Заметки из военных скитаний (очерки из жизни деревни Велемичи в период власти Польши)
«Заметки из военных скитаний. Эпизоды жизни» Барбары Чапута опубликованы в Кракове в 2014 году под патронажем ректора Краковского технического университета.
Данная книга дает нам сведения о развитии образовательной системы и социальном устройстве села Велемичи в 1939 году.
Перевод с польского выполнен администратором.
Басенька из Мещеду, которую я так хорошо помню, потому что сразу в нее влюбился. Я счастлив, что вы живете и живете в Польше. Целую тебя, как очень старый дядя, который тебя любит - Юзеф Чапский. Это посвящение, написанное автором «На нечеловеческой земле», которое я получил в 1988 году.
Полесский эпизод
Папа, Ёзеф Чапски, посадил нас на поезд, что, я думаю, заняло много времени, но, честно говоря, я мало что помню об этой поездке. Я была очень взволнована всем этим. Все, что я знаю, это то, что поезд был очень переполнен.
Когда мы приехали в Давид-Городок, было уже темно. Багажа у нас было немного, только полезные вещи, потому что все остальное должен был отправить папа. Моя бедная мама с двумя сонными детьми все равно не смогла бы справиться с большими чемоданами.
Итак, мы вышли на платформе в Давид-Городке и были поражены, что это можно назвать платформой. Темно, пусто и немного жутковато, никаких признаков дяди, который должен был нас забрать. Мы стояли одни, как бедные сироты, не зная, чем себя занять, пока не вышел начальник станции, и только тогда оказалось, что мой дядя был там, но так как поезд сильно опоздал, он вернулся домой в Велемичи. Мама была в отчаянии, что теперь делать? К счастью, начальник станции хорошо знал моего дядю и позаботился о нас.
Сначала он повел нас на постоялый двор, где нам дали поесть Там было как-то уютнее, горели керосиновые лампы, каких я в жизни не видала, а трактирщик, еврей, тоже был знакомым моего дяди.
Через некоторое время оба наших «хранителя» кое-как устроили телегу с лошадью, погрузили нас в эту чудесную повозку и мы тронулись в путь. Мы ехали по ужасно ухабистой проселочной дороге. Дрожало нещадно, кругом было темно и с кучером полешуком нельзя было разговаривать, потому что мы его не понимали, так как он говорил по-белорусски. Эту ночную тишину нарушали только издалека доносящиеся звуки пасущегося скота и звон бубенцов нашей лошади.
Нам было страшно, я ужасно обнимала маму, и она, наверное, была в ужасе от всей этой ситуации. Проехав несколько километров или около того, мы наконец остановились перед школой в Велемичах, так что мы были дома.
Я сходила с ума весь день, не заботясь о том, испачкаюсь ли я, бегала, пока не запыхался и полностью не потеряла рассудок. Я промокла под дождем, была забрызгана лужами, словом, сделала все, что мне было категорически запрещено. Мне не нужно было красиво одеваться, чтобы выйти на улицу, и иногда, когда мама меня не видела, я бегала босиком, подражая местным детям, с которыми быстро подружилась.
Мы с мамой, Думницкой Галиной, ходили гулять на реку и в деревню. Мы с дядей были в гостях у его друзей. Это всегда было большим развлечением, потому что мы не только путешествовали на телеге, мой дядя разрешал мне сидеть на ящике, но мы также посещали соседние деревни и окрестности. Я была счастлива безмерно, и только мама была как-то грустна.
Взрослые постоянно слушали радио и без конца обсуждали. Наконец-то каникулы подходили к концу, и мы собирались ехать домой, но тут позвонил папа и предложил остаться ненадолго у тети и дяди. Он объяснил, что Бжеще находится очень близко к границе с Германией, и новости оттуда очень тревожны. Так и случилось – 1 сентября 1939 года началась война. Папа все-таки успел нам предложить остаться в Велемичах и сообщил, что он уже отправил две корзины с вещами, а сам постарается поскорее к нам присоединиться. Однако он должен дождаться, пока получит разрешение вышестоящего начальства на то, чтобы покинуть объект.
Мама была в слезах, а я, если честно, не очень понимала всю серьезность ситуации и просто хотела, чтобы папа был с нами. Из глубин страны приходили все более и более угрожающие вести, но в нашем глухом селе царил мир.
Учебный год начался, и я, конечно же, пополнила ряды первоклассников. Я представляла себе начало обучения совсем по-другому, но это оказалось тяжело. Мама постоянно плакала по углам, не зная, что с папой. Отправленные вещи не приходили, деньги были на исходе, а тетя все чаще давала понять, что им тесно и надо съезжать. На самом деле дядя и слышать об этом не хотел, но хозяйкой в этом доме была моя тетя, точнее ее мать, теща дяди.
Я вообще не очень любила свою тетю, тем более, что она смущала меня в классе перед всеми детьми. Сын дяди Богуся был на два года моложе и очень избалован, поэтому играть с ним было не очень-то возможно, за что меня все упрекали. Я предпочитала гоняться за деревенскими детьми. Я пропадала из дома на целые дни, возвращаясь только тогда, когда стемнеет, голодная и беспощадно грязная...
Дней через десять после начала войны появился наш бедный папа. Усталый, жестоко избитый, но целый и здоровый. Приветствиям не было конца. Рассказывал о том, как он пробирался к нам. Дело было не так просто, потому что поезда перестали ходить и тысячи людей бежали от войны и немцев на восток. На самом деле, он прошел почти всю дорогу. Только время от времени за большие деньги ему удавалось подъехать. Он спал где угодно, обычно в сараях. Конечно, эти несчастные странники старались держаться большей группой, ведь воровство, грабеж или даже убийство в такое время не составило труда.
Не успел папа немного отдохнуть, как мои родители поехали во Львов, надеясь, что смогут купить теплую одежду на зиму. Наши высланные сундуки бесследно исчезли. Однако осуществление замысла оказалось очень сложным, ведь никто ничего не хотел продавать в эти смутные времена. У меня был темно-синий школьный жакет (с синим кантом), сшитый из плотного материала, как минимум на четыре размера больше.
Мои родители сняли дом в деревне, только что построенный, еще не заселенный, и мы съехали от дяди и тети. Дом был построен из сосновых бревен, новенький и пахнущий деревом. Он состоял из зала и двух комнат. В одной мы спали, а в большой была огромная кухонная плита, стол и лавки, все из необработанного дерева. Также была камера, где хранилась еда. Ни о какой ванной не было и речи, а туалет заменили сараем (за сарай просто ходили). Дом был окружен призьбой, где по вечерам сидели люди и болтали с соседями. У неё было и другое применение, но об этом мы узнали намного позже.
Нам очень понравился наш новый участок, хоть он и был достаточно скромным. У нас не было буквально ничего, ни горшков, ни подстилки, ни денег на еду. Мои родители купили кое-какие припасы во Львове, тетя и дядя одолжили нам немного, и мы как-то обустроились. Еды, сколько мог, давал нам дядя, но как только весть о нашем отъезде разнеслась по деревне, выяснилось, что за люди полешуки.
Сначала подъехала телега священника, нагруженная до краев. Чего только не было: мешок муки, немного крупы, соли, копченого сала и многих других вкусностей. Каждое утро у дверей всегда стояла корзина печеной картошки, кувшин молока прямо от соседской коровы. Нам дали сыр, масло, яйца, хлеб, и даже моя мама получила трех куриц, которые несли яйца, что было очень весело. Вот так эти замечательные люди кормили нас до конца нашего пребывания в Велемичах.
По вечерам, после работы сидели на крыльце, приходили соседи и мужики расспрашивают папу о политике, о войне, вообще о мире. Женщины собирались вокруг моей матери и тоже интересовались миром. Время от времени по вечерам издалека доносилось красивое пение девушек, носивших воду далеко-далеко. Через некоторое время с другого конца села им ответили мальчики, и этот диалог песен продолжался до глубокой ночи. Это было так очаровательно, что я запомнила это на всю оставшуюся жизнь. Так и продолжалась эта идеалистическая жизнь, хотя постепенно всю Польшу охватила страшная война.
Конечно, эта идиллия длилась недолго. 18 сентября мои родители услышали по радио, что Советский Союз решил освободить белорусов. Отчаянию родителей не было предела. Оказалось, что мы отрезаны от дома и мы уже не в Польше, а в СССР. Значит, мы иностранцы!
Сразу же в селе появился представитель новой советской власти. Через несколько дней нам приказали собраться в школе, чтобы встретить вступающие войска Красной Армии. Так что мы терпеливо ждали с утра. Здесь собрались все поляки села, крестьяне побогаче, священник, студент Львовского политехникума, случайно гостивший у родителей на каникулах, и не менее половины села, особенно любопытные женщины. В какой-то момент послышался очень отдаленный гул. Он медленно приближался к нам, и, наконец, мы увидели группу солдат, перед которой шла группа солдат, ритмично бьющих в барабаны. На всю оставшуюся жизнь я запомнила этот ужасный звук в сочетании со страхом перед тем, что будет дальше. Ходили слухи, что приветствия часто заканчивались расстрелом, особенно поляков. Всю школу обыскали. Их безумно интересовало все, даже кухонная утварь, и они никак не могли понять, зачем дяде понадобилось ружьё. Так он терпеливо объяснял, что дичи в полесских лесах много и охота на них - своего рода развлечение. Конечно, все часы были конфискованы, уцелели только мамины часы, потому что это были женские "Докса". Конечно, было конфисковано охотничье оружие и многое другое, например, школьный глобус. Потом, собрав все данные от находившихся там людей, комендант отобрал восемь человек, включая моих папу и дядю, разумеется, всех поляков и представителей прежней администрации, и даже этого бедного студента, и солдатам было приказано конвоировать их в лес под винтовки.
Потом началось. Весь собравшийся народ поднял неописуемый крик. Рыдали младенцы, кричали дети, кричали другие мужики, а я просто онемела. Мама и тетя ужасно плакали, все думали, что все кончено. Тогда комендант спросил у людей, хорошие ли люди были арестованные, не причиняли ли они какого-либо вреда людям? Вся толпа хором закричала, что они порядочные, хорошие люди, не надо их обижать. Затем командир послал одного солдата, чтобы повернуть несчастную процессию назад.
Радость была велика, все женщины благодарили полководца, и в этом, наверное, смысл быть благотворителем. Хотя так было не всегда. В соседней деревне, которую освободили те же солдаты, они расстреляли директора школы и еще нескольких человек, а их дома сожгли. Ночью, со стороны этой деревни, в небе долго было видно зарево. Это был такой большой шок для всех нас, что мы долго не могли прийти в себя.
В селе были назначены новые власти, и в школе началось обучение на белорусском языке. Дядю, Зигмунта Веловейского, оставили директором школы, так как он прекрасно знал белорусский язык и из-за отсутствия новых педагогических кадров ему разрешили пока обучать детей на этом языке. У нас это не очень хорошо получалось.
Медленно, после этого сильного потрясения, всё начало возвращаться в норму. После школы я бегал с девчонками по деревне, а на речку меня не пускали. Соседи кормили нас, и я большую часть времени проводил в соседней хате. Когда ужин был подан, я вежливо хотел удалиться домой, но мне не разрешили. Мне дали деревянную ложку, вырезанную в виде небольшого ковшика, на конце которого был крючок для подвешивания, и я сел за стол со всей семьей моих соседей. На столе обычно стояла одна миска с пшеном или картошкой со шкварками, а в другой кислое или сладкое молоко. Медленно, не торопясь, еду перекладывали из одной миски в другую. Я дико наслаждалась этой едой, и на вкус она была не похожа ни на что другое, хотя дома меня считали привередливым в еде. Когда я рассказывал историю об этой еде дома, папа заламывал руки. Боже, это так негигиенично.
Все дети были в обуви из ивовой коры (лаптях), и я тоже захотела. Лапти мне сделали. Мне было не очень удобно в них, но я терпела изо всех сил.
Новые власти начали давить на родителей, предлагая сменить удостоверения личности на советские. Родители не хотели на это соглашаться и стали подумывать о возвращении домой. Это было не так просто. Границу время от времени открывали, но только на несколько часов, и никогда не знаешь, когда это произойдет. Так люди разбили лагерь на несколько дней на берегу Буга, а было уже холодно и наши родители не хотели подвергать нас таким неудобствам. Вот и решили перейти "зеленую границу" как раз ночью, крестьянин должен был перевезти нас через Буг на лодке. К сожалению, это тоже не сработало, потому что Ягудка в ту же ночь заболела, у неё поднялась температура. Так мы и остались в Велемичах без возможности вернуться домой. Конечно, нас все время записывали как желающих вернуться за Буг.
Жизнь текла медленно. Я ходила в школу, а после школы бегала с деревенскими ребятами. Однажды мы играли в сарае. Веселье заключалось в том, чтобы скатиться по сену с самого верха на гумно. Оно был довольно высоким, и я была немного напугана, но не могла этого показать. Так мы спускались один за другим, и я не заметила, что на моем пути встали вилы с зубьями вверх. Вот я и висела на этих вилах, при всем моем везении на пальто. Дети убежали, а я упала с вилами, и больше всего пострадало мое единственное пальто. Я ужасно боялась маму, ни в чем не признавалась, а когда выходила из дома, то всегда лицом к маме, чтобы она не видела эту огромную дыру. В любом случае, это был не единственный мой героический подвиг, к сожалению, их было гораздо больше.
Потихоньку готовились к зиме. Нужно было собирать дрова, чтобы отапливать дом зимой. К счастью, это не было проблемой, потому что вокруг были леса, а лесничий был хорошим другом моего дяди. Вот мы и пошли с дядей в дом лесника. Это была целая экспедиция, потому что дом лесничего располагался на хуторах в глубине леса. Хутора представляли собой луга среди лесов и болот, окруженные водой, так что добраться туда можно было только на лодке. В любом случае это было непросто, потому что очень легко было заблудиться в этом сплетении озер и ручьев. Это было увлекательное место для нас. Довольно мрачный высокорастущий лес словно погружен был в воду и болото. Много водоплавающих птиц и, конечно же, комаров. Время от времени появлялась поляна, поросшая сочной травой. Мы сели на две лодки, управляемые местными жителями, и посетили домик лесника. Мне там очень понравилось в этом огромном лесу с разными дикими животными, тем более что лесничий был поляком и у него была дочь моего возраста. Мы прекрасно провели время. При выезде было решено, что я должна остаться там на несколько дней, и все, кроме меня, отправились в обратный путь.
Новый друг показал мне все интересное в округе; огромный муравейник, нору ежа, еще мы играли с ручными оленями, которые жили в саду.
Полешуки пасли скот на этих лугах. Ранней весной скот загоняли туда и оставляли до поздней осени, и жили в шалашах. Беда со мной началась только ночью, когда волки стали подходить к дому и пронзительно выть. Я не знал, что это было, и я был очень напуган. Поездка закончился быстро. Отец и дядя приехали забрать меня на лодке, и я снова оказалась дома с родителями. Кстати, я уже скучала по ним.
К сожалению, эта счастливая жизнь длилась недолго. Уже в начале декабря стали ходить слухи о переселении поляков и неудобных для нового порядка людей куда-то в глубь России. Вскоре мы тоже оказались в списках «подлежащих депортации». К счастью, добрые люди, знакомые моего дяди всегда вовремя сообщали нам об опасности, и мы сбегали на хутора, чтобы переждать там несколько опасных дней. Иногда эти побеги были неудачными, но дважды они спасали нас от Сибири. Они были очень обременительны, особенно зимой, потому что нам приходилось ночевать в хижинах, но мы были в безопасности, потому что ни один чужой не осмелился бы войти в хижины.
Весна пришла, снег растаял, и только тогда мы поняли, почему у полесских хат такие высокие призьбы. Река и все ручьи вышли из берегов, и нас окружила вода. По земле ногами даже ходить было нельзя, поэтому для передвижения использовали только лодки, которые швартовались и подбирали пассажиров. К счастью, это длилось недолго и через несколько дней все нормализовалось. Вид, однако, был ошеломляющим, так как казалось, что хаты построены просто на воде.
Пасха пришла. Все мои друзья давно говорили о том, чтобы «бить яйца» возле церкви. Я должна была это увидеть. Так красиво одетая я пошла с ними на пасхальную службу в церковь. Я немного растерялась, потому что толком не знала, как себя вести, но друзья посоветовали мне делать все, что делают они, и все будет хорошо. Так и случилось. Я встала на колени, приложилась к кресту и, по-видимому, у меня это хорошо получилось, так как священник позже со смехом сообщил обо всем случившемся моему дяде. После службы все выбежали на площадку перед церковью, и она началась. Веселье заключалось в том, чтобы бить по яйцам, которые были освящены, и побеждал тот, чье яйцо уцелело и разбило яйцо соперника. Более крупные особи собирали целые мешки этих яиц-жертв. Я, конечно, тоже выиграла пару, но, думаю, мне дали выиграть специально, тем более, что все, и стар, и млад, веселились среди смеха и всеобщего веселья.
Дядя был отправлен на курсы во Львов и не смог защитить нас от депортации. Во всяком случае, домой он не вернулся и, «взятый» с того же курса, отправился прямо в Сибирь. Мы узнали об этом намного позже, когда другие вернулись с курсов. Вот и закончились счастливые деньки на Полесье, когда 29 июня 1940 года на рассвете в окна и двери нашей хаты застучали винтовки...
Сибирский эпизод
Этот грохот на рассвете заставил всю семью снова встать на ноги. В хату ворвались несколько мужчин, в том числе солдаты с винтовками, направленными прямо на нас. Среди них были представители НКВД и, конечно же, местных властей. Читали какое-то официальное письмо, в котором говорилось, что нас как «иностранцев» переселили в другие районы Советского Союза, не уточняя, конечно, куда. Сказали собираться быстро и только самое необходимое. Папа волновался и злился, мама была в слезах, ну и конечно же мы с сестрой кричали от ужаса происходящего. К счастью, мама не растерялась и начала собираться. Сопровождавший русских полешук следовал за мамой, как бы охраняя ее, помогал собираться и шептал: «Берите все, что есть, продукты тоже, все, даже кастрюли, потому что там, куда вы идете, ничего не будет». Конечно, родители знали, что нас ждет, но были благодарны за помощь и дельный совет. Упаковка прошла гладко, т.е. все, что можно было кинуть в какие-то контейнеры или просто завернуть в листы, сделав связки или просто завернутые в листы, образующие связки было собрано.
Тем временем под хатой собрались жители села. Бабы снова плакали, крестьяне неодобрительно качали головами. Все были в шоке и понимали, что нас там ждет с маленькими детьми. Они просили: «оставьте их, мы их накормим», но как только приговор был прочитан, пути назад уже не было. Со слезами местные совали какие-то свертки, в которых оказались продукты, и даже какие-то мелкие деньги (потому что большего позволить не могли). Вот так прощалась с нами деревня Велемичи, и только моя тетя не пришла попрощаться с нами. Наверное, она просто боялась за себя и свою семью.
Ciaputa, Barbara. Zapiski z tułaczki wojennej. Epizody z życia / B. Ciaputa. – Krakуw: Politechnika Krakowska im. Tadeusza Kościuszki, 2014. – 70 s.
