Эрих Фромм и формы грядущего в миражах свободы

Ты зашел дальше, чем я ожидала, — похвалила принца Джессика. — Это очень хорошо. Я обещаю: если ты сумеешь закончить весь курс обучения, то станешь человеком, способным распоряжаться собой. Все твои действия будут продиктованы только тем, что составляет твое собственное желание.

Ф. Герберт. Дети Дюны

Мысли социологов, психологов, философов и даже многих обывателей нашего времени наполнены тревогами по поводу развивающейся на глазах десоциализации человека. Социальные, человеческие отношения опредмечиваются — опосредуются внешними предметами. Общение лицом к лицу вытесняется в виртуальную среду.

Но что серьезнее, функции, которые ранее выполняли социальные практики, заменяются платформами: сватовство, выстраивание личных связей, завоевание доверия берут на себя приложения дейтинга, нетворкинга, разные системы рейтинга — в них все работает по четким правилам, все технологизировано (как правильно оформить фото для тиндера, как составить резюме, о чем писать в LinkedIn, чтобы тебя заметили, какими действиями раскручивать свой влог...). Идут стенания про то, что молодое поколение предпочитает строить отношения в безопасной предсказуемой среде компьютерных игр или социальных сетей и теряет способность вступать в рискованные и конфликтные социальные связи с людьми в реальном мире.

В этих условиях все больше вопросов вызывают те контуры, которые принимает будущее в наших образах. Сможет ли развитие систем искусственного интеллекта, продолжающаяся цифровизация и дальнейший технологический рост сделать человека более свободным — или поработят его? Не станет ли данная свобода лишь более интенсивной формой общественной атомизации, то есть распада социальной ткани нашего мира? Что мы так боимся увидеть или вожделеем разглядеть, вглядываясь в бездонные глубины нашего сверхчеловеческого будущего?

Не ищем никого, кроме людей. Не нужно нам других миров. Нам нужно зеркало. Мы не знаем, что делать с иными мирами. Достаточно одного этого, и он-то нас уже угнетает.

С. Лем. Солярис.

Антиутопии и утопии

Техноутопии неразрывно сплетаются с технологическими антиутопиями; анализируя антиутопии, мы можем инвертировать и увидеть утопии.

Например, типовой сценарий апокалипсиса состоит в том, что человечество порабощено сверхчеловеческим интеллектом. Превосходя все интеллектуальные способности людей, этот интеллект подчиняет их себе и либо уничтожает, либо превращает в своих рабов или домашних животных, то есть берет их под полный контроль. Утопический сценарий, который является негативным продолжением этого образа — это всеведущий кибернетический госплан, который берет на себя заботу обо всех потребностях людей: планирует производство, выдает им работу по способностям, обеспечивает их нужды по потребностям.

Другой вариант армагеддона — это автоматизация всех трудовых и когнитивных функций человека, то есть доведенное до предела "общество потребления", которое мы могли наблюдать в ВАЛЛ-И. Ситуация, когда ИИ поддерживает людей в состоянии постоянного наслаждения, что приводит к деградации человека и его способностей. Каждый человек, заключенный в пузырь личного удовольствия, оказывается отрезан от других и в то же время попадает в полную зависимость от централизованного управляющего. Этот сценарий в свою очередь смыкается с утопией, при которой каждый человек становится владельцем собственной виртуальной вселенной, неотличимой от реальности, в которой он становится творцом с безграничными возможностями для такого изолированного развития — что-то вроде "Звездной тени" Лукьяненко.

Наконец, есть и третий вариант — киберпанк, который доводит все негативные тенденции в обществе до крайности без существенного изменения структуры его общественных отношений, что выливается в high tech, low life. Про его обратную (утопическую) сторону мы поговорим отдельно.

Капиталистическая сторона вопроса

Наверное, тут надо сделать ремарку про то, что весь "технологический апокалипсис" остается лишь новомодной фетишизированной формой старой проблемы отчуждения. В новых декорациях оформлены те же подсознательные страхи, которые впервые вынес на свет общественного сознания Маркс. Он показал, как товарное капиталистическое производство порождает новую степень отчуждения человека от его родовой сущности — потерю контроля над производством собственной жизни, то есть своего бытия.

«Родовая сущность человека — как природа, так и его духовное родовое достояние — превращается в чуждую ему сущность, в средство для поддержания его индивидуального существования. Отчужденный труд отчуждает от человека его собственное тело, как и природу вне его, как и его духовную сущность, его человеческую сущность.

Непосредственным следствием того, что человек отчужден от продукта своего труда, от своей жизнедеятельности, от своей родовой сущности, является отчуждение человека от человека. Когда человек противостоит самому себе, то ему противостоит другой человек. То, что можно сказать об отношении человека к своему труду, к продукту своего труда и к самому себе, то же можно сказать и об отношении человека к другому человеку, а также к труду и к предмету труда другого человека.»

К. Маркс. Экономическо-философские рукописи 1844 года

Человек в процессе разделения труда становится поставщиком рабочей силы. Он не трудится, а работает, производя то, что ему самому не нужно. То, что ему нужно — он получает от общества в готовом виде. Он больше не контролирует цель общественного труда, процесс этого труда, результат труда и собственное воспроизводство: он вынужден полагаться на безликие и неохватные рыночные силы, принуждающие его зачастую действовать против его же собственного благополучия. Ведь вместе с производством прибавочной стоимости, вместе с созданием того самого капитала, который его эксплуатирует, он еще и повышает производительность труда, чем снижает стоимость товаров потребления и собственной рабочей силы. Сотворяя системы небывалой сложности, он сам все больше специализируется, все больше теряет собственную сложность и внутреннее богатство, становится более односторонним и бедным.

«Рабочий становится тем беднее, чем больше богатства он производит, чем больше растут мощь и размеры его продукции. Рабочий становится тем более дешевым товаром, чем больше товаров он создает. В прямом соответствии с ростом стоимости мира вещей растет обесценение человеческого мира.»

Карл Маркс, "Экономическо-философские рукописи", 1844

Зависимость от внешних могущественных сил, от общественной системы разделения труда, воплощается в страхах перед порабощением "машиной", в опасности раствориться в ней в роли ее придатка. Процесс опредмечивания собственных способностей в орудиях, в средствах производства, приводящий к самозамещению и вытеснению работника, порождает его тревогу по поводу собственной востребованности — Карел Чапек пишет свой R.U.R., обогащая культурное поле понятием робота.

Но куда важнее, какой эффект оказывает развитие товарного производства на социальные отношения людей. Маркс пишет, что отчужденные отношения в труде противостоят человеку: теряя свободу в том, что, для кого, как и вместе с кем человек производит, он ищет их возмещения вне работы, в досуге и в личной жизни. Принуждение, подчинение отчуждение в истинно социальных отношениях — отношения труда — вытесняет свободу за их пределы. Человек не свободен, когда трудится, не свободен в социуме — и потому он ищет свободу в изоляции от него, в уединении, "у себя дома".

Как пишет Смирнов в своем посте:

В процессе своей общественной деятельности, вступая в контакты с другими людьми, что происходит в первую очередь в рамках общественного производства, человек производит и формы этих контактов, т.е. производит общественные отношения. В свою очередь, поскольку по своей сути человек есть совокупность его общественных отношений, человек, благодаря своей производственной / общественной деятельности, производит самого себя. Вот тут и появляется проблема. В системе, в которой господствует непосредственный труд, и особенно когда он фактически достигает абстрактной формы, сфера общественного производства, т.е. место, где человек проводит свое рабочее время, становится у людей местом несвободы. Т.е. когда труд является лишь расходованием нервной и мускульной энергий без всякого внутреннего смысла – человек идет на работу вынуждено, что бы обеспечить себе возможность существования и свободного времени. Одновременно, наоборот, когда человек полностью или частично вне общества – он свободен.

Таким образом, в том месте (на работе) и в то время (в рабочее время), когда человек в первую очередь выступает как человек в полном смысле слове, как общественный человек, как производящий общественные отношения и самого себя – он не свободен. Следовательно, он несвободно производит общественные отношения и несвободно производит самого себя. Вот это и есть отчуждение человека от общества, и оно воспроизводит превращенные формы социальной организации, которые порабощают самого человека. И наоборот, когда человек выступает в своей частичной «ипостаси», когда он полностью или частично вне общества – только тут он свободен, т.е. свободно осуществляет свои желания и удовлетворяет потребности. Но эти потребности есть именно потребности частичного (частного) человека. Словами Маркса, «В результате, получается такое положение, что человек (рабочий) чувствует себя свободно действующим только при выполнении своих животных функций — при еде, питье, в половом акте, в лучшем случае еще расположась у себя в жилище, украшая себя и т.д., — а в своих человеческих функциях он чувствует себя только лишь животным. То, что присуще животному, становится уделом человека, а человеческое превращается в то, что присуще животному».

Но эта ситуация вовсе не нормальна, и не естественна, как полагают те, кто считает, что человек, получая свободное время и изобилие тут же должен бухнуться на диван или отправится на шопинг. Быть вне общества – бедственное положение и именно в этом состоянии человек оказался свободен, и наоборот естественное состояние человека в обществе обернулось его несвободой. Естественно человек бежит от несвободы, т.е. получается, что он бежит от своей общественной, в полной мере человеческой, цельной жизни, в жизнь частную (или иными словами частичную, ограниченную, кастрированную, животную).

Здесь мы видим и корни буржуазного мещанства, аполитичности, и даже бегство от социума, принимающее патологические формы Hikikomori в Японии, «танпин» и «байлань» в Китае, а может и новомодные квадроберские веяния...

Бегство от свободы

Неожиданно узнаваемыми оказались для меня те социально-психологические формы, которые приобретает этот процесс, когда я решил почитать работы Фромма. В ключевой книге по этому вопросу, "Бегство от свободы", он много внимания уделяет тому, как в начале 20 века капитализм развивает наступление на мелкобуржуазные слои Германии. В условиях угрозы пролетаризации с одной стороны и концентрации монополистического капитала с другой, эти люди, привыкшие к более-менее самостоятельному воспроизводству своего благосостояния в рыночных условиях, оказываются выброшены в пучину стихии безудержной конкуренции, гиперинфляции и лишены последних моральных опор в виде национальной гордости.

Необходимость спасения от свалившейся на них моральной ответственности за собственную экономическую жизнь, которую они более не в состоянии контролировать, приводит к развитию невроза, ложной адаптации. В этих условиях они становятся особенно восприимчивы к фашистским учениям как обновленной реинкарнации протестантской этики, выполнявшей ту же культурную роль для буржуа и мещанства на этапе становления капиталистических отношений.

Что общего может быть между фашизмом и учениями Лютера и Кальвина (а также техноутопическими или техноапокалиптическими фантазиями современности, как мы увидим позже)? Их культурно-социальная функция: они обеспечивают человеку систему моральных ценностей, позволяющих снять с себя ответственность, субъектность, то есть осуществить бегство от свободы, которая оказывается слишком тяжелым бременем в условиях собственного бессилия перед течениями и бурями рыночной стихии.

Фромм выделяет три формы бегства от свободы, перетекающие одна в другую: мазохизм, садизм и отстранение.

Мазохистическая форма бегства требует от человека отказаться от контроля, то есть довести самоуничижение себя как субъекта до полного исчезновения — это позволяет привести свою ответственность в соответствие со своим бессилием.

Мазохист избавлен от принятия решений. Независимо от того, является ли его хозяином какая-то внешняя власть или он интериоризовал себе хозяина - в виде совести или морального долга, - он избавлен от окончательной ответственности за свою судьбу, а тем самым и от сомнений, какое решение принять. Он избавлен и от сомнений относительно смысла своей жизни, относительно того, кто "он". Ответы на эти вопросы уже даны его связью с той силой, к которой он себя причислил; смысл его жизни, его индивидуальная сущность определены тем великим целым, в котором растворено его "я"."

Эрих Фромм. Бегство от свободы

Протестанская этика воплощает это в идее предназначения и божьей воли — мы не в силах изменить решение божественного суда, ибо оно уже принято при нашем рождении; нам надо отказаться от нашей гордыни и полностью следовать воле Бога, смиренно играя отведенную нам роль.

Фашистское учение аналогично требует отказа от собственных амбиций и служения общественному — благу нации, способности жертвовать без ожидания вознаграждения, готовности беспрекословно следовать воле фюрера.

Гитлер ясно выражает эту мысль в своем определении идеализма: "Только идеализм приводит людей к добровольному признанию прерогатив принуждающей силы и тем самым превращает их в пылинки мирового порядка, образующего и формирующего вселенную" .

Подобным же образом Геббельс определяет то, что он называет социализмом. "Быть социалистом, - говорит он, - это значит подчинить свое "я" общему "ты"; социализм - это принесение личного в жертву общему".

Самоотречение индивида - сведение его к пылинке; атому - влечет за собой, согласно Гитлеру, отказ от всякого права на личное мнение, личные интересы, личное счастье. Такой отказ составляет сущность политической организации, в которой "индивид отказывается представлять свое личное мнение и свои интересы...". Гитлер превозносит "самоотверженность" поучает, что в "погоне за собственным счастьем люди все больше опускаются с небес в преисподнюю" . Цель воспитания - научить индивида не утверждать свое "я". Уже школьник должен научиться "молчать не только тогда, когда его бранят за дело; он должен научиться также молча переносить несправедливость, если это необходимо".

Эрих Фромм. Бегство от свободы

Садистическая форма позволяет бежать от чувство бессилия через приобретение контроля над другими, через подавление их воли. Она на самом деле является не отрицанием, а продолжением мазохистической формы:

"Уничтожение собственного "я" и попытка за счет этого преодолеть невыносимое чувство бессилия - это только одна сторона мазохистских наклонностей. Другая - это попытка превратиться в часть большего и сильнейшего целого, попытка раствориться во внешней силе и стать ее частицей. Этой силой может быть другой человек, какой-либо общественный институт, бог, нация, совесть или моральная необходимость. Став частью силы, которую человек считает неколебимой, вечной и прекрасной, он становится причастным к ее мощи и славе. Индивид целиком отрекается от себя, отказывается от силы и гордости своего "я", от собственной свободы, но при этом обретает новую уверенность и новую гордость в своей причастности к той силе, к которой теперь может себя причислить.

Эрих Фромм. Бегство от свободы

Человек жаждет опосредованно обрести сверхконтроль, приобщившись к той силе, которая его подчиняет, и заимствовав ее в собственных интересах. Если с фашизмом стремление к обретению абсолютной власти над другими несомненно, то интереснее проследить его источники в лютеранстве:

Благоговение Лютера перед властью, его любовь к ней проявляются и в его политических убеждениях. Он боролся против власти церкви, был преисполнен негодования против новой финансовой олигархии, часть которой составляла верхушка церковной иерархии, он даже поддерживал, до некоторого момента, революционные тенденции крестьянства, но при этом самым решительным образом требовал подчинения светской власти, то есть князьям. "Даже если власть имущие злы и безбожны, все же власть и сила ее есть благо, и они от бога... Так что везде, где есть власть и где она процветает, она потому есть и остается, что установлена от бога".

Или в другом месте: "Бог предпочтет стерпеть любое правление, как бы ни было оно дурно, нежели позволит черни бунтовать, сколько бы ни было у нее справедливых причин... Князь должен оставаться князем, каким бы он ни был тираном. Как бы то ни было, он может обезглавить лишь немногих, ибо должен иметь подданных, чтобы быть правителем".

Другой аспект его привязанности к власти и благоговения перед ней проявляется в его ненависти и презрении к угнетенным массам, к "черни", особенно когда она выходит за определенные границы в своих революционных устремлениях. В одной из его диатриб есть знаменитые слова: "И потому каждый, кто может, пусть рубит, колет и режет [их], тайно или открыто, помня, что нет ничего столь ядовитого, пагубного и дьявольского, как мятежник. Это все равно что убить бешеную собаку: если ты не убьешь ее, то она убьет тебя, а вместе с тобою и всю страну".

Эрих Фромм. Бегство от свободы

Передача ответственности высшей, внешней силе — это одновременно легитимизация ее абсолютной власти над другими людьми, а значит лазейка для собственного приобщения к этой власти.

"Но мазохистские наклонности можно обнаружить и у самого Гитлера. Высшие силы, перед которыми он склоняется, - это Бог, Судьба, Необходимость, История и Природа. В действительности все эти слова означают для него одно и то же: символ подавляющей силы. <...>

Миссия Германии указана "Творцом Вселенной". Небеса являются высшей категорией по отношению к людям, потому что людей, по счастью, можно дурачить, но "Небеса неподкупны". Сила, производящая на Гитлера, вероятно, даже большее впечатление, чем Бог, Провидение и Судьба, - это Природа. <...>

Здесь мы снова встречаемся с той же мыслью: Природа - это великая сила, которой мы должны подчиняться, а вот над' живыми существами должны господствовать."

Эрих Фромм. Бегство от свободы

Легко увидеть, как мазохистическая и садистическая формы бегства от свободы получают новое воплощение в виде техноутопий и катастроф. Поднимая руки перед растущий сложностью текущего мира, частичный, односторонний индивид, этот "профессиональный кретин", не может не застывать в ужасе перед мрачной картиной надвигающегося полного порабощения или уничтожения безликой машиной — новой маской, которую натягивает на себя машина капитализма. Он трепещет перед "цифровым концлагерем", перед Большим братом — новым воплощением старого садистического кошмара. Как интернализировать этот страх, обратить его?

Конечно, через образ такой машины, которая возьмет на себя заботу о нем. Она все спланирует, организует, укажет ему что делать и будет действовать в его собственных интересах, которые поймет лучше него. Она будет следовать не индивидуальным желаниям коррумпируемых индивидов, но аморфной воле всемогущего большинства. Но, главное, она будет блюсти справедливость и оберегать его от угроз со стороны других людей — то есть от того, что он на самом деле боится, от того социального межчеловеческого, которое капитализм из его естественной среды превратил в перманентный источник опасности и тревоги. Все эти функции возьмут всеохватные, но непредвзятые системы: социальные рейтинги, плановые органы, цифровые двойники, прямые или ликвидные электронные демократии... Технократизированная материнская любовь общества к человеку в извращенной форме:

В отношении отдельных понятий мы показали, что, например, для садистско-мазохистской личности любовь означает не взаимное утверждение и союз на основе равенства, а симбиотическую зависимость; самопожертвование означает не утверждение собственной психической и моральной сущности, а наивысшую степень подчинения личности чему-то высшему; различие между людьми означает не реализацию разных индивидуальностей на основе равенства, а разную власть; справедливость означает не безусловное требование реализации прирожденных и неотъемлемых прав индивида, а правило, что каждый получит по заслугам; мужество означает не высшее утверждение своей индивидуальности против внешней силы, а готовность подчиниться и переносить страдания.

Эрих Фромм. Бегство от свободы

"Я никогда не смотрела в ту сторону".

К садистической и мазохистической форме преодоления невроза от собственного бессилия Фромм добавляет еще одну — избегание, или отстранение.

Чувство индивидуального бессилия может быть преодолено посредством отстраненности от других людей, воспринимаемых как угроза. В известной мере отстраненность является частью нормального ритма во всех отношениях человека с миром, она необходима для сосредоточения, для умственной работы, для обработки материалов, мыслей, установок. Но в описанном здесь феномене отстраненность становится главной формой связи с другими людьми, так сказать, отрицающей связью. Ее эмоциональный эквивалент — чувство безразличия к другим, часто сопровождающееся компенсаторным чувством непомерного самомнения. Отстраненность и безразличие могут быть, но не обязательно бывают, осознанными; как правило, в нашей культуре они в большинстве случаев скрываются за поверхностным интересом и общительностью.

Эрих Фромм. Человек для себя.

Если Лютер критиковал потребность в посредничестве между богом и человеком, он тем самым создавал идеологические основания для разрушения его связи с церковью как институтом, а через него с другими людьми. Сегодня идея буржуазной "частной жизни", то есть свободы вдали от общества, доходит до самых крайних форм самоизоляции и самоустранения из жизни, до болезненной индивидуации.

В некотором роде технологической антиутопией, реализующей данную форму, можно считать картину, где люди полностью отстранены от управления и труда и потому деградидуют до овощного состояния. Это может быть и "счастливые" люди в "Отроках во вселенной", и довольные потребители в диснеевской "Аксиоме", и в определенной мере жители из "Идиократии".

А вот утопические картины предстают перед нами в их облагороженном представлении — образах, где каждый человек получает в распоряжение собственную виртуальную вселенную, полностью подчиненную его прихотям. Это абсолютный single player, в котором человек может удовлетворить все свои фантазии без вхождения в конфликт с кем бы ти ни было из других людей, без необходимости согласования с ними своих интересов, то есть без социального взаимодействия. Это полный, законченный образ абсолютизированного индивидуализма.

Итак, всевластный "цифровой социализм" является продолжением садо-мазохистической идеи о бегстве от ответственности за собственную ограниченность и вызванное ей бессилие через расстворение в социуме, полном подчинении некой высшей силе, кибернетическому над-человеческому молоху. "Виртуальный рай" — попытка защититься через развитие буржуазного индивидуализма и полного отделения от социума. Ни то, ни другое не является конструктивным образом, который воплощает возможность действительной свободы. Почему и что с этим делать?

New tech, old life

Для этого нам необходимо обратиться к еще одному образу технологической антиутопии: киберпанку. Устройство общества, где высокие технологии не освобождают человека, но и не порабощают его, отражает скорее отказ от веры в социальный прогресс. Это убеждение, что человек может обеспечить себя имплантами или компьютерами, может экспериментировать с трансгуманизмом и биологией, но его социальные институты и отношения со всеми их пороками останутся неизменными. Фромм упоминает аналогичные психологические механизмы защиты в своей книге:

"Точно так же Гитлер и та часть населения Германии, которая обладает аналогичной структурой личности, совершенно фанатично убеждены, что каждый утверждающий, что человечество может упразднить войны,- это либо безнадежный глупец, либо наглый лжец. Вследствие их социального характера жизнь без страданий и бедствий для них так же немыслима, как свобода и равенство."

Эрих Фромм. Бегство от свободы.

В киберпанке технологии делают неравенство еще более глубоким, власть — более безнаказанной, сопротивление — более радикальным и жестоким, то есть только подчеркивают и выделяют пороки нашего общества. В этом обществе человек, вроде как не лишенный своей индивидуальной свободы, в то же время остается полностью бессилен перед задачами социальной трансформации и еще более подвержен прихотям стихии. Это мир доведенного до крайности и опредмеченного в гаджетах и технологиях невроза капитализма.

Ни слияние с социумом, ни изоляция от социума, ни перманетная консервация социума не являются избавлением от собственного бессилия и отчуждения человека, которые мешают ему обрести настоящую свободу. Человек — социальное существо, социальная форма бытия материи, и этим он отличается от животного мира. Полное слияние означает бегство от участия в производстве своих социальных отношений и попытка потреблять их в готовом виде; изоляция — бегство от самих этих отношений и соответственно распад социума, а консервация — бегство от своей субъектности в их производстве и смирение с отчужденным существованием. Каким должно быть конструктивное решение свободы и есть ли оно вообще?

Плодотворность, субъектность, отчуждение

Фромм определяет свободу как "плодотворность", или как мы сегодня сказали бы — субъектность.

Плодотворность — это человеческая способность использовать свои силы и реализовать заложенные в человеке возможности. Если мы говорим, что он должен использовать свои силы, мы подразумеваем, что он должен быть свободен и независим от кого-то, кто контролирует его силы. Мы подразумеваем, следовательно, что он руководствуется разумом, поскольку можно использовать свои силы, только если знаешь, каковы они, как и для чего их использовать. Плодотворность означает, что человек воспринимает себя как воплощение своих сил и как „творца“; что он ощущает себя единым со своими силами и в то же время что они не скрыты и не отчуждены от него.

Эрих Фромм. Человек для себя.

По Фромму плодотворность означает, что человек выступает причиной своих действий. Это — определенная форма индивидуализма, и без такой формы невозможна никакая полноценная социальность или демократичность. Но в отличие от патологии самоустранения, в которой человек оказывается негативно определен социумом, то есть строит себя через его отрицание или избегание, по Фромму истинная плодотворность возможна, только если сам социум перестает быть для человека внешней и враждебной силой.

Это понимание полностью тождественно марксову пониманию коммунизма как движения по преодолению отчуждения, которое представляет собой «консолидирование нашего собственного продукта в какую-то вещную силу, господствующую над нами, вышедшую из-под нашего контроля, идущую вразрез с нашими ожиданиями и сводящую на нет наши расчеты».

Действительно, если киберпанк "замораживает" стихийное противостояние социальных процессов отдельному человеку, но при этом на этом фоне "отпускает" технологическое развитие, которое усугубляет его негативные черты, то утопическим вариантом киберпанка должна стать ровно обратная ситуация: это общество, в котором технологическое развитие не остановлено или отменено, но в котором оно способствует не развитию отчуждения, а его снятию!

Чтобы понять, как связаны между собой технологии и социальное отчуждение, необходимо перебросить между ними мостик через экономику — его базис: производственные отношения в обществе. Технологии — это всего лишь часть производительных сил, их отдельный аспект; а производственные отношения представляют социальную форму производительных сил, и потому имеют с ними неразрывную связь. Маркс в своих работах неоднократно указывает на разделение труда как на первоисточник отчуждения:

И наконец, разделение труда дает нам сразу же первый пример того, что пока люди находятся в стихийно сложившемся обществе, пока, следовательно, существует разрыв между частным и общим интересом, пока, следовательно, разделение деятельности совершается не добровольно, а стихийно, – собственное деяние человека становится для него чуждой, противостоящей ему силой, которая угнетает его, вместо того чтобы он господствовал над ней. Дело в том, что как только начинается разделение труда, у каждого появляется какой-нибудь определенный, исключительный круг деятельности, который ему навязывается и из которого он не может выйти: он – охотник, рыбак или пастух, или же критический критик и должен оставаться таковым, если не хочет лишиться средств к жизни, – тогда как в коммунистическом обществе, где никто не ограничен каким-нибудь исключительным кругом деятельности, а каждый может совершенствоваться в любой отрасли, общество регулирует все производство и именно поэтому создает для меня возможность делать сегодня одно, а завтра – другое, утром охотиться, после полудня ловить рыбу, вечером заниматься скотоводством, после ужина предаваться критике, – как моей душе угодно, – не делая меня, в силу этого, охотником, рыбаком, пастухом или критиком.

К. Маркс, Ф. Энгельс. Немецкая идеология.

Именно через преодоление разделения труда Маркс видит возможность для снятия отчуждения:

Превращение личных сил (отношений), благодаря разделению труда, в силы вещные не может быть уничтожено тем, что люди выкинут из головы общее представление о нем, а только тем, что индивиды снова подчинят себе эти вещные силы и уничтожат разделение труда.

К. Маркс, Ф. Энгельс. Немецкая идеология.

Никакие идеи или фантазии, никакая моральная, идеологическая или правовая надстройка не в состоянии помочь преодолеть это отчуждение сами по себе:

Впрочем, совершенно безразлично, что предпримет само по себе сознание; из всей этой дряни мы получаем лишь один вывод, а именно, что три указанных момента – производительная сила, общественное состояние и сознание – могут и должны вступить в противоречие друг с другом, ибо разделение труда делает возможным – более того: действительным, – что духовная и материальная деятельность, наслаждение и труд, производство и потребление выпадают на долю различных индивидов; добиться того, чтобы они не вступали друг с другом в противоречие, возможно только путем уничтожения разделения труда.

К. Маркс, Ф. Энгельс. Немецкая идеология.

Чтобы преодолеть разделение труда, надо добиться определенного уровня развития производительных сил. И технологии представляют собой один из компонентов этого развития. Я уже много раз писал, что промышленная революция сводит разделения труда к использованию специализированной рабочей силы — когнитивных навыков и способностей отдельного работника, так как его физическая сила может быть опредмечена в машинах, питаемых внешними источниками энергии.

Нейросети и искусственный интеллект представляют собой следующую стадию развития средств производства, опредмечивающих способности человека во внешних органах — орудиях. Только в этот раз они опредмечивают не физические, а прежде всего когнитивные способности человека. Знания, опыт, навыки становятся доступны в форме отчужденных от человека предметов, которыми может пользоваться для труда любой субъект.

Именно это открывает возможность, а значит и производственную необходимость для преодоления потребности в профессиональной специализации и вместе с ней — разделения труда вообще.

Только теперь, при опредмечивании когнитивных навыков и умений, мы подобрались к тому, чтобы человек перестал быть инструментом. Это впервые открывает ему возможность вернуть собственное воспроизводство под свой контроль. А значит — освободить его от экономического подчинения племени, роду, общине, феодалу, нации, государству... И построить общество, подчиненное индивидам и их свободной кооперации. Свободной - потому что не определяющей их способность к экономическому воспроизводству.

Как только труд в его непосредственной форме перестал быть великим источником богатства, рабочее время перестает и должно перестать быть мерой богатства, и поэтому меновая стоимость перестает быть мерой потребительной стоимости.

Прибавочный труд рабочих масс перестал быть условием для развития всеобщего богатства, точно так же как не-труд немногих перестал быть условием для развития всеобщих сил человеческой головы. Тем самым рушится производство, основанное на меновой стоимости, и с самого непосредственного процесса материального производства совлекается форма скудости и антагонистичности. Происходит свободное развитие индивидуальностей, и поэтому имеет место не сокращение необходимого рабочего времени ради полагания прибавочного труда, а вообще сведение необходимого труда общества к минимуму, чему в этих условиях соответствует художественное, научное и т. п. развитие индивидов благодаря высвободившемуся для всех времени и созданным для этого средствам."

К. Маркс. Рукописи 1857-1859 гг.

В "поглощающей" утопии или антиутопии человек становится винтиком, воплощением частной функции общественного организма. В "исключающей" — его связь с общественным производством полностью разрывается, остается только потребление. В "киберпанковской" — он развивает свою специализацию не только когнитивными, но и трансгуманистическими средствами, модификацией своего тела, но не выходит за пределы разделения труда. Именно поэтому ни один из этих образов не способен представить общество, свободное от отчуждения, и потому по-настоящему свободное.

Возвращение блудной сущности

Каким образом мы можем рассчитывать на свободу рядом с океаном мировых социальных, экономических и технологических систем необозримой сложности, перед лицом сверхчеловеческого искусственного разума, в перипетиях отношений с другими свободными людьми? Как человек сможет справиться со сложностью того, что он создал, если его когнитивные способности ограничены?

Так же, как он справляется с любыми ограничениями в способностях - через усиление себя орудиями, своими внешними органами.

Природа не строит ни машин, ни локомотивов, ни железных дорог, ни электрического телеграфа, ни сельфакторов, и т. д. Все это — продукты человеческого труда, природный материал, превращенный в органы человеческой воли, властвующей над природой, или человеческой деятельности в природе. Все это — созданные человеческой рукой органы человеческого мозга, овеществленная сила знания.

К. Маркс. Рукописи 1857-1859 гг.

Человек, который не может удержать в голове формулу, записывает ее на доске. Человек расширяет свои способности через экзокортекс; теперь частью этого экзокортекса будет еще и нейросеть. Довольно скоро мы из кибернетической системы 'человек+смартфон' превратимся в систему 'человек + киберпомощники', то есть в командный интеллект. Нейросетевые помощники будут дополнять способности и знания человека во всех областях до уровня специалиста мирового класса — как сейчас рабочий вертит многотонными заготовками или ведет огромный сухогруз по океану, не ходя в качалку и не умея плавать.

Нам надо учиться вооружать человека этим инструментом для лучшего познания реальности, и на базе этого расширять его производственные возможности через доступность к прямому распоряжению равной долей производительных сил общества. Иначе говоря, человека не обязательно аугментировать физиологически (хотя и это тоже случится) — его надо аугментировать орудийно.

Через эту новообретенную универсальность человек преодолевает свою частичную ограниченность. Он возвращает себе сложность труда во всей его полноте: способность распоряжаться полным множеством всех производительных сил, то есть совокупными средствами производства всего общества — что и составляет тот самый определенный по Корякину "процесс углубления человека в его универсальную, родовую и индивидуальную социальную материальную сущность, движение к их тождеству".

И очень важно, чтобы этот интеллект не думал за человека (в интересах рекламодателя, корпорации, работодателя, партии, нации и т. п.), а помогал самому человеку лучше думать за самого себя. Поэтому важной частью этого познания будет самопознание, в том числе — умение распознавать манипуляции, вырабатывать навыки заботы о собственной когнитивной безопасности, лучше самого себя понимать и т. д. ИИ должен стать не заменителем понимания, который понимает все за человека и 'хочет' за него (нам уже хватит рынка в этой роли), он должен стать усилителем аппарата понимания самого человека.

Воистину воплотится максима Бене Гессерит:

Жизнь — это маска, посредством которой вселенная выражает самое себя. Мы допускаем, что все человечество и поддерживаемые им живые формы представляют собой естественную общность, и что судьба всей жизни является ставкой в решении судеб отдельно взятого человека. Таким образом, когда дело доходит до самопознания, до amor fati, мы перестаем играть в бога и обращаемся к обучению. В этом хаосе мы отыскиваем и отбираем индивидов и делаем их настолько свободными, насколько нам хватает сил.

Ф. Герберт. Дети Дюны.

Нам не нужен ни новый молох, ни всеведущий благой бог из машины. Не нужны ни стены тюремных изоляторов, ни убаюкивающие коконы виртуального сна. Не нужен ни всемирный Батлерианский джихад, ни самоизгнание в сектантские общинные автономные поселения.

Нам нужен освобожденный человек, который владеет собственной жизнью, собственным разумом, собственной волей и применяет их по собственному, никем не направляемому усмотрению. Человек, властный над собственным материальным воспроизводством, а значит — имеющий основания для власти над социальным, духовным и всеми остальными его видами.

Тогда нам не придется бояться ни других людей, ни распада социальной ткани общества из-за эгоистических форм индивидуализма — преодолев отчуждение, мы обратим работу самого двигателя социальной атомизации. Мы повернем историю обратно, к интеграции — но не на базе взаимозависимости или взаимопринуждения, а в качестве действительно свободной ассоциации свободных трудящихся.

Подводя итоги, я снова возвращаюсь к словам Фромма, которые с годами становятся только актуальнее и актуальнее:

Будущее демократии зависит от реализации индивидуализма, который был идеологической целью всего духовного развития Нового времени начиная с эпохи Возрождения. Культурный и политический кризис наших дней объясняется не тем, что индивидуализма стало слишком много, а тем, что наш так называемый индивидуализм превратился в пустую оболочку. Свобода может победить лишь в том случае, если демократия разовьется в общество, в котором индивид, его развитие и счастье станут целью и смыслом; в котором жизнь не будет нуждаться в каком бы то ни было оправдании, будь то успех или что угодно другое; в котором индивидом не будет манипулировать никакая внешняя сила, будь то государство или экономическая машина; и, наконец, в котором сознание и идеалы индивида будут не интериоризацией внешних требований, а станут действительно его собственными, будут выражать стремления, вырастающие из особенностей его собственного "я". Ни в одном из предыдущих периодов истории эти цели не были достижимы; они по необходимости оставались лишь идеологическими целями, поскольку не существовало материального базиса, необходимого для развития подлинного индивидуализма. Капитализм эту предпосылку создал. Проблема производства уже решена - по крайней мере в принципе; мы уже можем зримо представить себе будущее общество всеобщего изобилия, в котором борьба за экономические привилегии не будет вызываться экономической необходимостью. Проблема, с которой мы сталкиваемся сегодня, состоит в такой организации социальных и экономических сил, чтобы человек - член организованного общества стал хозяином этих сил, а не их рабом.

Эрих Фромм. Бегство от свободы.