Теория познания и её имена

Вопрос использования терминов иногда возникает перед глазами, сталкивая между собой в выборе два из них: эпистемологию и гносеологию. Можно не заниматься всерьёз археологией их происхождения, введения в обращение в академической среде и из-за существования двух разных слов не прикладывать усилия к размежеванию так же на семантическом уровне.

Мы знаем о доксе (мнении) и эпистеме (знании) из диалогов Платона и античной философии, ставивших вопросы о познании в контексте онтологической проблематики. Так было в те времена. Однако, рассуждая о них, мы смотрим с высоты XXI века, когда уже случился поворот к теории познания в XVII-XVIII веках, выделивший теорию познания в качестве отдельной философской дисциплины. Речь идёт о Декарте, Бэконе, Локке, французских мыслителях, занимавшихся формированием науки Нового времени, как языка, так аппарата с которым мы имеем дело сейчас, где математическое естествознание служит высшим типом знания, что впоследствии вылилось в убежденность в возможность исключительно научного познания и его заветную для нас достоверность.

Действительно, можно использовать два базиса для познания, вроде субъектоцентризма и научного познания как естествознания. Чаще это почти буквально самостоятельный ответ на вопросы Канта в "Критике чистого разума", один из которых звучит: Как возможна метафизика?

Некоторым свойственно переводить ἐπιστήμη как знание, некоторым - как научное знание. Здесь себя сразу выдает установка, формулирующая почти что ответ на третий вопрос Канта. В то время как реальная граница между γνῶσις и ἐπιστήμη пролегает скорее в присутствии слова "достоверное", характерном для последнего и укореняющем в дискурсе научного познания. Ведь глагол γιγνώσκω дает иную свободу в разъяснении собственной позиции, включая переводы "думаю, замечаю".

Альтернативы в немецком языке, захватившем поле академической философии в XVIII-XIX века, часто отражают собственные потребности философов, вводивших те или иные понятия (вроде Erkenntnistheorie, Wissenschaftslehre). Тут мы вспоминим Баумгартена с его использованием "гносеологии". Люди нормально жили несколько тысяч лет, но тут немец решил сделать эстетику отдельной дисциплиной, выделив ее как одну из ветвей гносеологии и интерпретировав в качестве чувственного познания. Под второй ветвью он предложил рассматривать логику, учение о рациональном познании.

Можно подступиться к XIX веку и отправиться в гости в господину Гегелю, преследуя развитие своей "оригинальной позиции в отношении марксизма и марксизма-ленинизма", с введением сущностей понятий, отношений субъекта и объекта. Это напоминает перипатетико-схоластический подход с любовью к Аристотелю, когда понятия прогоняются по всем категориям Философа, особенно через οὐσία. Такая тенденция сильно напоминает Вячеслава Стёпина, его учителя Георгия Щедровицкого, занимавшихся философией науки в советские годы.

В любом случае, переломный момент связан с укоренением веры в могущество науки, в попытке отмежевать, прежде всего, свою позицию от других мыслителей. Получается, есть еще один почти кантианский вопрос: кто Вы, зумер или бумер?