«Спор о благосостоянии населения в Российской Империи: часть II»
Часть I
С. Нефёдов — обычный псевдоисторик
Я считаю, что нам сейчас надо определиться в разных концепциях революции. Первая концепция – неомальтузианская, основная на уравнении Ферхюльста, которая затем трансформировалась в теорию демографического цикла. Вторая концепция – классическая мальтузианская, подход Мальтуса. Третья – структурно-демографическая концепция Турчина, которая берёт в расчет неомальтузианскую концепцию и ещё теорию перепроизводства элит.
Разница между неомальтузианской теорией и мальтузианской заключается в том, что первая теория основывается на теории демографического цикла, согласно которой происходят последовательные фазы и заканчивается цикл голодом и революцией, а вторая лишена этой теории, и представляет из себя просто концепцию согласно которой скорость роста населения обгоняет предложение продовольствия.
Здесь и происходит главный порок концепции Нефёдова. Он использует разные концепции для анализа причин революции. То он использует неомальтузианскую концепцию, то мальтузианскую, то поддерживает структурно-демографическую концепцию П. Турчина, то развивает последнюю в разрыве от идей Турчина.
Историк Цирель предлагает нам анализировать структурно-демографическую теорию в трактовке С. Нефёдова. Она появляется путем добавления к неомальтузианской теории такие явления, как модернизация, колонизация новых земель и прочие. Мы согласимся с Цирелем и начнём анализировать структурно-демографическую теорию в трактовке С. Нефёдова.
Согласно Нефедову в конце XIX в. и начале XX в. проходила последняя стадия демографического цикла в котором вообще не должно рости население, поскольку оно должно находиться в состоянии равновесия (смертность компенсируется ростом из-за чего отсутствует быстрый рост) и переходит затем к отрицательному росту. Однако в то время рост населения был крайне большим. Даже в самый голодный год (1892 г.) население увеличилось на 0,5%. Таким образом мальтузианское правило не действует на позднюю Российскую Империю.
Ответ на это возражение Нефёдов решает не давать, а вспомнить упрек его Мироновым в марксизме вызвал в нем бурю эмоций и ответь он решился. В ответ на обвинение в марксизме Нефедов иронично задаёт риторический вопрос: «а что, не было ни крестьянских волнений, ни голодовок, ни недоимок, не было обезземеливания, социального расслоения, истощения почвы? Все это придумали марксисты-ленинцы с целью совершить октябрьский переворот?» Потом же он утверждает, что «это банальная истина, которую можно найти в десятках немарксистских работ - от книг лидера кадетов А. А. Кауфмана до вполне официальных Материалов высочайше утвержденной 16 ноября 1901 года Комиссии по исследованию вопроса о движении с 1861 г. по 1900 г. благосостояния сельского населения...».
Нужно понимать, что автор этих слов не приводит конкретные данные, лишь констатирует данные из старой работы Миронова, что по своей сути весьма глупо, автор мог поменять свое мнение. В целом весь ответ Нефёдова это жалкая попытка доказать что он не марксист.
Справедливо отмечает М. Давыдов: «…я никогда не предполагал, в частности, что увижу «живую» иллюстрацию к работе К. Ф. Головина «Мужик без прогресса или прогресс без мужика?»... О возможности существования такого гибрида народничества и марксизма, как текст Нефедова, я, по бедности воображения, и думать не мог. А если учесть, что он инфицирован еще и мальтузианством…».
В целом же давайте попробуем абстрагироваться от софистики Нефедова и его попыток оправдать себя, и зададимся вопросом: насколько остро вопросы голодовок, недоимок и социального расслоения стояли в Российской Империи (миф об обезземеливании мы разбирали в прошлой части)?
Тезис o быстром увеличении неравенства в пореформенное время и чрезвычайно высоком его уровне в начале ХХ в. не подтверждается эмпирически. На самом деле степень неравенства среди крестьянства на рубеже XIX–XX вв., если ее оценивать коэффициентом Джини, по доходу на человека, была невысокой — 0,133–0,206 (Б. Миронов «Благосостояние населения и революции в Российской Империи», С. 597).
Часто наличие недоимок рассматривается исследователями в качестве аргумента тяжёлого положения податного населения. Однако это — ненадежный критерий. Недоимки являлись обязательным спутником крестьянской и мещанской жизни XVIII — начала ХХ в. по простой причине: крестьяне и мещане не торопились платить подати даже тогда, когда они располагали средствами для этого. Почти всегда новый монарх при вступлении на престол полностью или в значительной степени прощал накопившиеся долги, о чем население прекрасно знало, поэтому они и не стремились расплачиваться с недоимками. Так же наличие недоимок препятствовало повышению налогов и повинностей, так как всегда выдвигалось налогоплательщиками как доказательство напряженности их средств и, самое важное, принималось властями во внимание.
Теперь мы подходим к самой важной части данной статьи – голоду. Думаю, каждый слышал высказывания о вечно голодной, замученной Российской Империи, где люди не то чтобы страдали от недоедания, а вообще сотнями тысяч умирали от голода. Это популярный миф требует развенчания.
Здесь можно привести мнение русского агронома А. Ермолова: «Согласно сообщению всех опрошенных мною земских деятелей, представителей Красного Креста, членов местной врачебной администрации, — если уже не верить чинам администрации общей, — ни одного случая смерти непосредственно от голода, от полного отсутствия всякой пищи, не говоря уже про случаи самоубийств или убийств детей из-за голода, не было констатировано ни разу и нигде» (А. Ермолов «Наши неурожаи», Т. 1, С. 408-412).
Е. Белокуров, специально изучавший борьбу с неурожаем в 1911–1912 гг., пришел к выводу о том, что «продовольственная кампания 1911–1912 гг. была весьма успешной. Несмотря на значительный масштаб неурожая 1911 г., показатели смертности и заболеваемости населения как в России в целом, так и непосредственно в пострадавших губерниях практически не увеличились» (Е. Белокуров «Наша продовольственная компания», С. 119).
Все данные о голоде в основном основаны на газетах которые часто брезгали подобными мифами. С декабря 1911 г. в СМИ стали «появляться телеграммы о случаях смерти от недоедания, а также о самоубийствах, вызванных голодом, и, наконец, было сообщено о распродаже голодными крестьянами детей киргизам. По сообщениям этим производились самые тщательные проверки не только местным губернским начальством, но проверялись они и при командировках на места чинов центральных учреждений, на которых возлагались особые поручения по продовольственному делу. Все эти сообщения оказались неверными.
В ноябре и особенно в декабре 1911 г. число газетных сообщений с информацией и суждениями о ходе продовольственной кампании и положении дел на местах резко возросло, и «во многих из этих корреспонденций положение продовольственного дела представлялось в извращенном виде». Преемник П. А. Столыпина, Макаров, «признавая вполне естественным проявляемый обществом интерес к вопросам такой огромной важности», решил, что «правительство не может, тем не менее, мириться с допускаемым при этом некоторыми органами печати искажениями истины и обязано принимать меры против вовлечения читающей публики в заблуждение сообщениями неверных данных по вопросу столь выдающегося значения». МВД решило бороться с фальсификациями и начало внимательно следить за ходом освещения продовольственной кампании в печати. В январе 1912 г. Управлением сельской продовольственной части МВД было сделано 52 сообщения и опровержения, в феврале — 39, в марте — 31 и в апреле — 22 (М. Давыдов «Двадцать лет до Великой войны: модернизация Витте-Столыпина», С. 137).
Что бы ни предпринимало правительство, газеты были недовольны — шла ли речь об организации общественных работ для многих тысяч людей (в эту кампанию они развернулись в несравненно более широком масштабе, чем прежде) или о рытье канав вокруг поселков в Тургайской области. Не было буквально ни одной правительственной меры, которая не была бы опорочена, или — в лучшем случае — не объявлена сомнительной.
А теперь переходим к ещё одной важной теме в дискуссии. А именно так называемая подмена данных об фураже и потреблении со стороны Миронова. Шум по поводу занижения Мироновым потребности зерна на фураж не имеет под собой никакого основания; это — лишь дымовая завеса, способ увести дискуссию в сторону. С точки зрения суммарной потребности в зерновых и картофеле на питание и фураж, не имеет никакого значения — объединять ли фураж с продовольствием (как сделано в первом издании «Благосостояния») или считать его отдельно (как сделано во 2-м издании): от перемены мест слагаемого сумма (всей потребности в зерновых и картофеле) не изменяется.
Поскольку потребность в фуражном зерне заняла центральное место в дискуссии, расскажу о происхождении опечатки относительно нормы фуража, допущенной в 1-м издании книги. Рассчитывая потребность населения в хлебе, экономисты первой половины XIX в., как правило, объединяли две части, предназначенные на питание и фураж, вместе по двум соображениям. С одной стороны, лошадь имелась практически в каждом крестьянском хозяйстве и у многих горожан, т.е. являлась как бы членом семьи, с другой — даже приблизительные сведения о численности скота и о потребности в фуражном зерне до середины XIX в. отсутствовали. Зерно, оставляемое на питание и фураж, было удобнее (для счета) объединять и выражать в пудах на душу населения — на это уходило 287 кг. Этой традиции последовал Миронов.
Крестьянам полагалось ежегодно вносить в запасные хлебные магазины полпуда, или около 8 кг ржи; некоторое количество зерна шло на корм птице и другому скоту, кроме лошадей, — на это Миронов положил ориентировочно 10 кг. Всего на питание и фураж получалось 305 (287 + 18) кг на душу населения в год. В таблицах по оценке потребления хлеба и картофеля (табл. VI.8 и VI. 12) именно эта цифра (305 кг) и указывалась как норма хлеба и фуража на душу населения. Но, кроме общей цифры 305 кг, в итоговых таблицах дифференцировано зерно на питание и фураж, но сделано неправильно: в таблицах записано 287 кг как зерно на питание, 18 кг — как зерно на фураж, хотя следовало записать — 237 кг на питание, 50 кг на фураж и 18 кг на корм птице и в запасные хлебные магазины. К сожалению, примечание к этим двум таблицам, объясняющее эти расчеты, при подготовке рукописи к печати было случайно удалено. И хотя вся потребность в зерне на питание и фураж осталась неизменной — 305 кг, отдельные составляющие оказались записанными неправильно. Б. Миронов сообщил об этом на своем персональном сайте и признал в 1-м ответе А. Островскому. Однако находчивый С. Нефёдов истолковал это по-другому: как «грубейшие ошибки» — и сильно анонимно порезвился в своем журнале на LiveJournal.
Такую несостоятельную во всех отношениях статью Нефёдов защитил как докторскую диссертацию. Этот горе-историк ещё и набрался «смелости» упрекать М. Давыдова, опубликовавшего превосходные работы, основанные на огромной массе статистических источников, впервые вводимых в научный оборот, в том, что у него якобы недостаточно опубликованных работ для докторской степени и профессорского звания, соответственно его аргументы можно не учитывать. Такова логика великого мальтузианца-марксиста С. Нефёдова.
Н. Розов и П. Турчин
После небольшой полемики между С. Нефедовым и Б. Мирононым желающих вставить свои пять копеек значительно увеличилось. И в основном эти люди являются критиками Б. Миронова, пытаясь доказать несостоятельность его аргументов. В этой части мы рассмотрим критику Н. Розова. Сразу же хочу сказать, что по итогу прочтения его работы я пришел к выводу, что этот "критик" вообще ничего понял, а его опус представляет из себя не имеющую отношения к дискуссии заметку.
Розов является сторонником логического эмпиризма К. Поппера и К. Гемпеля. Он говорит о том, что у Б. Миронова и С. Нефёдова есть разные группы данных которые в равной мере можно назвать достоверными, несмотря на то, что данные последнего были полностью оспорены. Он предлагает два подхода к поиску истины: эмпирический подход (проверка корректности расчетов, критика данных, поиск новых сведений) и концептуальный (уточнение понятий и данных по мере задавания вопросов «о чем говорят эти данные?», «как данные связаны между собой?» и т.п.).
Автор заметки сам признаёт, что мало чего знает о клиометрии, исторической статистики, корреляции и прочем, поэтому он решает использовать концептуальный подход, когда буквально два абзаца назад говорил, ссылаясь на Поппера, что подобный концептуальный анализ не имеет большого значения.
Н. Розов считает, что дабы определить общее состояние Российской Империи надо ввести термин "продовольственный потенциал". Он обозначает им уровень обеспеченности населения угодьями, уровнем сельскохозяйственных технологий и прочего. Он вводит переменные для этого продовольственного потенциала: высокий, средний и низкий. Он считает, что экосоциальные циклы неразрывно связаны с продовольственным потенциалом. А что из себя представляет экосоциальный цикл? Экосоциальные циклы представляют собой ситуации где в стране происходят колебания предложения продовольствия и спроса на него. Экосоциальные циклы состоят из трёх фаз: фаза роста (рост продовольственного предложения при низком спросе на продовольствие), фаза сжатия (начинается рост спроса на продовольствие при уменьшающимся предложении продовольствия), фаза эскалации кризиса (спрос на продовольствия значительно превышает предложение продовольствия).
Продовольственный потенциал это лишь одна из моделей структурно-демографической теории. Существует еще одна модель – учёт распределения ресурсов в структуре «государство — элита — народ». Для того, чтобы охватить единым знаменателем взаимоотношения вышеуказанной структуры Розов вводит переменную «ресурсный баланс». Общая идея этой модели проста: перекос в распределении ресурсов нарушает этот баланс и может вызывать ресурсный дефицит.
Для государства ресурсный дефицит проявляется в большом государственном долге, пустой казне и прочем. Исходя из такого дефицита следуют мятежи, растет преступность и бедность, увеличивается недовольство. Для народа дефицит проявляется в принудительной эксплуатации, отсутствия перспектив и вертикальной мобильности. Элита же редко терпит ресурсный дефицит. Розов предлагает ввести две переменные для обозначения полюсов ресурсного баланса: верхний (высокий уровень баланса, достаточность ресурсов у государства и народа) и нижний (низкий уровень баланса, острый дефицит у государства и народа).
Совместив переменную продовольственного потенциала с переменной ресурсного баланса мы получаем параметрическое пространство. И тут мы сделаем отступление и подумаем. Можно ли совместить продовольственный потенциал и ресурсный баланс в единую концепцию? А ведь именно это Розов и предлагает: «совместим основные переменные, выделенные в структурно-демографической теории: продовольственный потенциал и ресурсный баланс». Нетрудно догадаться, что при совмещении этих двух переменных мы получим невероятно сложную агрегированную переменную. Неясно, можно ли рассчитывать ее численно. Возможно ли привести к общему знаменателю цены, основные продукты питания, количество и структуру населения, уровень технологического развития и множество-множество других факторов, которые менялись очень часто? Вероятно что нет, и ввод грубых переменных (по типу высокого, низкого, среднего продовольственного потенциала) не спасает положение.
Таким образом последующие применение так называемых тактов (ещё одних грубых переменных которые ввел Н. Розов, например, есть такт "стагнация", такт "кризис" и прочие) не применимы на практике. Продовольственный потенциал и ресурсный баланс, в данном случае, всего лишь абстракции не применимые к реальности. Розов и его последователи так и не смогли построить уравнение или систему уравнений, отвечающих на вопрос, когда наступает та или иная фаза демографического цикла или на какой стадии в данный момент находится социум. По большей части дело ограничивается предположениями и допущениями. И неудивительно. Для построения и тестирования теории продовольственного потенциала и ресурсной базы нужны статистические данные в форме динамического ряда о численности населения, демографических процессах, емкости экологической ниши способности той или иной территории производить продукты питания), о возможности той или иной технологии производить продукты, о потреблении продуктов питания и т.п . Большинства таких данных просто не было даже в XX в., поскольку они не собирались.
Ещё одним критиком Миронова является П. Турчин. Он считает, что С. Нефёдов называет себя сторонником структурно-демографической теории, но на деле мальтузианец. Турчин так же считает, что мальтузианство и структурно-демографическая теория (СДТ) — разные концепции. Как он утверждает, с самого начала Дж. Голдстоун провел различие между структурно-демографической теорией и, как Голдстоун выразился, грубым мальтузианством. В отличии от мальтузианства СДТ предполагает, что обнищание народа не единственный фактор который ведёт к революции.
Имеет место быть и другой фактор — перепроизводство элит. Он появляется при росте числа элит за счёт воспроизводства и увеличения семейств элит. В какой-то момент численность элит превышает допустимую норму (экологическую нишу), что в свою очередь вызывает рост конкуренции внутри элит. Конкуренция внутри элит ведёт к дроблению власти и фрагментации этой самой элиты. Элиту перестаёт устраивать власть и она склона к революционной деятельности, что и произошло, по мнению Турчина, в Российской Империи.
Однако применительно к русским революциям начала XX в. эта концепция оказывается неадекватной. Данные об изменении численности привилегированных страт (дворянства, духовенства, купечества и почетных граждан) не подтверждают эту гипотезу: доля любой привилегированной группы в населении страны в 1719–1913 гг. уменьшалась, естественно, сократилась и суммарная их доля — с 4,6 до 2,5%, в том числе в пореформенное время, 1858–1913 гг., — с 3,2 до 2,5% (Б. Миронов «Благосостояние населения и революции в Российской Империи, С. 645-655).
М. Давыдов, Л. Гринин и С. Цирель
С. Цирель, на мой взгляд, правильно вскрыл слабые места построений С. Нефедова, подверг сокрушительной критике некорректное применение структурно-демографической концепции к анализу развития России и убедительно показал, что концепция не работает в российских реалиях XVII - начала XX в. «Российский демографический цикл XVII-XIX вв. кардинально отличается от циклов, известных в истории».
Попытка С. Нефедова учесть теорию модернизации фактически означают признание неспособности структурно-демографической концепции дать удовлетворительное объяснение принципиальных событий новой истории России, ибо «модернизация при любом понимании ее содержания становится более важным фактором демографического процесса, чем мальтузианское правило. Теория модернизация, даже в ее марксистском изводе, лучше объясняет революционные события, чем структурно-демографическая концепция».
С. В. Цирель правильно заметил, что «на экспорт шла в основном пшеница, слишком дорогая для российской бедноты и заведомо производимая в количествах, превосходящих спрос на внутреннем рынке». Однако следует учесть, что и потребление «дорогой» пшеницы на душу населения с 1886-1890 гг. по 1911-1913 гг. увеличилось в 3,4 раза (с 1,3 пуд. до 4,3 пуд. в год). Возрастание доли пшеницы в потреблении зерновых и картофеля с 12,3% до 27,3% безусловно свидетельствовало о повышении уровня жизни и качества питания всего населения в целом.
В лице М. Давыдова - единственного профессионального историка-русиста, участвующего в дискуссии - тезис о позитивной динамике российского сельского хозяйства и уровня жизни крестьянства получил сильную поддержку. Критика построений С. Нефедова и приводимые аргументы в пользу отсутствия мальтузианского кризиса в пореформенной России весьма убедительны и его нарекания на небрежность в ссылках и некорректность расчетов справедливы.
Корректность статистических расчетов М. А. Давыдова, доказывающих, что голодный экспорт в условиях рыночной экономики - нонсенс, не вызывают сомнений. Против идеи «голодного» экспорта приводились данные из первой части статьи.
Л. Гринин, эксперт полностью разделяет концепцию согласно которой уровень жизни в позднеимперской России повышался и главную причину революции не следует искать в экзистенциальном кризисе подвергнув всесторонней критике построение С. А. Нефедова и косвенно П. В. Турчина, разделяющего взгляды последнего, Л. Гринин заключает: «В России не было типичного классического мальтузианского структурно-демографического кризиса, характерного для позднеаграрных стран... В России была уже крупная промышленность и зрелое государство. Структурно-демографическая теория, вопреки тому, что говорит П. В. Турчин, не объясняет в достаточной мере эти ситуации».
Интересное соображение Л. Гринина («часто революции происходили именно в период некоторого повышения уровня жизни населения») подтверждается примером Великой французской революции, свершившейся при отсутствии чрезмерной эксплуатации и обнищания населения.
