Аристоклея ономастики, или Как на самом деле звали Платона
Дион Хриcостом, «Троянская речь в защиту того, что Илион взят не был»
2.3.1 от 23.4.2026
Благодарности: подписчики-цари царей: Fabulous Bill, подписчики-басилеи: Mikhail Nikorich, Аркадий Гонорий, подписчики-эвпатриды: Алексей, Anton Shamray, почётные упоминания: vladimir dmitrenko, Дмитрий Булычев, froman11, Shellir
Не так важно, кто заведёт разговор об одном из самых известных философов, Платоне — будет ли это поверхностно интересующийся любомудрием или же, напротив, активный современный последователь учения Академии — в любом случае такой почти наверняка выдаст в процессе ряд глубоко сомнительных фактов биографии великого афинянина. По крайней мере, именно это я наблюдал, когда иные проводили ликбез или презентовали Платона для ещё каких-либо целей: немногие из их числа смогли отказать себе в удовольствии упомянуть, что-де на самом деле автора знаменитых диалогов при рождении нарекли иначе, «Аристокл», тогда как «Платон» — лишь прозвище.
Действительно, факт этот в случае неискушённой публики ощущается, что называется, «жареным» — т.е. неожиданным и громким, заставляющим поверить, что вы только что прикоснулась к своего рода инсайду. Отсюда производится впечатление, что раз уж рассказчику известны даже такие нюансы платоновской биографии, то уж в остальном, касающимся философа, он будет ещё более подкован — и сим достоин всяческого доверия.
Однако учитывая, что в действительности это представление об имени Платона является заблуждением, тот, кто продолжает его бездумно приводить, не утруждая себя его критической проверкой, говорит о совсем противоположном. А именно — о самом глубоком и законченном его дилетантизме того, кто её привёл; его нежелании, а то и неумении совершать факт-чекинг, отделять зёрна от плевел, — и, собственно, всём прочем, что отсюда следует.
Подписывайтесь на «Эллинистику» ВК, в Телеграм и в особенности на Бусти.
Мы же поступим иначе, для чего займёмся критикой источников — дисциплиной, непростые отношения которой с массовыми представлениями прежде уже рассматривались. Как известно, представления о той или иной исторической реалии существуют не сами по себе, но образуются на основании толкования свидетельств из иных эпох, которые могут весьма расходиться. Критический подход уже два века подряд без устали переворачивает вверх дном целый ряд привычных нам представлений об Античности — в чём постоянный читатель «Эллинистики» не раз имел возможность убедиться. В частности, в обзоре судов за неверие в Афинах раскрывается, что академическое представление на их счёт веками придерживалось представлений, не выдерживающих никакой критики. Все они основывались на мнениях авторов, живших много позднее соответствующих событий, о которых они, в свою очередь, черпали сведения чаще всего из жёлтой прессы своего времени; в лучшем случае то были псевдоисторические романы, чью художественную выдумку ничтоже сумняшеся принимали за достовернейший факт.
То же, пишет Л. Я. Жмудь (1994: 49–50), касается и ранних пифагорейцев, чей «образ … так и не был до конца очищен от множества поздних напластований, аккумулированных в сочинениях их неопифагорейских эпигонов». Речь идёт о Ямвлихе и Порфирии, живших в III–IV вв. н.э., на тысячу лет позднее Пифагора, тогда как сведения куда более близких к событиям по времени IV–III в. до н.э. Аристоксена и Дикеарха дают совсем иную картину. Соответственно «уже в XIX в. эти поздние биографии никто полностью не воспринимал всерьез и ругать Ямвлиха стало едва ли не ученой традицией». Впрочем, замечает Жмудь, к достоинствам «Жизни Пифагора» Порфирия «нужно отнести то, что здесь, как правило, называются источники» — ведь «кажется очевидным, что поздние компиляции ценны как источники … лишь в тех сравнительно немногих случаях, когда передаваемые ими сведения восходят к авторам [более-менее современным событиям]», и потому их, ныне утерянных, возможно кое-как восстановить.
Схоже обстоят дела и в случае нашего расследование. Так, если попытаться установить, от кого в исходят сведения, касающиеся прозвища Платона, то в первую очередь мы выйдем на Диогена Лаэртского, компилятора II–III вв. н.э., чья репутация как источника оставляет желать лучшего, при этом с Платоном его разделяет свыше 600 лет. Некоторые убеждены, что упоминавшуюся критику здесь можно и закончить; разумеется, это далеко не так, и совершенно недостаточно просто обругать этого Диогена, отметя его сведения как поздние и сомнительные, после чего довольными разойтись. В отличие от многих коллег, он никогда не выдумывает ничего из головы, а кроме того, всегда, когда может, старается указать, на кого ссылается — из чего следует, что далее нам следует присмотреться уже к ним. Прежде чем это сделать, однако, следует заметить, что есть и другие авторы, помимо Лаэрция, которые сообщают о произвище Платона: они отличаются тем, что жили ещё позже и обращаются с имеющими сведениями ещё менее добросовестно.
Когда Диоген утверждает, что на самом деле Платона звали Аристокл, он замечает, что первое имя было на самом деле прозвищем, означающим «Широкий», и было дано философу, соответственно, за ширину — однако, чего именно, мнения расходятся. На этот счёт он приводит целых три версии: за ширину груди/лба/стиля письма. Все те же версии известны Олимпиодору (Olymp. In Alcib. II.36–43), жившему в VI в., и анонимному автору сочинения ок. VII в. под названием Prolegomena (Anon. Proleg. I.14–8, II.28–30).
Прочие же авторы ограничиваются несколькими версиями или же вовсе не называют ни одной. Последним образом поступает философ II в. н.э. Секст Эмпирик (Sex. Emp. Adv. math. I.258), а также Аммоний (Ammon. De interp. CAG 4.5:20.18–9), живший в IV–V вв., Прокл (Procl. in Crat prooem. XVI.123) в V, и Стефаний (Steph. De interp. CAG 18.3:9.29–32) в VI–VII.
То, что причиной прозвища могла быть широта лба, судя по всему, впервые предположил некий Неанф из Кизика в IV–III вв. до н.э., таким образом, живший спустя чуть более 100 лет после Платона. Он приводится как источник Диогеном (D.L. III.4), но на чём изначально основывается, остаётся неясным. Впрочем, отмечает А. Свифт Риджинос (Swift Riginos 1976: 36), этого достаточно хотя бы для того, чтобы сделать вывод о том, что «легенда о смене имени уже бытовала в то время», в ранний эллинизм, а вовсе не является, например, полной выдумкой авторов Поздней Античности. Олимпиодор и аноним, в свою очередь, ни на кого не указывают, но версию эту также упоминают.
Другой вероятно причиной указывали широту платоновой груди. С этим связан отдельный момент: в то время как Дикеарх утверждает лишь, что Платон по молодости выступал борцом на Истмийских играх (fr. 40 Wehrli), «позднейшая неправдоподобная традиция», пишет А. И. Зайцев (2000: 163), «развила эти сведения вплоть до победы в Олимпийских и Немейских играх». Тут он говорит о всё том же Олимпиодоре (Olymp. Vit. Pl. 6), лично выдумавшим этот «факт» спустя практически 1100 лет после того, как преставился тот, к кому он относится. Подобного себе даже Лаэрций не позволил, упомянув только слова надёжного Дикеарха. Такой вот яркий пример исторического сплетничества: это как если бы мы с вами сейчас раздули какой-нибудь факт биографии князя Игоря в нечто прежде неслыханное, а потом ещё 1600 лет спустя им, настоявшимся, бы уже щеголяли «знатоки».
То, что Платон «прежде звался Аристоклом, по имени деда», как сообщает Диоген, «пишет Александр в „Преемствах“» (D.L. III.4). Речь идёт об Александре Полигисторе, авторе I в. до н.э. или более 400 лет после Платона; известно, что ему был присущ особый интерес к именам и анекдотам. Как утверждает этот Александр, философ «занимался гимнастикой у борца Аристона из Аргоса — от него он и получил имя Платон („Широкий“) за свое крепкое сложение».
Олимпиодор повторяет всё то же, не обеспокоившись, однако, ссылкой на источник мнения, — и этого «чудного» принципа придерживаются, увы, и все остальные. Зато он добавляет, что «имя это он получил за то, что тело его было необычайно широким в двух местах — в груди и во лбу; это видно и по его статуям, которые стоят повсюду и изображают его именно таким», таким образом, смешав эту и предыдущую версии в одну: так любят поступать многие и поныне, отчаянно пытаясь примирить противоречия источников так, чтобы никто из них не оказался неправым. Версию эту также можно наблюдать у Сенеки (Sen. Ep. 58.30) в I в., Апулея (Apul. De dog. Plat I.1) во II, Сервия (Serv. in Verg. Aen. VI.668) в IV–V вв., и Цеца (Tzetz. Chit. XI.854–9) в XII.
Наконец, последнюю причину, говорит Лаэртский, сообщают «некоторые (ἔνιοι)», которые «полагают, что он так прозван за широту своего слова» (D.L. III.4). Здесь даже уже и ему неизвестно, кто именно так думает, это явно совсем молва. Вот и Олимпиодор называет лишь «иных», которые полагают причиной «широкий, разливистый, пространный … слог», а аноним, написавший Prolegomena, кроме того, выбирает эту причину как истинную, не спеша, впрочем, указать для того мотива. Пишет об этом и византийская энциклопедия X в. Суда (Suidas s.v. Πλάτων).
Как заметил уже без малого сто лет назад Дж. Нотопулос (Notopolous 1939: 135), все три версии восходят так или иначе к александрийским биографам. Их в своё время вдохновил пример предшественников: перипатетиков и отцов-основателей жанра биографии как явления, всё тех же Аристоксена и Дикеарха, а также Евдема. В то же время если последние отличаются невероятной добросовестностью, — так, Жмудь (2002: 31) пишет, что «по своему материалу и подходам к науке они весьма близки к тому, что можно ожидать от серьезного историко-научного труда Нового времени» — то эпигоны уже ничуть не могут похвастаться ничем подобным, отличаясь крайней испорченностью. Согласно Нотопулосу, александрийская биография в качестве материала чаще пользовалась «анекдотами, слухами, апокрифами и легендами», нежели чем-либо иным, а те «нередко были [лишь] продуктами воображения» (1939: 137). Её заботила больше пикантность истории, скандальность её, а соотношение состряпанного с реальным положением дел беспокоило совсем не в первую очередь.
В частности, ей присущ нарочитый «интерес ко внешности персоналий», в которой биография всегда пыталась увидеть нечто большее, это — её «важная и проговариваемая особенность» (Ibid.). То же неравнодушие она испытывала и в отношении имён, так что этим двум близким чертам было трудно не сойтись в страстном тандеме. Здесь мы наблюдаем весьма характерную особенность эпохи эллинизма с присущей ей одержимостью всякими сомнительными практиками, столь контрастирующую с сугубой рациональностью предшествующих архаики и классики.
Вопрос: «Что в имени…?» их всех интересовал, таким образом, вовсе не потому, что они стремились установить научный факт, но из мистических соображений. Логическим апофеозом тут следует считать мнение Оригена, который был убеждён, в том, что «магия не во всех отношениях представляет из себя пустое занятие, как о ней думают последователи Эпикура и Аристотеля», отчего «мы смело можем сказать, что … имена, которые еврейское предание хранит с большим уважением … если они изрекаются в надлежащем и свойственном им порядке и последовательности, имеют особенную силу» (Orig. C. Cels. I.24).
Кроме того, уже в «Кратиле» того же Платона имеется спор о том, что такое на самом деле есть имя. Например, персонаж-эпоним, последователь Гераклита, утверждает, что существуют такие доподлинные имена, которые присущи вещам от природы; им могут не соответствовать те, которые используются нами. У софиста Продика на этот счёт было подробное исследование, с которым, однако, Сократ ознакомиться не сумел, поскольку оно находилось на высших тирах Бусти соответствующий урок стоил 50 драхм; в результате он ограничился тем, который был стоимостью лишь в одну. Впрочем, вероятно, оно было близко к мнению Гермогена, которого «ни разу … не убедили, будто правильность имени есть что-то другое, нежели договор и соглашение», считающего, что «имя никому не врождено от природы» — как общепринято считать и в наши дни (Plat. Crat. 383a–4d).
Что касается собственно имени Πλάτων, то оно, замечает Нотопулос, «в силу знаменитости своего носителя, стало объектом этимологического интереса уже вскоре после смерти своего носителя» (Ibid. 138). Похоже, что этим вопросом занялся уже Тимон в IV–III вв., известный тем, что именно от него исходят другие подобные разбираемому заблуждения, причём некоторые из них прежде считались самыми характерными особенностями тех личностей или сообществ, в отношении которых сообщались. В их число входит представление о якобы общности среди пифагорейцев имущества; в пользу этого нет никаких доказательств, кроме слов Тимона, но много возражений.
Весьма маловероятно, что «Аристокл» мог получить своё «прозвище» из-за слога, поскольку он именуется Платоном уже в одном из наиболее ранних своих трудов, «Апологии Сократа» (Pl. Apol. 34a). Тогда ему было всего лишь 28 лет, а значит, и не могло быть времени для того, чтобы прославиться своими сочинениями, тогда его ещё никто не знал. Ergo, «он именовался Платоном ещё до того, а связь имени со славой представляет собой интерпретацию post eventum», отмечает Нотопулос (1939: 139–40).
Что же касается других объяснений, то по ним сильно бьёт эпиграфическая традиция. Из Inscriptiones Graecae следует, что в Афинах именем «Платон» было названо в разное время не менее 31 человека, и ещё 24 — в других частях Греции. При этом 16 из числа первых были современниками или почти таковыми нашего философа, а значит, не могли быть названы вслед за ним. Это огромное количество, уверен исследователь, «говорит о том, что имя Πλάτων было распространённым … и, следовательно, [является] … не прозвищем, обозначающим некое особое свойство, но обычным афинским именем» (Ibid. 140–5).
Поскольку греки не создавали имён вслед за прозвищами, Πλάτων было бы таковым и для всех прочих носителей этого имени, однако тогда они не были бы так записаны в найденных списках. В Афинах, продолжает Нотопулос, ребёнок получал своё имя от отца или иного главы семьи, согласно Аристофану, в ходе церемонии δεκάτη, на десятый день после своего рождения. Имя утверждалось во время празднества Апатурий (Άπατούρια) в конце года, когда ребёнок окончательно принимался во фратрию и заносился в списки дема (Ar. Av. 494, 922). Из этого следует, собственно, что «имя „Платон“ философ получил при рождении, а не позднее в жизни, когда проявились те его „широкие“ особенности, которые дали основания для клички».
Осталось объяснить, почему традиция полагает подлинным именем философа «Аристокл». Сама она утверждает, что так он был называн в честь деда — и действительно, по-видимому, имя для детей чаще всего таким образом и находили. Однако же его могли назвать и в честь отца, а также друга семьи, местности или славного события. В данном случае, похоже, у отца философа, Аристона, имелся некий друг по имени Платон.
В то же время составление произвищ как афинянами, так и прочими греками того времени, хорошо известно. Так, Демосфена его вечный соперник Эсхин обзывал «Баталом» (Βάταλος), что означало в одно и то же время «заика» и «распутник» (Aeschin. In Tim. 139). Поэт и оратор Дионисий, по Эвстафию, был позван «Медным» (Χαλκοῦς) за то, что поспособствовал принятию афинянами медной монеты (Eustath. ad Il. XXI.393). Наконец, как следует из Суды, поэта Тисия именовали «Стесихором» (Στησίχορος), поскольку он первым устроил хор из тех, кто играл на лирах (Suidas s.v. Στησίχορος). Однако, отмечает Нотопулос, «во всех этих случаях мы не найдём имён, аналогичным этим прозвищам в афинской [и иной греческой] проспографике, тогда как „Платон“ обнаруживается там более 50 раз» (1939: 142). В общем, подытоживает Свифт Риджинос (1976: 38), «не существует причин полагать, что это было не подлинное имя, которым назвал Платона его отец».
Всё то же всё касается, к слову, отца ботаники, которого, как утверждает Диоген, «звали … Тиртам, Теофрастом же его наименовал Аристотель за его божественную речь» (D.L. V.2.39). Эта выдумка ещё более нелепа, ведь имя Θεόφραστος, встречающееся в эпиграфике 13 раз, совсем уж очевидно этимологически (Notopolous 141) и построено по типичной манере индоевропейцев.
БИБЛИОГРАФИЯ
Сокращения античных авторов приводятся по OCD и LCJ.
J. Notopoulos, “The Name of Plato,” Classical Philology, v. 34, n. 2 (apr. 1939), pp. 135–145
Л. Я. Жмудь, Наука, философия и религия в раннем пифагореизме, СПб.: ВГК, «Алетейя», 1994
Л. Я. Жмудь, Зарождение истории науки в античности, СПб: Изд. РХГИ, 2002
А. И. Зайцев, Культурный переворот в Древней Греции VIII-V вв. до н.э., Филфак СПбГУ, 2001