после себя всё то, что принадлежало теперь мне. Принадлежало по праву родства. Я помню тебя, отец! Я помню, за что боялся и ненавидел тебя! По праву крови я стал тем, кого тайно и явно презирали; тем, на кого так страстно хотели быть похожими; тем, кого притворно и искренне любили.
Любили…. Далила!!! Милая Далила! Объект моего обожания, моя нежность, моя страсть, моя сердечная тоска. Моя женщина! Я вспомнил тебя, любимая! Твой ангельский голос.… О, я помню, как прекрасен был твой голос, моя Далила, когда ты пела ту самую арию из «Юдифи и Олоферна». Ту арию, которая свела нас вместе, связала неразрывными узами любви.
Да, моя Далила пела в опере, она блистала на лучших сценах Максиса, Альтаира и Джамерии. Впервые услышав это чарующее пение, я понял, что погиб! Я осознал, что никогда не любил и не полюблю никого, кроме неё. Ни разница в возрасте, ни прохладное, а иногда и презрительное, отношение объекта обожания не могли меня остановить. Я был настойчив и я победил! Я помню, Далила. Моя Далила.… Но почему твоё имя отдаётся в моей душе такой горечью, почему боль и обида заставляют сердце пропускать удары? Что произошло? Что случилось с моей женщиной, с моей любимой? Что случилось с нами?
Новая подсказка маленьким обрывком цвета, ярким лоскутком настойчиво маячит перед моими незрячими глазами. Этот цвет вызывает двоякие ощущения. Он одновременно и благороден, и вульгарен; он и блистает чистотой, и тускло отсвечивает скверной; он и притягивает к себе богатством, и отталкивает от себя опасностью….
Желтый! Стоило только этому слову сформироваться в моём сознании, как оно вдруг запело на звонкой тревожной ноте, ввинтилось в мозг острым золотым метизом, пробивая и проламывая закостеневшую корку амнезии, до этого момента весьма неохотно являющую на свет то, что было скрыто под ней. Панцирь забытья в одно мгновение лопнул с оглушительным, сдавливающим виски, треском и осыпался куда-то вниз, к самому основанию черепа. Воспоминания вспыхнули во мне, изгоняя прочь матовую завесу Тьмы.
-Я вспомнил! Я всё вспомнил!!! – хотел воскликнуть я, но радостный крик захлебнулся в рёве ужаса и отчаянья. – О-о-о, не-е-ет! Нет-нет-нет-не-е-ет!!! Зачем?!? За что?!? Горе мне! Как же больно, как же мне больно, милостивая Тьма! За что ты так со мной? За что? Я вспомнил всё, но, космос свидетель, как же я хочу сейчас вновь заползти под спасительный панцирь незнания! Как же я хочу забыть и никогда не вспоминать! Никогда…
«Желтый талисман»… Так называлась яхта, подаренная мне отцом на совершеннолетие. Я очень полюбил этот корабль. Большой и респектабельный, со всеми ультрамодными техническими решениями на борту и возможностью совершать гиперпространственные прыжки. Я самолично подбирал для него команду, заказывал новый интерьер в модном столичном ателье, регулярно наведывался на борт с инспекциями и, даже, подолгу жил на «Талисмане», отдыхая в тишине его кают от бурных загулов и назойливых компаний прихлебателей, почему-то называющих себя моими друзьями. Мне нравилось, расположившись у огромного панорамного иллюминатора, любоваться красотой эксаполиса, медленно проплывая над ним на высоте коммерческих орбит.
Однако, моей несравненной Далиле «Талисман» не нравился. «Крайне неудачное название!», - любила приговаривать она и смеялась над моим увлечением «отцовской игрушкой», упрекая за излишнюю, граничащую, по её мнению, с откровенной безвкусицей роскошь, которую я устроил на своей любимице. Никогда и ни под каким предлогом она не соглашалась не то что прокатиться на «Желтом талисмане», но и просто подняться на его борт. Теперь-то я понимаю, что моя любимая, будучи натурой тонкой и крайне чувствительной, просто видела тень той беды, которую сулила ей встреча с этой проклятой яхтой.
Тогда меня это нисколько не обижало. Даже наоборот! Я был настолько опьянён и ослеплён своей любовью, что не видел или отказывался видеть какие-либо тревожные знаки и намёки проведения. Признаться честно, такая показательная неприязнь моей избранницы к нарочитому богатству, в тайне, даже радовала меня, представляя Далилу, как скромную, умную и гордую женщину. Всё, что она говорила или делала, виделось мне абсолютно верным и единственно правильным. Я воздвиг её на пьедестал совершенства, сотворив себе кумира и беззаветно полюбив этот рафинированный образ.
О, как же это злило отца! Он, признаться, терпеть не мог Далилу и, с самого момента нашего с ней знакомства, отзывался о моей возлюбленной не иначе, как о «бесстыжей матюрке» и «поношенной кабацкой певичке», дурящей голову молодому балбесу и зарящейся на состояние его семьи. На все мои увещевания о нашей любви и бессильные истерики со смешными угрозами, отец отвечал крайне резко и грубо, называя меня «безмозглым Эдипом», «презренным геронтофилом» или «блаженным дурачком». Он даже грозился отослать меня с Максиса, засунув в контору своей на какой-то, забытой цивилизацией, шахтёрской планете, населённой полудикими потомками славов.
Теперь я понимаю, что такое отношение отца к моему любовному увлечению сыграло далеко не второстепенную роль в том, как развивались дальнейшие события. И к тому кошмару, коим они завершились.
Всё началось с того, что я отчаялся доказать отцу свою взрослость и самодостаточность. Поступки и слова мои воспринимались родителем исключительно как капризные выходки великовозрастного балбеса, определившего смыслом своего существования эпатаж и безрассудство, основанными только лишь на финансовом и репутационном фундаменте семьи и не подкрепленными более никакими личностными качествами.
— Самодостаточность? – презрительно кривил тонкую линию рта глава дома Левстрём. – О какой самодостаточности ты смеешь говорить, Ховард? Ты – не заработавший своим собственным трудом ни одного коина! Ни одного! Да ты и банку бобов голодающему продать не сможешь! Самый распоследний из портовых наркодилеров, толкающий третьесортную тихионскую дурь дешёвым хламидиозным шлюхам и пьяным матросам, видится мне более самодостаточным, чем общество подобных тебе, Ховард. Ваше поколение, словно ржавчина, покрывает стальной монолит почтенных семей Максиса, паразитируя на нём, подтачивая его основание и превращая в никчёмную труху всё то, что было с таким трудом воздвигнуто до вас! До вас и для вас, заметь! Вся твоя самодостаточность заканчивается выбором цвета рубашки на вечер. За которую, впрочем, ты заплатишь из моего же кармана. Какая ирония, не правда ли, сын? Самодостаточность.… Жениться на перезрелой лицедейке, запятнав наш славный негоциантский род связью с проходимкой из плебса? Это ты считаешь разумным поступком взрослого мужчины? Такова в твоём понимании самодостаточность? Дешёвая рефлексия и истеричный протест инфантильного размазни! Вот и вся твоя самодостаточность. Довольно! Диспут окончен! Поди с глаз моих, Ховард! Утомил! Отправляйся обратно в свой беззаботный мир радужных иллюзий и не донимай меня более этой пустой болтовнёй!
Ни в искренность, ни в серьёзность наших с Далилой отношений этот железный чурбан не верил ни на коин. На любые мои, даже самые робкие, возражения и искренние уверения он отвечал неизменной нудной лекцией о важности и ценности института брака, как основы здорового общества в целом и гарантированного процветания нашей семьи в частности. Пожалуй, проще было бы рыбе доказать, что вода сухая, чем убедить мистера Левстрёма в том, что его старший сын уже вырос и готов принимать самостоятельные решения.
Но он не учёл одного. При прочих равных, в моих венах текла кровь Левстрёмов. Его кровь! Уж что-что, а пасовать перед трудностями и опускать руки в угоду обстоятельствам не входило в длинный перечень достоинств и недостатков нашей семейки.
Я вознамерился, во что бы то ни стало, жениться на Далиле! Тот факт, что отец, скорее всего, немедленно вышвырнет меня из дома и лишит наследства, виделся мне скорее благим знаком. Я полагал, что так Далила, наконец-то, сможет любить меня открыто, не стесняясь более моего социального положения и не опасаясь кривотолков в обывательском обществе Максиса.
Окончательно утвердившись в своём решении, я начал действовать. Опасаясь сопротивления со стороны главы семейства, посредством своих многочисленных помощников и соглядатаев, незримо, но плотно опекающего мою персону, я решил совершить задуманное в строжайшем секрете и на максимально возможном удалении от столицы.
С помощью одного, не самого законопослушного, но крайне пронырливого, стряпчего Якоба Лейба, давно и крепко присосавшегося к нашей компании великосветских повес, я разузнал, что на Ригеле, славившемся на весь Доминион своими игровыми домами и весьма толерантным законодательством, существуют некие хитрые конторы, которые готовы юридически зафиксировать какой угодно гражданский акт, с привязкой к нормативно-правовой базе любой из планет Лиги. С выдачей полного пакета вполне настоящих документов. Это было как раз то, что мне нужно!
План перемещения меня и моей будущей супруги на Ригель оказался до смешного простым и незамысловатым. Ни у кого в семье не вызвал бы никаких подозрений тот факт, что беспутный Ховард решил промотать какую-то часть папенькиных денег на скачках раптов или за игровым столом казино. Ну и что, что на Ригеле? Подумаешь! Меня порой и не в такие дали заносило. Так что здесь я никаких сложностей не ожидал. А вот уговорить лететь на Ригель Далилу оказалось намного сложнее.
Основная и почти непреодолимая трудность заключалась в том, что, всякий раз, когда приходило время планировать очередное небольшое путешествие «тет-а-тет» или тур по курортам ста миров, приуроченные обычно к годовщине нашей первой встречи, моя женщина настаивала на покупке круиза в любой, пускай и самой дорогой туристической фирме Максиса, категорически отвергая все мои мольбы и уговоры лететь на «Желтом талисмане». Она не сдалась ни разу, готовая жертвовать даже покоем и интимностью путешествия, смириться и принять неизбежные, в таких случаях, встречи с навязчивыми поклонниками и не менее навязчивыми папарацци, жадными до сплетен и скандалов.
Каких же неимоверных трудов и сил стоило мне согласие Далилы! Доходило даже до самых откровенных намёков и весьма некрасивых сцен с моей стороны. Надо ли упоминать о том, что я скрыл от возлюбленной истинную цель предстоящего полёта, опасаясь того, что она откажется принимать участие в этой бесчестной авантюре? Да, я скрыл! Ибо панически боялся даже самой мысли о том, что в порыве праведного гнева, любовь моя отвергнет меня, не желая связываться с преступником и лгуном! В мои намерения входило сделать Далиле предложение руки и сердца уже на Ригеле, поставив, тем самым её перед фактом незамедлительного заключения брака. О том, что Далила вполне могла отказать мне и на Ригеле, я старался не думать. Я вообще мало о чём задумывался тогда, всецело поглощенный своим гениальным, как мне виделось, планом.
Так или иначе, но неприступная твердыня моей Каллиопы сдалась на милость победителя, и одним, казавшимся мне самым прекрасным в жизни, утром милая Далила взошла по золочёному трапу и ступила на борт «Жёлтого талисмана».
У трапа нас встречали два человека, от которых всецело зависело то, насколько удачными и комфортным окажется предстоящее путешествие на Ригель. Я заостряю внимание на их персонах, ибо в дальнейшем оба этих господина сыграли ключевые роли в той трагедии, что разыгралась на злосчастном «Талисмане».