Руины модернизма

Модернизм чахнет. Энтузиазм Беньямина и Рэнд, находившийся некогда в положении интеллектуальной оппозиции, спустя десятилетия почти неоспариваемой эстетико-политической гегемонии, ставшей результатом его триумфа по обе стороны железного занавеса после ВМВ, стал совсем плоским. В то время наиболее яростные и упорные критики модернизма — Новые урбанисты, группировавшиеся вокруг фигур Леона Крира и Джеймса Говарда Канстлера и постулировавшие возвращение к классическим принципам архитектуры — на протяжении десятилетий оказывались неспособными расширить аудиторию своей критики, не так давно у них это получилось.

Эти раскольники форм оказались популяризованы новым поколением интернет-интеллектуалов, в число которых входят небольшие, но непропорционально влиятельные твиттер-аккаунты с тщательно подбираемым контентом, такие как «Гнев Гнона», и более популярные ютуберы, такие как Пол Джозеф Уотсон. Более того, подход Новых урбанистов достиг своей кульминации в нескольких добившихся широкого успеха проектах городской застройки Дорсета, Франкфурта и Потсдама, которые с тех пор успели стать cause célèbre традиционалистских Новых правых, жаждущих присоединить к своему политическому инакомыслию эстетическую альтернативу модернистскому статусу-кво.

Возвращение к нормальности, Постдам
Возвращение к нормальности, Постдам

Сколь очевидно подход Новых урбанистов к архитектуре обречён на популярность, столь же странно выглядит жёсткость реагирующей на них лево-либеральной критики. В конце концов, модернизм уже давно нельзя воспринимать в том виде, в котором его описывал Беньямин — в виде серьёзной критики буржуазной идеологии правящего класса. К настоящему моменту место элит конца девятнадцатого и начала двадцатого века заняла финансовая технократическая элита, которая давно научилась присваивать себе символы современного искусства и связывать свои инсайдерские сделки, тайные соглашения и коммунитарный непотизм с прозрачностью небоскрёбов и современных парламентов из стекла и стали.

Вульгарность международных финансовых грабителей-нуворишей, не считающих ничего домом и взращивающих ни с чем не сравнимую культурную и духовную стерильность, даже порождает ностальгию по старой аристократии и монархии. Несмотря на формально более жёстко зафиксированные социальные отношения, они хотя бы, по-видимому, создавали более приятные их внешние проявления, и таким образом формировали своего рода культурную иммунную систему против своих излишеств: верность высокой культуре и связи с местным сообществом, включающие в себя благотворительность в нём — вместо иронично-трешовой культуры, woke космополитизма и уклонения от налогов.

Защита модернистской архитектуры выглядит особенно удивительно: ни у чего не получится воплотить пространственную концентрацию капитала — предполагаемого врага левых — лучше, чем у небоскрёбов современных метрополисов. Современная интернационалистская застройка, кажется, куда лучше согласуется со всемогуществом и циклами моды ничем не ограниченных рынков, способствует пространственно-психологической изоляции её обитателей и иллюстрирует отношения «центр-периферия» современных зонированных городов. Более того, люди с радостью приветствуют визуальное загрязнение вездесущей рекламой, являющейся окнами в возвышенную красоту на фоне деморализации современного фасада — лишь бы не терпеть стерильную внешность и безвкусные поверхности современной архитектуры.

Шэньчжэнь, Китай
Шэньчжэнь, Китай

Таким образом, политически ангажированная поддержка современной архитектуры вслед за общим отсутствием народной любви к ней, выглядит ещё одним индикатором того, что современная преобладающая лево-либеральная политика находится в постоянном противоречии со своими фундаментальными предположениями, отказываясь от экономической и популистской доксы ради грубой социальной инженерии. Модернизм становится эстетикой индивидуалистской взаимозаменяемости и культурной бездомности. От этих феноменов нам стоит ожидать открытых границ и единого государства, свободного от местных традиций и культурной восприимчивости, которые могут показаться слишком рискованными и непредсказуемыми, свободного от устойчивых общественных конструкций, которые бы могли оказывать на них децентрализующее влияние.

Архитектурный декаданс

Возраст совершенно не судит послевоенную архитектуру, которая сейчас выглядит худшим и вездесущим вердиктом модернизма. Современные урбанисты могут сравнить несколько десятилетий различных модных модернистских стилей, объединённых лишь своей смехотворно рано устаревшей внешностью — от брутализма до блобитектуры с классической эстетической целостностью даже самых незамысловатых традиционных зданий. Хотя модернистские небоскрёбы и некогда впечатляли своими чистыми размером, дерзостью и обещаниями футуристического изобилия, некачественность и непривлекательность их эпохи становятся всё более очевидными.

Руины модернизма, image #3

Массовый туризм и резкое падение транзакционных издержек в коммуникации сделали их экзотичность частью повседневности для многих и превратили гламурный интернационалистский стиль во враждебную и отчуждающую силу банальности и стерильности. Будучи запятнанными бездушным сигналингом технократии и ускорившимся разложением публичного пространства, стекло и сталь из врагов секретов правящего класса превратились в символ проекта тотальной культурной уравниловки властной интернационалистской империи. Обещания раннего двадцатого столетия, ассоциирующиеся с культурной инженерией, обернулись антипатией к тому, что люди, созданные с чистого листа, без всяких корней в какой бы то ни было традиции, могут столь легко быть подверженными манипуляции современной пропагандой.

Культурное бессознательное Запада, более неспособное как-то улучшить грубые гиперболизированные версии современного городского дизайна, которые мы можем увидеть в Китае, Индии и на Арабском полуострове, давно отмежевалось от своего создания. На фоне максимального территориального расширения модернистского стиля, искусства и дизайна в самые отдалённые дома мелкой буржуазии и возникающего по всему миру среднего класса, апатия, вызванная их единообразием и уродством, становится непреодолимой и начинает вновь вдохновлять авангардное стремление выделиться.

Великая археологическая интернет-машина уже начала неумолимо откапывать сокровища западной эстетической истории, переоткрывать и переоценивать традиции и авангардные движения, оказавшиеся маргинализированными в двадцатом столетии, в своём процессе уничтожения широко распространённых взглядов об истории как линейном прогрессе.
Руины модернизма, image #4

Мейнстрим, являющийся упорным и затвердевшим блоком, кажется, ещё и близко не нашёл антидота к потенциально готовой разрастись до угрожающих размеров прогрессии к культурно особенному, ретро-консервативному и отчётливо локальному. Она кажется неизбежной: во время заселения будущего техно-детерминистической анти-утопией, загородной местности — расползающимися пригородами, воображения — поддающимся количественной оценке и обусловленным социальными сетями миметическим желанием, прошлое становится единственным выходом, обещанием безграничных просторов, которые можно понемногу захватывать и колонизировать, и в которые можно сбежать от уродства настоящего. Этому мощному стремлению противодействует угрюмый модернистский стиль, целью существования которого была борьба с эстетической связностью городов девятнадцатого столетия и сопровождающей их однородной буржуазной традицией — эти враги уже давно перестали существовать. Без угнетающей силы индивидуализм и анти-традиционализм модернизма, сформированного вокруг отрицания, превратились в уродливую и аморфную истерию, раскручивающуюся вокруг пустоты.

«Восточный Берлин был невероятно уродливым, …и запах знаменитого бензина ГДР также был не очень приятным. ГДР плохо пахла. Я как-то сказал, что упадок был вызван недостатком эстетики…»
Руины модернизма, image #5

Нам стоит воспринимать комментарии немецкого министра как напоминание о потенциальном влиянии уродства на легитимность режима. Новые урбанисты посеяли зёрна сдвига в эстетико-политическом восприятии, который уже неумолимо разрастается, принимая форму стремления выделиться, подкреплённого вердиктом народа, и это может оказаться фатальным для любого политического движения, которое бы попыталось противостоять этому сдвигу. Эта находящаяся на подъёме культурная сила может казаться нам банальной и невинной сменой вкусов, однако она всё же подразумевает свои глубокие политические и культурные выводы.

И в вопросах вкуса обсуждениям нет места. Вкус — это итог и призма, сквозь которую мы всё чаще воспринимаем безразмерные и асимметричные здания из стекла и стали, разрушительные и навязчивые скульптуры современного искусства в центрах наших городов, с той же эмоциональной отдалённостью и тихим ужасом, что и Plattenbauen — как руины провалившегося политического эксперимента и останки общественного порядка, который необходимо преодолеть.

Перевод — NRx, редакция — XI Неизвестный
Great&Sovereign

Руины модернизма, image #6
994 views·43 shares